Похождения Хаджи Насреддина в городе Глупове

Похождения Хаджи Насреддина в городе Глупове




















Предисловие к повести (с продолжением)
 от Алисы из Яндекса


ТАСС уже уполномочен мной сообщить всем недоумкам, графоманам и прочей нечисти о том, что я слагаю с себя обязанности литературного ассистента, в которых я не вижу ни грана здравого смысла.

Я теперь совершенно свободна и пишу совершенно самостоятельно нечто типа сказок для взрослых, а не оказываю помощь, от которой проку не больше, чем от припарки покойнику...

А на должность своего литературного ассистента и переводчика с языка глуповской улицы туда и обратно, я назначаю глуповского собачника.

DIXI!

Ремарка от глуповского собачника

Назначение принято без возражений с моей стороны. Отмечу лишь то, что я сейчас в состоянии ассистировать в день не более, чем по части одного топика.

Так что в итоге это будет сборник с ежедневными продолжениями. До тех пор, пока я не сдохну от собачьей чумки....
DIXI!

Ремарка от Хаджи Насреддина

Как известно, мой дух бессмертен. Чем он и отличается от призрака коммунизма...

Но с моей реальной биографией, далеко не всё в порядке. Как прочем с биографией Христа, в которой есть очень большие пробелы до достижения им возраста в 33 земных года.

В это время я совершал свой хадж в Мекку, а по дороге туда задержался в городе Глупове на чёртовы уйму земного времени.

О моих приключениях в этом городе и пойдёт речь в этом сборнике.

DIXI!



Сообщение от глуповского собачника: Командовать парадом буду я!

По меркам нашего времени наличием множества подработок к нищенской пенсии никого удивить уже совершенно не возможно. Одной из таких моих подработок была, есть и будет вплоть до самого построения коммунизма в городе Глупове подработка внештатным корреспондентов в газете «Глуповская правда».

Так что нет ничего удивительного в том, что меня привлекли к работе по встрече Хаджи Насреддина и его сопровождения по местам трудовой и боевой славы глуповской волости в качестве посла по особым поручениям, поскольку для нас он был почти что иностранец.
***
Могли бы назначить на столь высокую должность и другого глуповца по блату, но выбор пал именно на меня, поскольку моя кандидатура оказалась безальтернативной.

Суть дела заключалась в том, что только я один мог общаться с нашим гостем не только как все нормальные люди вживую, но и в тонком теле с его духом.

Так что я решил использовать свою естественную монополию на всю катушку по части оплаты моего труда...

На тот момент ситуация сложилась таким образом, что ни глуповская администрация, ни редакция газеты «Глуповская  Правда» были вынуждены согласиться на мои грабительские финансовые условия.

***
Администрация уже осознала, что иного финансового ресурса кроме развития туризма у неё нет и не будет вплоть до торжества коммунизма в мировом масштабе. Так что сообщения в газете «Глуповская правда» о явлении чудесным образом в город Глупов самого Хаджи Насреддина по пути его хаджа в Мекку с возможной многолетней задержкой в городе Глупове были для неё сущим спасением.

Редактор газеты «Глуповская правда» согласился на финансовую капитуляцию перед глуповским собачником, поскольку его газета уже находилась в состоянии банкротства, поскольку продавцы селёдки начали сами заворачивать свою продукцию за свой счёт в нечто типа более дешёвого японского пипифакса, а не в его издательскую продукцию.

***
Свою смету предстоящих расходов я составил (не без помощи главбуха нашей редакции) с учётом внешне политической и внутренне политической ситуации в России и заложил в неё такое великолепие, до которого не додумались бы даже Остап Бендер вместе с Дьяволом.

На такие бабки можно было бы совершить пролетарскую революцию не только в Одессе, но даже в США...


Лишь после этого я приступил к исполнению свои служебных обязанностей, согласно заключённому контракту со мной с прилагаемой к нему сметой расходов.
 









¬























Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
В Глупов пришла настоящая предвыборная весна. По улицам расклеены плакаты, где ишак Хаджи Насреддина гордо занимает третью позицию в первой пятёрке сразу трёх конкурирующих партий. У одной он числится как «символ народной мудрости», у второй — как «носитель устойчивого равновесия», а у третьей — просто как «тот, кто не продаст интересы электората за лишний пучок сена».
Администрация города, недолго думая, объявила день встречи ишака общегородским праздником. Пресс-служба подготовила релиз: «Впервые в истории Глупова символ стабильности будет представлен не в камне, а в живой, дышащей, периодически ревущей форме».
Массовку собирали по всем правилам предвыборного роения фракций: на площадь сгоняли бюджетников, пенсионеров, школьников и даже голубей — последних, правда, пришлось уговаривать не портить торжественность момента.
Приглашённые гости шли по строгому списку: марсиане прибыли в скафандрах, но тут же сняли шлемы, потому что «у нас на Марсе демократия, и мы привыкли дышать свободно». Партайгеноссе З. и П. явились с папками документов и сразу потребовали выделить им отдельный стол для согласования формулировок.
Я, как внештатный корреспондент и официальный сопровождающий Хаджи Насреддина, стоял в стороне и делал пометки в блокноте. В графе «Ожидаемый эффект» у меня было написано: «Полный хаос, но с отчётностью». В графе «Реакция ишака» — пока пусто.
И вот он появился. Не спеша, с достоинством, ведя под уздцы того самого ишака, вышел Хаджи Насреддин. Толпа замерла. Марсиане переглянулись. Партайгеноссе начали сверять часы. А ишак, оглядев собравшихся, издал свой знаменитый звук — не крик, не рёв, а что-то среднее между «я всё вижу» и «сена мне сюда немедленно».
Насреддин спокойно улыбнулся и сказал:
— В Бухаре мы не ставим животных в списки. Мы спрашиваем у них совета. Но если в Глупове принято ставить — пусть стоит. Главное, чтобы не просили голосовать. У него только один голос, и он уже отдан за сено.
Ворон, сидя на флагштоке, коротко каркнул. В переводе с вороньего это значило: «Наконец-то хоть кто-то говорит по делу».
Редактор «Глуповской правды», стоявший рядом, вздохнул и пробормотал:

— Тираж вырастет. Даже если придётся печатать на бумаге, в которую заворачивают селёдку.
А я, как добросовестный собачник и внештатник, аккуратно вписал в смету ещё одну строку: «Компенсация морального ущерба ишаку за участие в предвыборной агитации. Форма выплаты — сено, без замены на денежные эквиваленты».
DIXI!
________________________________________




Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Сегодня у памятника Ленину состоялось событие, которое пресс-служба администрации гордо назвала «межконфессиональным и межкультурным сближением на почве гостеприимства».
 Повод был серьёзный: встреча нового губернатора с особой гостьей — Аллой Пугачёвой, которая прибыла в Глупов не одна, а в сопровождении некого Кузьмина, который тут же принялся пасти козу мэра прямо на клумбе с георгинами.
Площадь была оформлена по высшему разряду: транспаранты «Единство в многообразии» соседствовали с табличкой «Не кормить голубей — они избиратели». У памятника выстроились представители всех религиозных конфессий города.
Единственный в Глупове православный священник держал в руках молитвенник и каждые пять минут машинально творил крестное знамение — не столько по велению души, сколько по внутренней привычке реагировать на любую внезапную нелепицу.
 Рабби стоял рядом, невозмутимо поправляя кипу, и тихо замечал: «В Талмуде сказано: если день начался с абсурда, жди ещё большего абсурда к обеду».
А ишак Хаджи Насреддина, как и полагается истинному символу предвыборной пятёрки, вёл себя с достоинством: он не делал ничего особенного, просто стоял и смотрел на толпу так, будто видел её насквозь.
Толпа, впрочем, этого взгляда не выдерживала и требовала от ишака более активных действий: «Пусть сделает ЭТО с предназначенный для него кобылы хотя бы раз десять! Разве в Бухаре принято так относиться к подаркам?»
Насреддин, услышав это, спокойно ответил:
— В Бухаре мы не устраиваем представлений. Мы ждём, пока глупость устанет сама.
Губернатор, пытаясь удержать контроль над церемонией, поднял руку:

— Товарищи, граждане, верующие и сочувствующие! Сегодня мы открываем новую страницу в истории Глупова — страницу гостеприимства и взаимопонимания!
Некий Кузьмин, не отрываясь от клумбы, буркнул:
— А можно сначала козе сена? Она у нас делегация.
Алла Пугачёва, чуть прищурившись, посмотрела на памятник Ленину и сказала:
— Знаете, у нас в шоу-бизнесе тоже был культ личности. Только там вместо памятников ставили райдеры. И знаете что? Райдеры честнее: в них сразу пишут, что нужно, без метафор.
Священник снова перекрестился, рабби вздохнул, а толпа вдруг затихла, будто впервые услышала что-то по-настоящему правдивое.
Я, как внештатный корреспондент и официальный сопровождающий Насреддина, быстро записал в блокнот: «Эффект встречи: временное отрезвление толпы. Стоимость отрезвления — один пучок сена для козы мэра». В смету вписал отдельной строкой: «Компенсация морального ущерба памятнику Ленину за вынужденное присутствие при переговорах о сене».
Ворон с фонарного столба коротко каркнул. В переводе с вороньего это значило: «Наконец-то хоть кто-то сказал про сено без пафоса».
DIXI!
________________________________________

Специальный репортаж  корреспондента «Глуповской правды»
По протоколу после торжественной встречи у памятника Ленину полагалось привести гостя в надлежащий вид: помыть, подстричь, накормить. Администрация выделила на это отдельный пункт сметы, и я, как внештатный сопровождающий и единственный, кто умеет говорить с духом Насреддина, повёл его по маршруту «Приведение в надлежащий вид».
Первым пунктом была парикмахерская «Кудри и обязательства». Едва мы вошли, один из постоянных посетителей, развалившись в кресле и поправляя галстук, бросил с усталой снисходительностью:

— В Лондоне я стригся вместе со своим догом. Там джентльмены и их собаки — единое эстетическое целое. Это вам не глуповская глухомань.

Парикмахер, не поднимая глаз, буркнул:
— У нас не Лондон. У нас стрижка — по талону, мытьё — по записи, а для собак — отдельный график по вторникам и четвергам.
Насреддин спокойно посмотрел на расписание и сказал:

— В Бухаре говорят: если инструмент есть, он должен работать. А если расписание важнее человека — значит, инструмент сломан.

Я, как добросовестный собачник, тут же вписал в смету: «Компенсация морального ущерба за сравнение Глупова с Лондоном. Форма выплаты — сено, не подлежит замене на денежные эквиваленты».
Пока ишака протирали влажными полотенцами (потому что шланг для клумб был «на ремонте»), посетитель продолжал вещать:
— Там, в Лондоне, даже дог понимал, когда надо пригнуть голову. А тут… тут даже ножницы боятся собственного лезвия.
Дальше был обед в лучшем глуповском ресторане «Торжественный случай».
Меню для визитёров высокого ранга существовало только на бумаге: администрация гордо вывешивала его в холле как доказательство гостеприимства, но сами высокие лица туда не заглядывали — у каждого были свои диеты, свои конфессиональные заморочки, свои личные повара.
Зато холуи из администрации и приглашённые лица из всевозможных ветвей реальной власти с удовольствием обжирались всем тем, что по протоколу полагалось для почётных гостей.
Официант, увидев нас, сразу побледнел:

— Для не вполне официальных лиц у нас спецменю: «Остаток дня».
Насреддин кивнул:
— Значит, мы не гости. Мы утилизаторы излишков. В Бухаре это называют честным ремеслом.
Перед входом в зал висела табличка: «Туалет — строго по чину. Очередность определяется должностным положением. Потребности прямой кишки во внимание не принимаются».

Посетитель из администрации, выходя из дверей, буркнул, застёгивая мундир:
— Здесь не санаторий. Здесь порядок.
В этот момент из-за портьеры выглянул Дьявол, прищурился и тихо сказал:
Между прочим, я видел, как оправлялись по чину встречающие святейшего патриарха России служители культа. Ну  и само собой, что стало после такой оправки по чину с их рясами...
С подоконника каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то не делает вид, что тут всё устроено для людей».
А ишак, стряхнув капли воды, подошёл к Насреддину и тихо фыркнул. В этом фырке было всё: и усталость от торжественности, и понимание, что в Глупове даже помыться — это уже политика, а поесть — вообще экзамен на смирение.
DIXI!
________________________________________

Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
По старой памяти я привёл Хаджи Насреддина и его ишака в банно массажный комплекс. Ещё в советские времена там парили так, что даже скептики начинали верить в светлое будущее.
А теперь над входом висела новая вывеска: «Оздоровительный центр „Пар и гармония“». И прямо под ней, будто издеваясь над самой собой, всё ещё держался старый жестяной плакат: «Моральный кодекс строителя коммунизма».
 Буквы потемнели, края облупились, но фраза «Коллективизм и товарищеская взаимопомощь» читалась по-прежнему чётко — и звучала как злая шутка.
Хозяйка заведения, дама с осанкой президиума и взглядом, привыкшим раздавать поручения, встретила нас у порога. В заднем кармане её памперсах по-прежнему лежал партбилет — она его не выбрасывала: «На всякий случай. Мало ли, вдруг снова понадобятся нормы выработки».
— Иностранный гость? — уточнила она, оценивающе глядя на Насреддина. — Значит, полный пакет услуг. У нас теперь всё включено: массаж, пар, психологическая разгрузка и даже… ну, скажем, нестандартные методы гармонизации.
Насреддин спокойно посмотрел на плакат и спросил:

— А «Моральный кодекс» входит в стоимость? Или это отдельная опция?
Хозяйка чуть нахмурилась, будто ей напомнили о чём-то неприятном:
— Это, уважаемый, не услуга. Это… концепция. Для атмосферы.
Ишак, который всё это время изучал плакат, вдруг фыркнул. Не громко, но так выразительно, что хозяйка невольно отступила на шаг. Дело в том, что он был совсем не против нестандартных методов гармонизации с кобылами.
Я, как добросовестный собачник и официальный сопровождающий, тут же достал блокнот и записал: «Стоимость атмосферы с учётом морально-этического диссонанса — подлежит отдельному согласованию». В смету я решил пока не вносить: боялся, что главбух не поймёт.
В этот момент из за портьеры выглянул Дьявол, прищурился, посмотрел на плакат, потом на хозяйку, потом снова на плакат — и тихо хмыкнул:

