Тот, кто стоит за плечом

Смерть впервые положила руки Виктору на плечи в тот миг, когда убили Семёна.

До этого она находилась где-то поблизости, но не показывалась. Скреблась в стенах осколками, дышала из воронок тёплым паром, шевелила шинели на мёртвых. Иногда её можно было угадать в неожиданной тишине, наступавшей после взрыва, когда человек ещё не понимал, слышит ли он что-нибудь или уже никогда не услышит.

Но тогда она подошла вплотную.

Семён лежал справа от Виктора, за проломом в стене. Между ними было не больше вытянутой руки. Ещё секунду назад он шептал, что на площади снова появился голубь. Откуда в разрушенном городе взялся голубь, Семён не знал и потому считал это хорошим знаком.

— Смотри, белый, — сказал он. — Значит, всё-таки не всех перебили.

Виктор не посмотрел.

Он следил за тёмными окнами архива на другой стороне площади.

Расстояние было небольшим, но площадь лежала между домами голая, простреливаемая насквозь. Посреди неё застыл разбитый трамвай. За вагоном валялась перевёрнутая телега, а возле телеги уже третий месяц лежал почтальон с кожаной сумкой через плечо. Его заносило снегом, потом снег таял, и война снова выставляла мёртвого человека напоказ.

В архиве находился вражеский стрелок.

За два дня он убил троих.

Он не повторялся. Не показывался в одном проёме дважды, не выдавал себя бликом оптики, не стрелял без необходимости. Один раз выставил над подоконником каску, и молодой связист, приняв её за голову, высунулся слишком далеко. Пуля вошла ему под глаз.

Теперь противник ждал Виктора.

А Виктор ждал его.

Семён всё ещё говорил что-то о голубе, когда на стене, возле его щеки, возникло маленькое тёмное отверстие.

Звук выстрела пришёл позже.

Семён качнулся, словно его осторожно толкнули. Голова ударилась о кирпич. На губах осталось удивление — не страх, не боль, а именно удивление человека, который собирался закончить фразу и вдруг обнаружил, что времени больше нет.

Виктор не сразу понял, что произошло.

— Семён?

Он протянул руку.

Тёплая кровь текла за воротник Семёна и впитывалась в шарф, связанный его матерью. Один конец шарфа был зелёным, другой — серым: пряжи одного цвета не хватило.

— Семён…

Тело ещё сохраняло тепло, но самого Семёна в нём уже не было.

Это и оказалось страшнее крови.

Виктор много раз видел убитых, однако всякий раз его поражало не то, что становилось с человеком после смерти, а то, с какой невыносимой быстротой он исчезал. Вот лежали знакомые руки, ресницы, ухо, выбившаяся из-под шапки прядь — всё было на месте. Но человека уже не существовало нигде.

Не ушёл.

Не спрятался.

Не заснул.

Перестал быть.

В эту минуту Виктор почувствовал на своих плечах чужие руки.

Пальцы были длинными, твёрдыми и холодными. Они не просто касались шинели — их холод проникал глубже ткани, кожи и костей, туда, где живой человек бессознательно хранит уверенность в собственном существовании.

Кто-то стоял за спиной.

Виктор не обернулся.

Он боялся увидеть.

И ещё сильнее боялся, что, обернувшись, ничего не увидит.

Над ухом послышалось дыхание. Оно пахло вскрытой землёй, известью разрушенных домов и тем сладковатым духом, который стоял летом над братскими могилам

и.

Виктор закрыл глаза.

Тогда пальцы сжались.

Он понял: это не руки мертвеца, не обман слуха и не лихорадка. Рядом находилось нечто, не имевшее права быть видимым, но всё-таки пришедшее в человеческий мир.

Смерть.

Она наклонилась к нему.

Лица её Виктор не видел. Там, где оно должно было находиться, чувствовалась огромная пустота — не темнота, а отсутствие всего: света, воздуха, памяти, имени.

Смерть не произнесла ни слова.

Она только повернула его голову к пролому в стене.

Туда, откуда прилетела пуля.

---

До войны Виктор ремонтировал часы.

Его мастерская помещалась между булочной и фотографией. Над дверью висела узкая вывеска:

«В. Корин. Часы и точные механизмы».

Виктор любил то, что можно было понять.

Если часы отставали, этому существовала причина. Если останавливались — находилась сломанная деталь. Даже самый сложный механизм подчинялся порядку: колёса передавали движение, пружина хранила силу, маятник делил время на равные части.

Война тоже называла себя механизмом.

У неё были штабы, расписания, карты, эшелоны и таблицы потерь. Но чем дольше Виктор находился на фронте, тем яснее видел: внутри этого механизма не было никакого порядка. Огромная машина работала потому, что миллионы людей одновременно исполняли маленькие обязанности.

Один заряжал орудие.

Другой передавал координаты.

Третий подносил снаряд.

Четвёртый ставил подпись.

И каждый мог сказать, что лично он никого не убивал.

Сам Виктор стал стрелком из-за хорошего зрения и спокойных рук. Когда-то эти руки возвращали время остановившимся часам. Теперь они останавливали его в людях.

В нагрудном кармане Виктор носил рисунок шестилетней дочери.

Лена изобразила отца возле дома. Он получился выше крыши, в длинной зелёной шинели и с пятью пальцами на каждой руке, тщательно пересчитанными и обведёнными. За левым плечом стоял ангел. Крылья у него были огромные и синие, потому что голубой карандаш потерялся.

Внизу мать помогла Лене написать:

«Папа, это твой хранитель. Я велела ему не отходить от тебя».

