2. Чёрная моль или Институтка

Прошло три или четыре года с того самого дня, когда мама вспомнила слова песни «Машинист». За это время школа, советская литература, кино, радио и телевидение завершили процесс формирования моего мировоззрения, как типичного марксиста-ленинца. Когда мир делился на «наших» и «ненаших». И если "наши" были живыми людьми со своими достоинствами и недостатками, чувствами и убеждениями, радостями и страданиями, то враги были только врагами. Ничего человеческого в них не предполагалось...  В стиле Демьяна Бедного, «вирши» которого, под названием «Кого мы били» с иллюстрациями Кукрыниксов были переизданы в библиотечке «Крокодила» к 50-летию Гражданской войны. А через несколько лет после переиздания попали в мои руки.

В те годы нам, относительной мелюзге, 6-7-клашкам, магнитофонов ещё не полагалось. А вот поколение наших старших братьев таковые уже имело. Правда, у меня не было старшего брата, была только сестра. А вот у моего друга Кольки, который был младше меня на 10 месяце и, соответственно, на один класс, старший брат был. Звали его Валерка, ходил он уже в 9-й и, как большинство его ровесников, имел магнитофон. Все старшеклассники, а значит, и Валерка, учились в 1-ю смену, а мы с Колькой - во 2-ю. И, проводя время вместе в первой половине дня, пользуясь отсутствием Валерки, слушали песни с его магнитофона.

Эти песни с магнитофонной ленты так разительно отличались от всего того, что звучало по радио и телевидению, что начало сеять «семена сомнения» в моём хоть и сформированном, но ещё не окрепшем мировоззрении. Первый "удар" по моим, казалось бы, несокрушимым, марксистско-ленинским убеждениям нанесли песни Владимира Высоцкого. Но Высоцкий хоть и отличался «лица не общим выраженьем» не был идейным противником Советской власти. А его песни о войне, донося, куда как искреннее «официального» песенного репертуара, жизненную, человеческую правду о тех событиях, пожалуй, ещё и превосходили «официоз» в патриотизме. Поэтому после прослушивания песен Высоцкого мои идеологические убеждения, немного поколебавшись, всё-таки устояли. Но звучали с того магнитофона песни не одного только Высоцкого…

На летних каникулах Колька с Валеркой обычно проводили месяц в деревне у родственников матери, под Брянском. В то лето, вернувшись из Брянской области, Валерка привёз новую бобину с песнями. Напеты они были под гитару, завклубом деревни, где ребята провели каникулы. Гораздо позже, уже в студенческие годы, я пойму, что эта бобина была перепевом или, выражаясь по-современному, кавер-версией одного из "подпольных концертов" Аркадия Северного (Звездина). Только дополненная одной блатной песней с местным колоритом, – "Мы зовёмся брянскими волками", – открывавшей запись. На этой ленте, наряду с одесскими песнями нэпманского периода, было записано и несколько песен эмигрантских. Песен эмигрантов первой советской волны, периода после Гражданской войны 1918-1920, включая, буквально ошеломившую меня, "Чёрную моль".

Если песни Высоцкого поражали наше юное мальчишеское сознание своей жизненной правдой, то эмигрантские песни просто переворачивали с ног на голову всю нашу картину мира. Только услышав эти песни я впервые подумал, что отказ мамы смотреть любые фильмы о Гражданской войне, при том, что ни одного фильма о Великой Отечественной она не пропускала, не есть просто какое-то чудачество. А ведь мама была не просто «убеждённой советской гражданкой». Она была «сталинисткой», считавшей, что Н.С. Хрущёв на XX съезде КПСС «оболгал честное имя Иосифа Виссарионовича Сталина». Но даже до моей мамы её родители – мой дед, вернувшийся инвалидом из австро-венгерского плена с Первой Мировой и пережившая вместе с ним перипетии революции, Гражданской войны и коллективизации бабушка, – сумели как-то донести мысль, что не может быть славной и героической война, в которой свои убивают своих, сын встаёт на отца, а брат на брата…

Если бы тогда я услышал запись именно Северного, с его ещё более, чем у Высоцкого, хриплым, «пропитым» баритоном, то, наверное, не проникся бы так глубоко мальчишеской своей душой к чисто женской песне. Чтобы понять особый колорит голоса Северного и его харизму, нужно было ещё повзрослеть. Но очень мягкий, душевный баритон сельского завклубом оказался в этот момент очень к месту. До 14-летнего парня впервые дошла вся трагедия миллионов людей, выброшенных с родины и никому не нужных на чужбине. И именно самых слабых, незащищённых - женщин стало по-настоящему жалко. Хотя раньше подобных чувств к "врагам" никогда не испытывал…

Тут уже мои марксистско-ленинские устои дали явную трещину. И в эту трещину потоком устремились сомнения и размышления... Именно с этих сомнений началось медленное, но неуклонное движение моих идеологических убеждений «в сторону» от строго марксистско-ленинской теории. И когда, приличное количество лет спустя, уже будучи студентом, я по-настоящему полюбил жанр авторской песни и стал регулярно слушать произведения многих и разных авторов-исполнителей, то их далеко не всегда «политкорректные» песни сеяли в моей душе всё новые семена сомнений на уже «подготовленную почву». Правда, до диссидентов я так и не «додрейфовал», но к интеллектуальной фронде относительно компартии и Советской власти «причалил» прочно. А песня «Чёрная моль» с тех пор знаменует для меня переход из отрочества в юность и первые юношеские понятия о сострадании и милосердии.

***

…В совсем уже далёкие от моей юности времена, когда появился Интернет, я, конечно. не преминул найти информацию об авторе этой песни. Выяснилось, что написала её Мария Николаевна Нижерадзе, урождённая Волынцева (псевдоним Мария Вега), в период жизни в Париже, куда она попала в первую волну эмиграции с отцом, поручиком в отставке, и мужем, тоже поручиком и грузинским князем. До замужества окончила Павловский женский институт. В Париже Мария Николаевна приобрела известность в эмигрантских кругах, как поэтесса и художница.

Песню «Чёрная моль» она написала вместе со сценарием спектакля для любительского театра. После окончания Второй мировой войны, стремилась вернуться в СССР, что ей удалось лишь в 1975-м, за пять лет до смерти…
   
Интересующиеся историей вообще и историей песни в частности, без труда найдут в сети более подробную информацию и о судьбе песни, и о судьбе её автора. Но «это уже совсем другая история», не имеющая отношения к теме данного произведения. Тем более, что я, являясь лишь любителем жанра авторской песни, а ни в коей мере ни музыкальным критиком, ни музыкальным историком, ни в коей мере и не собираюсь заниматься не своим делом.