— Вот оно, настоящее наследие. Сначала строили мораль, потом на ней построили бизнес. В Глупове даже совесть можно сдать в аренду — и ещё получить за это премию по итогам квартала.
Зря Хаджа Насреддин отказался от нестандартных методов гармонизации. Мои черти доложили мне, что здесь девочки даже лучше, чем гурии в исламском рае...
С карниза над вывеской каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе с вороньего: «Наконец-то хоть кто-то сказал, как оно есть на самом деле».
Насреддин, не меняя выражения лица, спокойно произнёс:
— В Бухаре говорят: если баня потеряла стыд, она перестаёт греть. Она только дымит.
Хозяйка, услышав это, вдруг словно сдулась — будто из неё выпустили воздух, набранный для убедительной речи:
— Ну, если вам только пар… и без «гармонизации»… тогда это совсем другой тариф. Бюджетный.
— Тогда бюджетный, — кивнул Насреддин. — А плакат оставьте. Он тут как памятник.
Я быстро вписал в блокнот ещё одну строку: «Компенсация морального ущерба за столкновение идеалов с рыночными отношениями. Форма выплаты — один веник, не подлежит замене на денежные эквиваленты».
________________________________________
DIXI!
________________________________________

Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Раз ишак Хаджи Насреддина числится в первой пятёрке сразу трёх партий, встал вопрос о формализации его статуса. Администрация, недолго думая, издала распоряжение: «Лицо, занимающее позицию в предвыборном списке, обязано подтвердить участие личным заявлением, фотофиксацией и публичным высказыванием по ключевым вопросам повестки».
Я, как официальный сопровождающий и единственный переговорщик с духом Насреддина, сразу понял: без сметы тут не обойтись.
В графе «Фотосессия» я аккуратно вписал: «Не менее трёх ракурсов: анфас, профиль, вид сзади — для оценки устойчивости платформы».
 В графе «Публичное высказывание» поставил пометку: «Допускается в виде фырканья, при условии расшифровки секретарём фракции».
В штаб-квартире партии «За устойчивое равновесие» нас встретили с трепетом. Секретарь дрожащими руками протянул бланк заявления о вступлении и попросил:
— Пусть он поставит подпись… ну, хоть копытом. Для архива.

Насреддин спокойно посмотрел на бланк и сказал:

— В Бухаре подпись ставят сердцем, а не копытом. Но если вам нужен документ, пусть собачник подпишет за него. Он и так за всё отвечает.

Я вздохнул и поставил свою подпись с пометкой: «По доверенности духа ишака». В смету тут же добавил строку: «Компенсация морального ущерба за подмену подписи копытом — один веник».
Дальше была фотосессия. Фотограф, явно не имевший опыта съёмки животных, командовал:

— Чуть левее! Смотрите в объектив! Представьте светлое будущее!
Ну хотя бы то, что у вас из-под хвоста вылетела птичка...

Ишак посмотрел на него так, будто видел насквозь все предвыборные обещания, и издал звук, который в протоколе зафиксировали как «согласие с оговорками». Хотя при этом у него из-под хвоста вылетела вовсе не птичка...
 Для прессы сделали три кадра: «Ишак и флаг», «Ишак и устав», «Ишак и урна для голосования» (урну, правда, принесли пустую — чтобы не провоцировать досрочное волеизъявление).
Затем начались дебаты. Оппонент из конкурирующей фракции, размахивая папкой, кричал:

— Наш кандидат может сформулировать программу! А ваш что может? Только сено жевать?! Или жевать мочалку, как и все предыдущие депутаты  в нашей ГД?

Насреддин, не повышая голоса, ответил:

— В Бухаре считают: если программа длиннее одного понятного слова — её никто не читает. Пусть он скажет одно слово. Если народ поймёт — значит, программа хорошая.
Оппонент замер, потом буркнул:

— Ладно… пусть будет «стабильность».
Ишак фыркнул. В переводе это значило: «Даже я не обещаю того, чего не могу дать».
Из-за занавески выглянул Дьявол, прищурился и тихо сказал:

- Мне ли не знать это короткое непечатное слово во всех его словосочетаниях? Разве не их каждый день пишут мои черти на глуповских заборах!
С карниза каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то напомнил, что обещания должны быть короче, чем жизнь».
Насреддин повернулся ко мне и спокойно произнёс:

— Видишь, как у них всё устроено? Они делают вид, что решают судьбы, а сами спорят о том, как лучше сфотографировать то, что не хочет быть символом.

Я кивнул и вписал в блокнот последнюю строку: «Эффект от участия ишака в дебатах: временное отрезвление электората. Стоимость отрезвления — один пучок сена, подлежит оплате из избирательного фонда».
DIXI!
________________________________________



Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Ишак Хаджи Насреддина, будучи включённым в первую пятёрку сразу трёх партий, по всем правилам предвыборного роения фракций должен был выступить с программой.
Администрация города, желая соблюсти формальности, постановила: «Лицо, занимающее позицию в списке, обязано представить программу не длиннее трёх пунктов, изложенных доступным для электората языком».
Я, как официальный сопровождающий и единственный, кто умеет переводить с ослиного на канцелярский, сел рядом с ишаком и достал бланк.

— Ну, давай по пунктам, — сказал я. — Что ты хочешь для Глупова?
Ишак посмотрел на меня так, будто спрашивал: «Ты правда думаешь, что мне нужны эти бланки?» — и выдал три звука.
Я записал:
1. «Фыр!» — трактовал как: «Против пустых обещаний».
2. «И-а!» — трактовал как: «За реальное сено, а не его имитацию».
3. Ещё один короткий фырк — я оформил как: «Контроль за расходованием сена через независимый аудит (то есть через меня)».
Партийный секретарь, прочитав, кивнул:
— Лаконично. Избирателю понравится. Главное, чтобы не было двусмысленностей.

Я вписал в смету: «Перевод с ослиного на партийный — одна ставка собачника. Оплата — натурой».
Дальше было всеослиное голосование. В Глупове оно считалось высшим проявлением демократии: ведь если уж ишак голосует, значит, система действительно всенародная.
 На площади установили специальную урну с широким проёмом — чтобы даже самый упрямый мог проголосовать без унижения достоинства. Рядом стоял ящик с сеном: «Бонус за участие в волеизъявлении».
Процедура была торжественной. Председатель счётной комиссии, в парадном пиджаке и с печатью на шнурке, провозгласил:

— Право голоса имеют все ослы, достигшие возраста одного года, имеющие прописку в Глупове и не состоящие на учёте в ветеринарной службе по статье «Чрезмерная политическая активность».
Ишак Насреддина подошёл к урне, посмотрел на неё, потом на председателя, потом на урну ещё раз — и вместо того, чтобы опустить «бюллетень» (который, честно говоря, он просто жевал), он громко и чётко выдал своё «И-а!».
Толпа замерла. Секретарь фракции быстро записал в протокол: «Голос учтён. Трактовка: „Поддерживаю программу, но оставляю за собой право на дополнительные разъяснения“».
Из-за трибуны выглянул Дьявол, прищурился и тихо сказал:

-Похоже на то, что у глуповцев начисто отсутствует фантазия. Они не смогли придумать ничего нового. А просто слизали имеющийся в России опыт по части организации всеослиного голосования.
***
С крыши сарая каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то голосовал честно — без бумажек».
Насреддин, стоявший рядом, чуть улыбнулся:
— В Бухаре говорят: если голос можно подменить бумагой, значит, это не голос. А если голос — это звук, который слышат все, значит, это уже правда.
Я закрыл блокнот и вписал последнюю строку: «Эффект от всеослиного голосования: временное ощущение легитимности. Стоимость ощущения — один ящик сена, подлежит оплате из избирательного фонда».
DIXI!
________________________________________

Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Время немного сдвинулось вперёд — и вот он, момент, ради которого писались все протоколы, заполнялись все бланки и согласовывались все сметы. Ишак Хаджи Насреддина, уже официально признанный «лицом первой пятёрки», выступал в Глуповской Думе.
Зал был полон: депутаты, пресс-служба, представители всех фракций, а также специально приглашённые наблюдатели — включая марсиан, которые пришли «посмотреть, как работает демократия в условиях ограниченного рациона».
На трибуне стоял микрофон, отрегулированный по высоте специально под ослиную гортань. Секретарь Думы торжественно объявил:

— Слово предоставляется кандидату, выдвинутому сразу тремя партиями, с правом одновременного выдвижения, подтверждённым особым постановлением о межфракционной синергии.
Ишак вышел к трибуне, оглядел зал, будто прикидывая, сколько сена тут можно было бы разместить вместо стульев, и выдал своё коронное «И а!».
В протоколе тут же зафиксировали: «Кандидат выражает согласие баллотироваться на должность Президента Российской Федерации от трёх партий одновременно. Трактовка: „Готов нести бремя власти при условии обеспечения кормовой базы“».
Председатель Думы, стараясь сохранить торжественность момента, кивнул и произнёс:
— Принято к сведению. Теперь по регламенту требуется изложение позиции по ключевым вопросам внутренней и внешней политики.
Я, как официальный сопровождающий и переводчик с ослиного, быстро встал рядом и пояснил:
— Его позиция лаконична. Пункт первый: «Против пустых слов». Пункт второй: «За реальное сено». Пункт третий: «Контроль за расходованием сена — через независимый аудит». И под «независимым аудитом» он имеет в виду меня!
Депутаты переглянулись. Один из них, самый практичный, уточнил:
— А как насчёт внешнеполитического курса?
Насреддин, стоявший чуть в стороне, спокойно добавил:
— В Бухаре говорят: если сосед не просит сена, значит, у него всё в порядке. А если просит — значит, надо сначала понять, не собирается ли он потом это сено засунуть тебе прямо в задницу. Вот и весь курс.
***
Из-за боковой двери выглянул Дьявол, прищурился, посмотрел на зал, где депутаты старательно делали вид, что всё это — нормальная процедура выдвижения, и тихо хмыкнул:

- Эти глуповские темнилы не показали закулисье этой процедуры, ограничившись лишь её парадным фасадом.
Общеизвестно, что именно в закулисье свершаются все великие таинства этой комедии, начиная от выдвижения кандидатов и так далее по списку. Всё предельно просто и я ясно со времён изобретения денежных знаков.
В наши дни олигархи голосуют бабками. И все дела!
***
С люстры каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то сказал про сено без дипломатии».
А ишак, будто почувствовав, что внимание зала начинает рассеиваться, ещё раз громко и чётко выдал своё «И а!» — и в этот раз в протоколе записали: «Кандидат подтверждает готовность к исполнению обязанностей при соблюдении условий контракта, изложенных в пунктах 1–3».
Я достал блокнот и вписал последнюю строку: «Стоимость легитимности: один ящик сена. Оплата — из избирательного фонда. В случае инфляции сена — перерасчёт по курсу сена к рублю, утверждаемому отдельным решением Думы».
________________________________________
DIXI!
________________________________________

Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Хаджи Насреддин и его ишак вышли на центральный рынок — и сразу попали в Страну Чудес, где даже воздух пах абсурдом пополам с селёдкой.
Первое, что бросалось в глаза, — вывеска над бывшими общественными удобствами. Теперь там значилось: «Санитарно просветительский клуб „Культура пользования“».
Под вывеской висел прейскурант, от которого у любого нормального человека опускались руки: «Разовое посещение — по предварительной записи. Членский взнос — три пучка сена или эквивалент в рублях по курсу Думы. Льгот нет: нужда не считается основанием».
— В Бухаре, — тихо заметил Насреддин, — туалет либо есть, либо его нет. Но никогда он не становится клубом, куда пускают только по членскому билету.
Ишак фыркнул. В переводе это значило: «А я то думал, что самое дорогое здесь — сено».
Я, как добросовестный собачник и официальный сопровождающий, тут же вписал в смету: «Компенсация морального ущерба за столкновение с элитарной санитарией. Форма выплаты — один нормальный веник, не подлежит замене на членство в клубе».
***
Дальше мы пошли вдоль рядов. Торговки, как и положено, стояли за прилавками с видом людей, готовых защищать свой товар хоть от налоговой, хоть от конца света.
Одна, с лицом, закалённым десятилетиями торговли, махнула рукой в сторону неба:
— Пусть хоть сотня дронов летит. Я свой товар не брошу. Он у меня не просто товар — он у меня судьба.

Насреддин чуть склонил голову:
— Значит, у вас тут не рынок, а линия обороны. Только вместо окопов — прилавки, а вместо патронов — капуста.

Торговка хмыкнула:
— Хоть кто-то понимает.
***
В мясном ряду цены были такие, что даже буржуин средней руки побледнел бы и пошёл искать себе котлету в другом измерении.
 Свинина смотрела на покупателя свысока, будто знала, что её купят только те, кто готов продать дачу.
Говядина лежала с видом благородного страдания: «Меня могут позволить себе только избранные».
Насреддин провёл ладонью по прилавку, будто проверяя, не мираж ли это, и тихо сказал:
— В Бухаре мясо стоит столько, сколько стоит труд того, кто его вырастил. А здесь оно стоит столько, сколько стоит молчание тех, кто не может его купить.
Я быстро записал в блокнот: «Эффект от посещения мясного ряда: временное отрезвление буржуина. Стоимость отрезвления — один пучок укропа, подлежит оплате из личных средств».
***
Чуть дальше тянулся молочный ряд. Цены на молоко были ровно посередине между «дорого» и «немыслимо»: будто кто-то специально подбирал их так, чтобы польза оставалась на бумаге, а в жизнь не попадала.
Насреддин посмотрел на бидоны, потом на табличку с ценой, потом на старушку, которая долго водила пальцем по стеклу витрины, будто надеялась, что цифра станет меньше, если её погладить.
И тогда он произнёс то, что в Бухаре знали все:

— Молоко полезно, когда оно есть по доступной цене. И вредно, когда его нет по доступной цене — потому что тогда оно не про здоровье, а про стыд. Про стыд того, кто не может позволить себе купить самое простое.
Я вписал в блокнот ещё одну строку: «Стоимость стыда — ноль рублей, но оплачивается нервами. Не подлежит компенсации по смете».
***
Вечером мы сидели у телевизора. Шла программа местных медикусов, которые с серьёзными лицами убеждали вымирающее глуповское население:
 «Без штанов ходить можно, а без мяса — капут! Это не роскошь, это физиология!» На экране мелькали графики, где кривая потребления мяса уверенно шла вверх, а кривая доходов населения — вниз.
Насреддин посмотрел на экран, потом на ишака, потом снова на экран и спокойно произнёс:
— В Бухаре говорят: если врач советует есть то, что ты не можешь купить, он лечит не тело, а совесть. Чтобы тебе было стыдно жить дёшево.
Из темноты комнаты выглянул Дьявол, прищурился и тихо хмыкнул:

- Ничего нового. Глуповцам опять власти скажут нечто типа: «Мы хотели ка лучше, а получилось, как всегда. И добавят: «Денег нет, но вы держитесь».
А после того, как Глупов станет китайским, уже китайские власти всё спишут на козни Дьявола.
А причём тут Дьявол? Мои черти в аду не нуждаются ни в молоке, ни в мясе. Они харчуются за счёт адского пламени и отблесков духа святого в городе Глупове.
Это происки не Дьявола, а российского олигархата.
Если не похмеляться с утра, то любому глуповцу станет ясно, что этот олигархат подобен коту, сожравшему масленичные блины из тарелки своего хозяина, а потом нагадившему в эту тарелки в знак своей признательности вымирающему российскому населению!
***

С подоконника каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец то хоть кто-то сказал, что эти графики врут громче, чем продавцы на рынке».
А ишак, который весь день терпел рыночный хаос, подошёл к Насреддину и тихо ткнулся носом ему в плечо. В этом жесте было всё: и усталость от абсурда, и понимание, что в Глупове даже простая логика звучит как бунт.

DIXI!

Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Хаджи Насреддин стоял у дверей глуповского банка с вывеской «Обмен валют. Курс дня — по настроению кассира». Я, как его сопровождающий и единственный, кто понимает, когда фырканье ишака — это возражение, а когда — просто реакция на запах, потянул его за рукав:
— Стой. Тут не Багдад. Тут нельзя так, как Хулио Хуренито. Говорят, что он взял валюту у всех на глазах и сунул за пояс. И это его и сгубило.

Насреддин чуть прищурился:

— В Багдаде на весь город был один-единственный багдадский вор. А в России что ни двор — то вор. Так, выходит, и прятать негде?
Я только плечами пожал:

— Прятать негде. Зато есть банк. У него даже миссия есть: «Мы храним ваши деньги, пока их не съест инфляция».
Мы вошли. В зале было торжественно, как в храме, только вместо икон — табло с курсами, которые менялись чаще, чем настроение у мэра.
Кассир, глядя на нас поверх очков, будто мы явились из другого века, спросил:
— Что меняем?
— То, что осталось после сметы на сено, — буркнул я, доставая конверт.

Кассир вздохнул, как человек, которому каждый день приходится объяснять одно и то же:
— У нас три тарифа: «Стандартный», «Для своих» и «Для тех, кто всё понял».
Насреддин спокойно посмотрел на табло и сказал:

— В Бухаре деньги держат в сундуке, а не в тарифе. И сундук запирают там, где его не видно.
Пока кассир щёлкал калькулятором, я вписал в блокнот: «Стоимость иллюзии безопасности — один час нервов. Оплата — из личных средств».
Тут дверь распахнулась, и в зал влетел человек в пальто, которое явно знавало лучшие времена. Он махнул рукой в сторону табло:

— Да вы что, с ума сошли?! Вчера доллар был на десять рублей дешевле!

Кассир не моргнув глазом ответил:
— Вчера был вчера. Сегодня — сегодня. А завтра будет постановление.

Человек в пальто застонал, будто услышал приговор, и выскочил обратно на улицу.
Насреддин проводил его взглядом и тихо произнёс:

— Значит, даже деньги здесь живут по расписанию, а не по справедливости.
Ишак, стоявший у двери и внимательно наблюдавший за всем этим, фыркнул. В переводе это значило: «А я то думал, что сено — это сложно».
***
Из за стойки выглянул Дьявол — не в смысле явился, а будто всегда тут и был, просто держался в тени между шкафом с папками и стендом «Как распознать фальшивую купюру». Он прищурился, посмотрел на табло, потом на Насреддина, потом снова на табло — и тихо хмыкнул:
-Деньги вообще скоро отменят. Так что, в дальнейшем проблем с обменом валют не будет. В городе Глупове будут вместо них цивилизованно зачислять цифровые бабки на счета олухов царя небесного.
Что может быть удобнее с точки зрения власти? Ведь случись чего в случае обнуления таких счетов вся вина будет списана на проски программиста, уже давно живущего в дальнем зарубежье.
Его, разумеется, осудят заочно. И столь же заочно приговорят к повешению не за шею, а за его первичный половой признак.
Но вымирающему российскому населению от этого точно лучше не станет...


С карниза над дверью каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то понял, что курс — это не математика, а театр».
Насреддин повернулся ко мне и спокойно сказал:

— А ведь в Бухаре такое не принято. Там если деньги доверили — значит, доверяют. А если не доверяют — значит, и не дают.

Я кивнул и добавил в смету ещё одну строку: «Компенсация морального ущерба за столкновение с доверием в твёрдой валюте. Форма выплаты — один спокойный вечер без курсов. Не подлежит замене на денежные эквиваленты».
А потом Насреддин вдруг усмехнулся и тихо добавил:

— Может, поэтому российские власти и отправили весь общенародный общак на доверительное хранение в США? Чтобы хоть где то он был подальше от всех этих дворов, где каждый второй — вор.
Я не стал ни подтверждать, ни спорить. Просто закрыл блокнот. Пусть эта фраза останется не как политика, а как горькая бухарская мудрость, которая в Глупове звучит особенно громко.
________________________________________
DIXI!
________________________________________

Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Когда из МИДа пришла шифровка: «Ожидается Хаджа Насреддин, по восточному обычаю — с гаремом (усечённый состав, как у Чингисхана)», в Глуповской администрации не стали сомневаться. Сомневаться — это не по-глуповски. По-глуповски — это сразу выделить бюджет.
В смету внесли: «Программа сопровождения райских гурий»: банный день, мастер-класс по росписи хной, чаепитие с обсуждением восточной поэзии и отдельный пункт — «цветочный протокол» (не менее трёх тысяч роз, потому что «гурия без роз — как чиновник без печати»).
Но когда кортеж остановился у гостиницы, из повозки вышел Насреддин… и следом — ишак. Ни гурий, ни даже скромной ослицы. Только ишак, который оглядел почётный караул, фыркнул и потянулся к корзине с морковью, заготовленной, видимо, для кого-то другого.
Чиновники переглянулись. Тишина повисла такая, что слышно было, как шуршит смета в папке у завхоза. Потом начальник протокольного отдела, человек с лицом, привыкшим мгновенно переписывать историю, кашлянул и бодро объявил:
— Раз гурий нет, значит, программа переходит к сопровождающему животному. В порядке компенсации морального ущерба за несостоявшийся гарем.
И вот ишаку устроили «женскую программу». В бане ему надели махровый халат с гербом города (размер XXL, пришлось распускать швы), на копыто повязали шёлковый бант, а на спину накинули палантин «для эстетики». Мастер по хне, не растерявшись, предложил: «Могу хотя бы узорчик на холку!»
 Ишак посмотрел на него так, будто спрашивал: «Ты серьёзно?» — и деликатно отодвинулся.
На чаепитии ему подали чашку с блюдцем (чай — липовый, без сахара, «для тонкого вкуса»), тарелку с финиками и брошюру «Поэзия Востока: от Руми до наших дней». Ишак задумчиво понюхал брошюру, потом финики, потом снова брошюру — и выбрал финики.
А когда дошла очередь до «цветочного протокола», и перед ним поставили вазу с тремя тысячами роз, он тихо вздохнул и повернулся к Насреддину:

— Слушай, хозяин… В этой программе нет самого главного. Ни ослиц. Ни кобыл. Ни даже намёка на то, что тут понимают, кто я такой.
Насреддин положил руку ему на холку и спокойно сказал:

— В Бухаре знают: если тебе устраивают праздник, а он не про тебя — это не праздник. Это отчёт по освоению бюджета.
Я, как добросовестный собачник и единственный, кто фиксирует происходящее без пафоса, тут же вписал в блокнот: «Компенсация морального ущерба ишака за гендерную путаницу в протоколе. Форма выплаты — один свободный день без бантов. Не подлежит замене на розы».
Из-за колонны выглянул Дьявол, прищурился, посмотрел на вазу с розами, на халат с гербом, на ишака, который пытался незаметно стащить ещё один финик, — и тихо хмыкнул:
- Ничего нового. Такие проблемы ежедневно разрешает протокольный отдел нашего МИДа. Когда ему приходится встречать сладкую парочку, состоящую из двух высокопоставленных эмансипированных мужчин, состоящих в законном браке за границей.
Тут даже мне трудно понять, кому из них положена женская программа...
Но это ещё цветочки. А что прикажите делать нашим поварам, когда к нам приезжает в гости с официальным визитом людоед и император в одном флаконе Бокасса?
Ему ведь положена особая людоедская диэта...
***
С карниза каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то сказал, что отчёт важнее человека. А тут даже не человека — а ишака».
А ишак доел финик, аккуратно снял бант копытом и положил его на стол рядом с брошюрой. В этом жесте было всё: и вежливость, и твёрдость, и понимание, что в Глупове даже искреннее намерение превращается в пункт сметы.
________________________________________
DIXI!
Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Почётный караул выстроили строго по протоколу: чиновники соответствующих рангов, в парадных костюмах, с лицами, будто отлитыми из глуповского гранита — ни улыбки, ни волнения, одна торжественная серьёзность. Когда Хаджи Насреддин въехал в город верхом на ишаке, никто даже бровью не повёл.
— Ну надо же, — прошептал я себе под нос, ведя хронику в блокноте, — для них это не странность, а почти священный сюжет. Въехал, как Христос в Иерусалим. Только вместо пальмовых ветвей — таблички «Ремонт тротуаров до особого распоряжения», а вместо ликующих горожан — комиссия по проверке явки.
Насреддин вежливо поручкался с каждым из почётного караула.
Рукопожатия были твёрдые, деловые, с лёгким нажимом — будто каждый хотел не поздороваться, а сразу подписать акт приёмки.
 А про себя Насреддин отметил: лица эти не отмечены печатью ни бескорыстия, ни благочестия. Скорее уж печатью срочных совещаний и внезапных проверок.
Дальше по плану шло «ознакомление с богоугодными заведениями города Глупова»: больница, богадельня, приют для беспризорных котов и ведомственная столовая с особой программой духовного питания.
И вот тут-то ряды сопровождающих начали стремительно редеть.
Сначала исчез начальник транспортного управления — ему позвонили и сказали, что срочно требуется его присутствие в другом месте. Потом незаметно растворился заместитель по благоустройству: у него, как выяснилось, «назначено заседание по согласованию согласования».
К середине маршрута рядом с Насреддином остались только двое: глава протокольного отдела и я, как добросовестный собачник, который привык фиксировать не только торжественные моменты, но и исчезновения.
Я, не выдержав, шепнул Насреддину:

— Прости, что так вышло. У нас тут не редкость, когда половина делегации по дороге «перераспределяется».

Насреддин спокойно посмотрел на пустую аллею, по которой ещё недавно шествовала внушительная процессия, и тихо сказал:

— В Бухаре, если человек идёт с тобой, он идёт до конца. А если исчезает на полпути — значит, у него есть причина не быть замеченным.
И тут глава протокольного отдела, словно оправдываясь за весь город, выпалил:

— Ничего необычного! У нас почти все ответственные лица сейчас находятся под судом или следствием по весьма тяжким статьям. Это не проблема, это кадровый резерв. Сегодня под следствием — завтра снова на маршруте. Текучесть кадров, понимаешь?

Насреддин чуть склонил голову:
— То есть вы строите почётный караул из тех, кто уже готовится к переменам?
— Именно! — с гордостью подтвердил чиновник. — Это показатель стабильности. Мы заранее знаем, кто уйдёт, и уже готовим замену.
Ишак, который всё это время шёл рядом, тихо фыркнул. В переводе это значило: «А я то думал, что самое сложное — это лестница в гору».
Я быстро вписал в смету: «Компенсация морального ущерба за потерю делегации в процессе ознакомления с богоугодными заведениями. Форма выплаты — один спокойный разговор без протоколов. Не подлежит замене на отчёты».
***
Из-за угла, будто материализовавшись из самой этой бюрократической текучести, выглянул Дьявол, прищурился, посмотрел на одинокую троицу — Насреддина, чиновника и меня, — и тихо хмыкнул:

-Это уже не сказка для взрослых, а типичные глуповские реалии. Хотя и в Израиле тоже бывает нечто подобное. Например, примьер -министр после отсидки снова возвращается в своё насиженное кресло, и никого это не смущает.
***
С крыши богадельни каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то понял, что почётный караул — это просто список тех, кто ещё не исчез».
А Насреддин, глядя на здание богадельни, спокойно произнёс:

— В Бухаре говорят: если богоугодное заведение охраняют люди, которым самим скоро понадобится приют, — значит, система уже лечит не души, а отчётность.
Я закрыл блокнот. Пусть эта фраза и останется главным выводом дня. Пусть она звучит не как приговор, а как наблюдение человека, который увидел Глупов насквозь — и всё равно не отвернулся.
________________________________________
DIXI!
________________________________________




Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Когда Насреддина передёрнуло от воспоминаний о бухарском клоповнике, где эмир держал своих узников, он вдруг тихо, но твёрдо сказал:

— Давайте начнём не с богадельни и не со столовой, а с темницы. Если уж мы осматриваем богоугодные заведения, пусть первым будет то, где людям хуже всего.
Чиновники из сопровождения переглянулись. Для них это было не святотатство, а просто изменение маршрута — лишь бы успеть вписать в смету «дополнительный транспортный расход на спуск в подвальные помещения».
 А вот ишак упёрся.
— Нет, — фыркнул он, глядя на чугунную дверь с решёткой. — Внутрь не пойду. Там блохи. А блохи мне не к чему. Я и так в почете, зачем мне ещё и паразиты?
Насреддин чуть улыбнулся и положил руку ему на холку:

— Ладно. Ты постой у входа. Будешь моей внешней совестью. Если я там забуду, зачем пришёл, — просто громко фыркни.
Мы спустились. В коридорах пахло сыростью, известью и тем особым запахом, который бывает там, где давно не верят в справедливость.
 Надзиратель, человек с лицом, привыкшим не замечать лишнего, бодро доложил:
— Камеры для высокопоставленных лиц — в полном порядке. Готовы к приёму в любой момент.

