de omnibus dubitandum 129. 204

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (1942-1944)

Глава 129.204. НЕ ТОЙ ИСТОРИЕЙ, КОТОРАЯ БЫЛА У НИХ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ, А ТОЙ, КОТОРУЮ СОТВОРИЛИ ИМ ИСТОРИКИ…

    В недавно изданном терминологическом словаре «историческая культура» определяется как «та часть культуры, которая связана со временем как сущностным элементом человеческой жизни.

    Изучение исторической культуры предполагает анализ способов социального производства исторического опыта и форм его манифестации в жизни сообществ» [Теория и методология исторической науки. Терминологический словарь. Изд. 2-е испр. и доп. / Отв. ред. А.О. Чубарьян, Л.П. Репина. (Образы истории, изд. с 2004 г. / Отв. ред. серии Л.П. Репина). М.: Аквилон, 2016. С. 165-167].

    Изучение исторической культуры предполагает внимание к разным практикам обращения к прошлому и формам представления и использования прошлого, как к сосуществующим в общем социокультурном пространстве, так и к сменяющим друг друга в режиме «долгого времени».

    Впервые, намечая пути исследования феномена исторической культуры известный французский историк Бернар Гене писал: «Социальная группа, политическое общество, цивилизация определяются прежде всего их памятью, т.е. их историей, но не той историей, которая была у них в действительности, а той, которую сотворили им историки…» [Гене Б. История и историческая культура Средневекового Запада. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 19].

    Поставив задачу «предложить как можно более точную картину исторической культуры средневекового Запада», Б. Гене не ограничивался рассмотрением ее общего фонда, а стремился уточнить «в каком виде, в какое время и в каком месте могла проявляться историческая культура историков и историческая культура остальных людей», разграничивая таким образом «историю историков» и «другую историю», или «историю остальных» [Гене Б. История и историческая культура Средневекового Запада. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 343-372].

    Между тем, такое разграничение далеко не всегда оправдывает себя. В концепции исторической культуры М.А. Барга, которая складывалась в тесной связи с разработкой категории исторического сознания, последнее выступает как одна из ее важнейших и сущностных характеристик и соответственно определяет присущий ей тип историописания («тип исторического письма») и схему организации накопленного исторического опыта («тип историзма») в их неразрывном единстве [Барг М.А. Эпохи и идеи. Становление историзма. М.: Мысль, 1987. С. 24].

    В другой концептуализации, историческая культура выступает как артикуляция исторического сознания общества, с указанием на то, что она соотносится не только с сознанием, но также включает «другие формы исторической памяти», все относящееся «к прошлым временам», все случаи «присутствия» прошлого в повседневной жизни. Историческая культура контекстуальна, она «принадлежит» актуальному настоящему и, выражая культурную память современного общества, обеспечивает его членам возможность темпоральной ориентации и коллективной самоидентификации.

    Согласно Й. Рюзену, конкретное соотношение трех сложно взаимодействующих, но несводимых друг к другу аспектов исторической культуры – эстетического, политического и когнитивного – создает основу для типологического анализа [R;sen J. Was ist Geschichtskultur? ;berlegungen zu einer neuen Art, ;ber Geschichte nachzudenken // Historische Faszination. Geschichtskultur heute / Eds. K. F;;mann, H.T. Gr;tter, J. R;sen. K;ln, 1994. S. 5-7; R;sen J. Geschichtskultur als Forschungsproblem // Idem. Historische Orientierung. K;ln, 1992. P. 238-240].

    Наиболее развернутое содержательное определение принадлежит ведущему специалисту по истории историографии Д. Вульфу: «Историческая культура порождает и питает официальное историописание эпохи и сама, в конечном счете, подвергается его обратному воздействию, но она также проявляет себя и в других отношениях… Историческая культура состоит из привычных способов мышления, языков и средств коммуникации, моделей социального согласия, которые включают элитарные и народные, нарративные и ненарративные типы дискурса. Она выражается как в текстах, так и в общепринятой форме поведения — например, в способе разрешения конфликтов через отсылку к признанному историческому образцу, такому как “древность”.

    Характерные черты исторической культуры определяются материальными и, социальным условиями, а также случайными обстоятельствами, которые, как и традиционно изучаемые интеллектуальные влияния, обусловливают манеру думать, читать, писать и говорить о прошлом.

    Сверх всего, представления о прошлом в любой исторической культуре являются не просто абстрактными идеями, зафиксированными для блага последующих поколений… Скорее, они являются частью ментального и вербального фонда того общества, которое использует их, пуская в обращение среди современников посредством устной речи, письма и других средств коммуникации» [Woolf D. The Social Circulation of the Past: English Historical Culture 15001730. Oxford, 2003. P. 9-10].

