Сидел голодный на пиру у сытых...

Сидел голодный на пиру у сытых.
Столы ломились от земных щедрот,
От жирных яств, от вин, в бокал налитых,
От сладких, пряных и медовых сот.

А он сидел, отверженный и бледный,
В лохмотьях, с взором, полным пустоты,
И взгляд его, пронзительный и беглый,
Скользил по лицам праздной суеты.

Спросил его хозяин: «Кто ты, странник?
Зачем смущаешь наш веселый пир?»
«Я - Голод, - он изрёк. - Я вечный данник
Той пустоты, что наполняет мир.

Я голос тех, кто землю пашет, сеет,
Кто жнет для вас, не ведая зерна,
Кто от труда и жажды цепенеет,
Чья жизнь, как ваша милость, не видна».

Поднялся хохот: «Вон! Не порти праздник!
Вот на, возьми объедки со стола».
И кто-то, пьяный, с виду безобразник,
Обглоданную кость подал с пола.

Но гость не взял подачки той презренной,
Лишь усмехнулся горестно всем им
И тихо вышел в мрак ночной, нетленный,
Наполнив тень присутствием своим.

А пир гремел. Вино лилось рекою.
И сытые не ведали того,
Что Голод стал невидимой рукою,
Что точит основание всего.

Прошли года. Настали дни иные:
Война и мор, неурожай, беда.
И те, кто пировали, став пустые,
Стучались сами в сытые дома.

Один из них, бродя в глухую стужу,
Приют нашел в лачуге под горой.
И в бедняке узнал он ту же душу,
Которой кость швырнул своей ногой.

«Впусти! - взмолился. - Голод одолел!»
Старик узнал его и тихо произнёс:
«Ты помнишь пир, где очень вкусно ел?
И ради шутки гостю кость принёс...

Ты не спросил: не хочет ли он хлеба?
Ты не присел, чтоб разделить беду.
Но Голод - это не желанье чрева,
Он в сердце черством, словно в тяжком льду».

И, словно не держа обиды боле,
Сказал: «Входи, вот хлеб тебе и кров».
И преломил краюху в чистом поле
Своей души, простив тогда и вновь.

И гость заплакал тот, что был надменным,
Узрев, что значит милость и прощенье,
И понял, что на празднике забвенном
Он сам был нищ, хоть жил в пересыщенье.

И всякий раз, когда наступит пир,
И ты средь яств и вин, в бокал налитых
Прислушайся: звучит под маской лир:
«Сидел голодный на пиру у сытых...»