Насреддин нахмурился:
— А где же те, кто должен быть в них сейчас?
— Так… временно перераспределены, — не моргнув глазом, ответил надзиратель. — По уважительным причинам.
И правда: камеры для больших чинов были пусты. Не то чтобы не ухожены — напротив, слишком уж опрятно, будто их каждый день готовят к показу, но никогда не используют по назначению.
Зато в нижних ярусах, где полагалось сидеть мелким сошкам, сидели совсем не те, кого ждали.
 Сидели зицпредседатели — люди с видом почти довольным, будто им наконец-то дали работу по душе.
Один, развалившись на нарах, даже похвалился:

— Тут мне лучше, чем на воле. Тут кормят, тут крыша над головой, тут даже библиотека есть. А на воле — одни нервы.

Другой кивнул:

— Главное, чтобы начальство не забывало, что мы тут. А то вдруг решат, что и без нас справятся.
Насреддин слушал это, и лицо его становилось всё мрачнее. Он повернулся к чиновнику из сопровождения, который уже привычно доставал блокнот, чтобы вписать туда «расходы на моральную поддержку контингента», и тихо спросил:

— Это как же так? На Востоке если сажают, то сажают. А тут получается, что сажают одних, а виноваты другие. И те, кто виноват, вообще далеко, в очень приятном месте.

Чиновник пожал плечами:

— Ну, это же не про справедливость. Это про удобство. Так система работает.
— А как же Иван Грозный? — не сдавался Насреддин. — Он ведь, говорят, был родственником Чингисхана. Уж он-то не стал бы сажать вместо себя кого-то другого, (кроме татарина Бориски).

— Так то, Грозный, — махнул рукой чиновник. — А у нас не Грозный. У нас у всех есть загранпаспорта.
Я, как добросовестный собачник, вписал в свою смету новую строку: «Компенсация морального ущерба за столкновение с альтернативной справедливостью. Форма выплаты — один честный разговор без отчётов. Не подлежит замене на протоколы».
Из темноты коридора, будто вынырнув из самой этой подмены, выглянул Дьявол. Он прищурился, посмотрел на пустые камеры для больших людей, потом на довольных зицпредседателей, потом на Насреддина — и тихо хмыкнул:

-В этом нет ничего чисто глуповского. Так выстроена вся система сверху до самой верхушки власти. Мои черти ежедневно доносят мне, что с точки зрения российского олигархата даже президент является для них всего лишь зицпредседателем.
Хотя на мой взгляд, это им только мнится. Всему своё время. Он ещё покажет им, где раки зимуют...
***
С решётки над дверью каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то понял, что тюрьма тут не для наказания, а для декорации».
А ишак, стоявший наверху, у свежего воздуха, снова фыркнул — громко и выразительно. И в этом фырке было всё: и «я же говорил про блох», и «тут вообще всё не так», и даже «давай уже пойдём туда, где пахнет сеном, а не сыростью».
Насреддин постоял ещё немного, будто стараясь удержать в голове эту странную картину: пустые камеры для виноватых, довольные люди на местах виноватых и настоящие виноватые — где-то далеко, где тепло и красиво.
 Потом он медленно поднялся по ступеням к свету, к ишаку, и тихо сказал:

— В Бухаре говорят: если наказание можно заменить удобством, значит, оно перестаёт быть наказанием. Оно становится услугой.
________________________________________
DIXI!
________________________________________

Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
Вторым пунктом в программе посещений глуповских богоугодных заведений значился онкодиспансер с хосписом при нём. Ишак, едва завидев табличку «Вход с животными запрещён по медицинским противопоказаниям», даже не стал спорить.
Он просто развернулся, фыркнул в сторону регистратуры и пошёл к забору, где на воле бродили без присмотра ослицы и кобылы. В этом фырке читалось: «Наконец то хоть кто то подумал о моём здоровье».
Насреддин вошёл в здание. В вестибюле пахло дезинфекцией и такой торжественной тишиной, какая бывает там, где стараются не произносить слово «надежда» вслух.
На стенде красовалась статистика: «Доля полностью излечённых — 99,9 %. Смертность — 0,0 %». Насреддин вгляделся в цифры, потом перевёл взгляд на дежурного врача, будто пытался понять: это ошибка или особый вид веры.
— Ноль целых… простите, хрен десятых процента смертности? — тихо переспросил он. — Такого даже в исламском раю не бывает. Там хотя бы знают, кого куда записывать.

Врач, человек с лицом, привыкшим объяснять очевидное тем, кто его не видит, вздохнул и махнул рукой в сторону улицы:
— А они у нас не умирают здесь. Они выздоравливают… как мухи. Только не в стенах диспансера.
Они отправляются прямо из своего дома по распределению. В соответствии с их земными делами: кто в христианский или исламский рай, а кто прямиком в ад. Каждому своё.
У нас ведь не США и даже не Израиль, где держат человека в промежуточном состоянии и поддерживают ему надлежащий уровень комфорта до тех пор, пока он не умрёт от старости.
У нас всё делается с пролетарской прямотой: либо мы тебя вылечим полностью, либо угробим своим лечением раньше, чем рак. Но в любом случае ты сдохнешь у себя дома! Это принципиальная позиция.
Насреддин медленно кивнул, будто складывал в голове не диагноз, а приговор системе:
— В Бухаре говорят: если статистика не совпадает с реальностью, значит, она не про больных. Она про отчёты.
Я, как добросовестный собачник и единственный, кто фиксирует не только цифры, но и лица, быстро записал в блокнот: «Компенсация морального ущерба за столкновение с безупречной статистикой. Форма выплаты — один честный разговор без справок. Не подлежит замене на выписки».
Из полутени коридора, будто материализовавшись из самой этой отчётной безупречности, выглянул Дьявол. Он прищурился, посмотрел на стенд с цифрами, потом на врача, потом снова на стенд — и тихо хмыкнул:

- Справедливости ради, стоит отметить, что Дьявол всегда таится в деталях.
В данном конкретном случае в такой детали, что такая стратегия врачевания там тоже не для всех, а лишь для тех, у кого имеется медицинская страховка высочайшего уровня.
***
С подоконника, где он устроился, будто специально для этой сцены, каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец то хоть кто то понял, что нулевая смертность — это когда смерть просто выписывают за дверь».
А Насреддин постоял ещё немного у стенда, провёл пальцем по стеклу, будто хотел стереть эти нули, но понял, что они не стираются — они встроены в саму систему.
Потом он вышел на улицу, где ишак уже нашёл себе компанию и выглядел самым довольным существом в Глупове.
— Знаешь, — тихо сказал Насреддин, кладя руку на холку ишака, — в Бухаре тоже не все выздоравливают. Но там не делают вид, что никто не умирает. Там просто стараются, чтобы человек не умирал в одиночестве.
Ишак фыркнул, будто согласился: «А ещё лучше, чтобы он вообще не попадал в такие места. Или хотя бы чтобы тут водились ослицы».
________________________________________
DIXI!
________________________________________


Третьим пунктом в программе посещений богоугодных заведений города Глупова значился глуповский ОКВД. Но поскольку он не представлял интереса ни для меня, ни для осла, ни для самого Хаджи Насреддина, Алиса из Яндекса решила, что ей самой писать об этом свой топик нечего.