    Обширный и разнородный материал исторических сочинений, публицистической и художественной литературы, документов частного и публичного характера, который, так или иначе, отражает социальное бытование представлений о прошлом в элитарной и народной культуре и их роль в общественной жизни и политической ориентации индивидов и групп, является первоклассной источниковой базой для изучения исторической культуры, включая динамику взаимодействия представлений о прошлом, зафиксированных в коллективной памяти различных этнических и социальных групп, с одной стороны, и исторической мысли той или иной эпохи — с другой, притом что ученое знание влияет на становление коллективных представлений о прошлом и, в свою очередь, испытывает воздействие массовых стереотипов. В исторической культуре отражаются и соединяются прошлое и настоящее, память и история, «древняя», «средняя» и самая недавняя [Fowler P. The Past in Contemporary Society. L., 1992. P. 6].

    Однако сегодня вопросы о динамике взаимоотношений, факторах формирования и путях взаимопроникновения обыденных представлений о прошлом и ученого знания, о взаимодействии элитарного исторического сознания и коллективной памяти поколений, этнических, конфессиональных и локальных общностей, социальных классов и групп все еще представляют в своей совокупности недостаточно изученную область исследования. Несомненно, актуальной задачей остается изучение изменяющихся (в Большом историческом времени) представлений о прошлом, а также исторических концепций как содержательной основы исторической культуры и базовых элементов социальной, политической, этнической и конфессиональной идентичности.

    Специального внимания заслуживает также то место, которые занимали (и продолжают занимать) исторические представления и концепции в идейной полемике и политической практике, взаимодействие социальной памяти и исторической мысли в переломные эпохи национальной и мировой истории. Фронтальное исследование этих проблем – все еще задача на будущее. В настоящей работе они рассматриваются в двух направлениях: во-первых, в плане категориального анализа и проработки теоретических оснований и, во-вторых, в конкретно-исторических исследованиях – преимущественно в жанре «case studies».

    К началу 1560-х годов Московскoe государство очутилось в очень напряженной международной обстановке при довольно сложном внутреннем положении; сам Иван Грозный стоял перед вопросом - в какие формы должна была отлиться дальнейшая его деятельность как в области внутренней политики, так, в особенности, в развитии политики внешней. Правление «избранной рады» 1550-х годов, казалось, способствовало блестящим успехам в деле строительства Московского государства. Oтменa системы «кормлений» и  снабжение служилых людей по их «достоинству» денежным жалованьем давали возможность широко развернуться местному земскому самоуправлению и в то же время должны были сосредоточить в руках центральной власти большие денежные ресурсы, вполне достаточные для осуществления задуманной внешней наступательной политики.

    Издание «Судебника» и «Стоглава» обеспечивало единообразие и законность судопроизводства. Ряд военных мероприятий (указы о «разрядстве» полков и воевод, устроение правильного, регулярного стрелецкого войска, уточнение служб с вотчин и поместий, организация своеобразного гвардейского отряда - «тысячи лучших слуг») сулил успехи в военных операциях. Наконец, в период правления «избранной рады» были проведены и крупные земельные и податные реформы: уравнение поместных «дач», введение новых кадастровых единиц и налогов.

    Все это, по-видимому, позволяло в дальнейшем широко использовать возможности в деле строительства и укрепления сильного централизованного государства с явно выраженной уже тенденцией превращения его в государство многонациональное благодаря присоединению и предстоящему освоению земель на Волге, по заволжским просторам и предгорьям Урала.

    Однако и во внутренних, и во внешних отношениях далеко не все было решено.

    Прежде всего в силе еще оставалось одно из основных противоречий московского строя: самодержавие московского царя по прежнему сталкивалось с претензиями феодальной верхушки на власть, и по прежнему крyпные феодалы выходили на войну с огромными отрядами своих собственных вассалов - «людей» и «детей боярских», феодальная верхушка могла в любую минуту поднять бунт против своего сюзерена - великого князя.

    Крупные феодалы были сильны старинными ордынско-казачьими связями с населением своих огромных наследственных вотчин, горды, если это были «княжата», своим происхождением от «государства корени». Они свысока, с презрением, смотрели на «смердов» - свободного мелкого землевладельца севера, среднего и мелкого феодала центра и юга, постоянно находившегося в военных походах, и, с развитием в стране товарно-денежных отношений, всегда нуждавшегося в средствах и в рабочих руках, которые могли бы обрабатывать его «землицу».

    Уничтожение политической роли крупного феодального владетеля путем ликвидации его экономической базы конфискации земли и достигавшегося, благодаря такой мере, разрыва его отношений с населением, - выдвижение к верхам власти среднего феодального слоя – «детей боярских» и дворян (читай эффективных менеджеров, иностранных наемников Московской торговой компании, приступивших к колонизации Московского государства в 1556 году - Л.С.), несших всю тяжесть борьбы за расширение пределов государства - являлись совершенно необходимыми мерами для решения насущной задачи момента.

    Служилый человек среднего ранга и сам громко заявлял о своих нуждах и желаниях. предлагая для их осуществления вполне определенные меры. Мысль. что основа государственного быта и могущество московских государей должны быть построены именно на этом слое служилых людей, широко пропагандировалась в московской публицистической литературе уже в 40-50-х годах XVI в.

    В 1536-1537 гг. в Москве появился некий «выходец», побывавший в Литве, Венгрии, Валашской земле и, наконец. вернувшийся на родину. Это был сын боярский Иван Семенович Пересветов. Получив в Москве поместье в награду за некоторые усовершенствования в воинском вооружении, он подал в 1547-1548 гг. царю две челобитных, а затем составил несколько сочинений: «Сказание о царе Константине Ивановиче» (последнем византийском императоре), «Сказание о Махмете-султане» (Магомете II, султане Турции, захватившем Византию), «Предсказания философов и  докторов» (О самом Иване IV, его внутренней и внешней политике) и некоторые другие.

    Творения Пересветова - написаны ли были они все им лично или как полагают некоторые исследователи, в них следует видеть творчество многих чисто московских сочинителей, а фамилию «Пересветов» считать только бродячим псевдонимом - проникнуты ярко выраженной антикняжеской и антибоярской тенденцией.

    «Вельможи», «ленивые богатины», повествует Пересветов, очаровали царя Константина Греческого, захватили у него всю власть и неправедно вели себя; по-иному держал себя Махмет-султан: он «грозно» правил государством, а «просудившегося» судью вельможу «взведет его на высокий скат, да и пхнет его взашею на дол». «А иных и живых одирают», - прибавляет, не смущаясь, Пересветов.

    “Мемориальный поворот” в современном гуманитарном знании актуализировал дискуссии вокруг ряда, казалось бы, давно устоявшихся в исторической науке понятий, в том числе таких базисных, как тесно связанные между собой аналитические категории событие и время.

    Неразрывность этой связи определяется, прежде всего, тем, что события происходят во времени, и в каждом событии существует время – и как длительность, и как точка отсчета (начала и конца), к тому же события структурируют время истории [Подробнее о событии как элементе исторического анализа и темпоральной организации истории см.: Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: Теория и история. Т. 1. СПб.: Наука, 2003. Глава 10. С. 475-514]. Историческая наука пережила “возвращение”, или “возрождение события” еще в последней трети ХХ в. [См., напр.: Nora P. Le retour de l';v;nement // Faire de l'histoire / J. Le Goff et P. Nora (dir.). P.: Gallimard, 1974. P. 210-228; Ревель Ж. Возвращение к событию: Пути историописания // Homo Historicus: к 80-летию со дня рождения Ю.Л. Бессмертного: в 2-х кн. Кн. 1. М., 2003. С. 238-254], однако особый эпистемологический статус категория событие обрела именно с развертыванием мемориальной парадигмы в общем контексте обновления исторической науки на рубеже ХХ и XXI вв. [О бурном развитии memory studies в России в начале нынешнего века см.: Леонтьева О.Б. «Мемориальный поворот» в современной российской исторической науке // Диалог со временем. 2015. Вып. 50. С. 59-96; Леонтьева О.Б., Репина Л.П. Мемориальный поворот и  история памяти в России // Историки в поисках новых перспектив / Под ред. З.А. Чеканцевой. М.: Аквилон, 2018]

    Речь идет об активном использовании этой старой аналитической категории, долгое время, наряду с понятием исторического факта, занимавшей умы представителей позитивистской методологии, в широком обсуждении новейшей проблематики исторической памяти [См., напр.: Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004; Мегилл А. Историческая эпистемология. М.: Канон+2007; Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории / Под ред. Л.П. Репиной. М.: Кругъ, 2008; Образы времени и исторические представления: Россия – Восток – Запад / Под ред. Л.П. Репиной. М.: Кругъ, 2010], практики коммемораций и “исторической политики” (“политики прошлого”), кризисов исторического сознания [См., напр.: Кризисы переломных эпох в исторической памяти / Под ред. Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2012; Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика. М.: Новое литературное обозрение, 2014; Репина Л.П. Социальные кризисы и катаклизмы в исторической памяти: теория и практика исследований // Труды Отделения историко-филологических наук РАН. 2008–2013 год. М.: Наука, 2014. С. 206-231], а также сменяющихся “режимов историчности” [См.: Hartog F. R;gimes d’historicit;: pr;sentisme et exp;riences du temps. P.; Seuil, 2003; Чеканцева З.А. Между Сфинксом и Фениксом: историческое событие в контексте рефлексивного поворота по-французски // Диалог со временем. 2014 (а). Вып. 48. С. 16-30; Чеканцева З.А. Историческое событие и время в контексте «ритмической парадигмы» // Диалог со временем. 2014. Вып. 49. С. 14-27]