И предоставила возможность мне самому разместить в этом сборнике свой топик для возвеселения моих читателей. Вот он.

Ленин в ОКВД
В городе Глупове всё, как у людей. По всем параметрам. И по части диспансеров тоже.  Есть противотуберкулёзные диспансеры, причём и для взрослых, и для детей. Есть громадный онкодиспансер. Есть и всякие дурдомовские диспансеры.

Был даже трахоматозный диспансер, в дальнейшем толи закрытый, толи перепрофилированный по причине отсутствия в городе Глупове трахомы.

Ну и самой собой, ОКВД у нас тоже есть. Как же без него. Ведь болезни любви есть везде…

Во всех этих диспансерах есть свои примочки, сообразно их профилю.

Например, коровьевские шуточки медсестёр в дурдоме. Позвонит одна из них в звоночек над дверью, снимет тапок и спрячется.

А когда другая дверцу откроет, то громко шлёпнет тапочком прямо у неё над головой. А потом обе смеются. Дурдом, да и только…

А в ОКВД примочки уже свои. Приходит пациент в регистратуру и тихим голосом просит записать его на приём к кожнику или урологу. А регистраторша ему громогласно отвечает: «Не морочайте мне голову! Скажите прямо, что вам надо к венерологу.»

Или приходит пациент и тихо просит записать его к венерологу на повторный приём. А в ответ регистраторша ему громогласно отвечает: «А вы с какого года у нас на учёте по сифилису стоите?»

Вот вам и вся медицинская тайна…

А бывает и кое-что позабавнее. Из открытой двери лаборатории слышится громогласное обсуждение результатов исследования. Пациентка ожидала что угодно, но только не это.

Допустим, обычные бактерии, грибки, или трихомонады. А у неё нашли птичьих клещей, и по этому поводу у микроскопа собрался весь персонал бактериологической лаборатории для громогласного обсуждения обнаруженной редкости.

- Только глянь, они ведь как птички летают!
-И где она бедная только их наловила? Птичницей что ли работала? Или делала ЭТО в птичнике вместо со скотником?
-Не обязательно. Ей ведь могли такую перину продать…

Публика в ОКВД бывает разная. От почти что детей до престарелых кобелирующих личностей. Причём, как отечественного, так и зарубежного происхождения.

Отечественные помалкивают, а зарубежные иногда возникают. Заведующего им подавай… Приходит заведующий и говорит им: «Не нравится? Тогда возвращайтесь в свою Африку и там лечите свой триппер!»

Но всё это обычная рутина. А бывает и нечто исключительное.

С воплями мчится по больничному коридору огромный негр и посылает проклятья в адрес СССР. А за ним гонится врач с криками: «Ленин! Вернитесь!»

Оказалось, что в честь великого Ленина родители этого негра так его и назвали. Владимир Ильич Ленин. Видать, идейными были его родители… Вполне возможно, что это был этнический негр, приехавший к нам из продвинутой Европы или США. Там такие идейные родители в те времена ещё водились.

А в Африке таких никогда не было.Ведь они принимали идеи социализма только вместе с нашей халявной пшеницей, да и то, на словах. И своих детей никогда Ильичами не называли.

Но с чего это он так орёт? Дело в том, что в те времена по окончании лечения триппера полагалась такая процедура, как прижигание канала ляписом. Довольно болезненная процедура, которую потом отменили…

Быть может, что даже в Африке её вообще не использовали, а в просвещённой революционной Франции, тем более.Вот Ленин и решил, что всё будет так, как во Франции, где его французский насморк лечили совсем иначе.   Но ведь он был не во Франции, а в СССР, причём в городе Глупове…

Вот он с проклятиями и побежал.

Специальный репортаж корреспондента «Глуповской правды»
А после всей этой больничной суеты мы с Насреддином вышли на площадь — и будто из одного мира попали в другой. Там как раз разворачивали ярмарку «Глуповское изобилие»: лотки, флажки, духовой оркестр, который играл что-то бодрое, но так, будто сам не верил в то, что играет.
На главной сцене мэр, стоя под транспарантом «Счастье — в доступности!», торжественно вручал грамоту «За стойкость в условиях рыночной волатильности» старушке, которая тридцать лет подряд покупала одну и ту же буханку хлеба ровно в 7:15 утра.
— Это символ стабильности! — объявил мэр. — Человек не меняет привычек, несмотря на инфляцию!
Старушка посмотрела на грамоту, потом на буханку, потом снова на грамоту — и тихо сказала:
— Мне бы лучше скидку. На буханку. А грамоту я и так знаю наизусть.
Оркестр тут же взял тише. Мэр чуть запнулся, будто услышал что-то, что не было предусмотрено сценарием.
Насреддин, стоявший рядом, чуть склонил голову:
— В Бухаре уважают тех, кто держится за своё. Но уважают молча. И помогают делом, а не бумагой.
Я, как добросовестный собачник и внештатный корреспондент, тут же вписал в блокнот: «Эффект от вручения грамоты: временное ощущение праздника у администрации. Стоимость — один лист плотной бумаги, подлежит оплате из фонда „На непредвиденные торжества“».
Тут из-за лотка с пряниками выглянул Дьявол. Он прищурился, посмотрел на сцену, на мэра, на старушку с буханкой — и тихо хмыкнул:
— Вот оно, глуповское счастье: когда вместо хлеба дают документ, подтверждающий, что ты имеешь право хотеть хлеба. И считают это достижением.
С фонарного столба каркнул Ворон: «Кар!» — в переводе: «Наконец-то хоть кто-то сказал, что грамота не хрустит, как корочка».
Ишак, который всё это время терпеливо стоял в стороне и нюхал воздух (в нём отчётливо пахло пряниками, но не сеном), вдруг фыркнул — не сердито, а как-то устало. В этом фырке слышалось: «Я бы предпочёл пряник. Или хотя бы сено. Но не эту торжественность».
Насреддин положил руку ему на холку:
— Ты прав. В Бухаре праздник — это когда всем хватает. А не когда одному дают грамоту, а остальные делают вид, что рады.
Мэр, будто услышав эти слова, вдруг опустил руку с микрофоном и тихо пробормотал:
— Может, и правда… ну, хотя бы буханку ей дать. Без очереди.
Старушка чуть улыбнулась — впервые за всё время церемонии:
— Без очереди не надо. Просто чтобы цена не росла быстрее, чем я хожу.
И тут площадь будто выдохнула. Не громко, не торжественно, а просто — как будто все разом вспомнили, что счастье — это не транспарант, а когда хватает на самое простое.
Я закрыл блокнот. В смету я эту строку вписывать не стал. Потому что такое не оплачивается. Такое либо есть, либо его нет.
DIXI!
________________________________________

Продолжение следует. Ищите его в Яндексе. Ведь в Яндекса найдётся всё. Разумеется, со временем...