Теперь за левым плечом Виктора стояло другое существо.

И он не знал, куда исчез ангел.

---

Противник в архиве не показывался.

Виктор осторожно отполз от пролома, не поднимая головы. Семёна пришлось оставить там, где он лежал. Забрать тело можно было только ночью.

Следующие четыре часа прошли почти без движения.

Снаружи иногда трещали одиночные выстрелы. Над крышами медленно полз дым. Снег, начавшийся утром, оседал на разбитом трамвае и на сумке почтальона.

Голубя больше не было.

Виктор сменил позицию. Перебрался в соседнюю комнату, потом поднялся на этаж выше и устроился за грудой кирпича. Он не подходил к окнам и не касался стволом края стены.

Ему казалось, что противник не просто наблюдает за домом, а слышит каждое движение внутри него.

Смерть двигалась следом.

Она не исчезала. Её нельзя было увидеть прямо, однако боковым зрением Виктор замечал край чёрной ткани, слишком высокой для человеческого роста. Иногда из-за его плеча вытягивались белые пальцы и медленно указывали на какое-нибудь окно архива.

Виктор не подчинялся.

Он знал: противник хотел именно этого.

Около полудня в одном из окон мелькнуло бледное пятно.

Виктор не выстрелил.

Через несколько минут пятно показалось снова. На этот раз выше. Затем над подоконником медленно поднялась каска.

Под ней не было головы.

Противник проверял, откуда ответят.

Виктор лежал неподвижно.

Смерть приблизила пустое лицо к его щеке. Холод коснулся кожи, и Виктору вдруг представилось, что он уже умер, но почему-то продолжает целиться. Что разрушенный дом, площадь, архив и бесконечная война — это не жизнь, а посмертное место, где убитые солдаты вечно выслеживают друг друга, не имея права ни победить, ни уйти.

Он впился зубами в рукав, чтобы не застонать.

Каска исчезла.

Спустя час Виктор заметил в другом окне едва уловимое движение. Не человека — только несколько крупинок известковой пыли, осыпавшихся с внутреннего края стены.

Там находился настоящий наблюдательный проём.

Противник

сменил позицию, прикрыв переход ложной целью.

Он был осторожен.

И терпелив.

Вероятно, за те же часы он уже обнаружил несколько возможных позиций Виктора и теперь ждал единственной ошибки.

Они не видели лиц друг друга.

Каждый существовал для другого как небольшая область темноты, из которой могла вылететь пуля.

Война достигала совершенства именно тогда, когда лишала врага лица.

Убить человека трудно.

Уничтожить тёмное окно гораздо легче.

---

К вечеру артиллерия снова ударила по городу.

Сначала заговорили орудия далеко за рекой. Через несколько секунд площадь поднялась и опустилась, словно земля тяжело вздохнула. С крыши школы посыпалась черепица.

В архив попал зажигательный снаряд.

Огонь возник на верхнем этаже и быстро побежал по сухим перекрытиям. Из окон повалил чёрный дым. Ветер понёс горящие листы через площадь.

Архив сжигал человеческую память.

Над снегом кружились обугленные свидетельства о рождении, браках и смерти. Имена исчезали в пламени быстрее, чем люди успевали прожить свои жизни.

Виктор следил за окнами.

Он ожидал, что противник станет менять позицию. Из горящего здания нужно было уходить, но всякий выход просматривался.

Наконец внизу хлопнула дверь.

На крыльце появился человек.

Он был среднего роста, в серой форме, без каски. Двигался пригнувшись и держал оружие перед собой. На открытом месте задержался лишь на мгновение, затем исчез за каменной тумбой.

Виктор успел навести прицел.

Вот он.

Человек, убивший Семёна.

Никакого лица — только часть плеча и рукав между обломками камня.

Палец лёг на спуск.

Смерть тотчас возникла за спиной. Её руки обхватили Виктора, как руки чудовищной матери, прижимающей к себе нежеланного ребёнка. Один костлявый палец лёг поверх его указательного.

Смерть не заставляла.

Она помогала.

От этого стало ещё страшнее.

Человек возле тумбы неожиданно опустил оружие и обернулся к горящему зданию.

Из двери выполз ребёнок.

Маленькая девочка в грязном пальто появилась на крыльце и упала на колени. Вероятно, она всё это время пряталась в подвале. Дым обволакивал её, пламя уже пробивалось из окон первого этажа.

Солдат выбежал из укрытия.

Теперь он был виден целиком.

Такой возможности Виктор ждал весь день. Можно было целиться в середину спины. Расстояние было небольшим, цель двигалась почти прямо.

— Стреляй, — раздался за плечом голос.

В нём не было ни угрозы, ни нетерпения.

Так мог бы говорить сам страх.

— Он убил Семёна.

Виктор не знал, действительно ли слышит слова или их произносит его собственное сознание.

Солдат добежал до девочки, поднял её и закрыл полой шинели. На площади он был совершенно беззащитен.

Перекрестие легло между лопаток.

Виктор подумал о зелёно-сером шарфе Семёна.

О его матери.

О маленьком отверстии в стене.

Палец начал сгибаться.

И тут девочка обхватила солдата за шею.

Простой детский жест остановил всё.

Виктор увидел уже не цель. Перед ним был человек, державший на руках ребёнка. Человек, которого можно было убить одним движением и который после этого уронит девочку в снег.

Смерть надавила на его палец.

Виктор отвёл ствол.

Солдат пересёк площадь и скрылся вместе с ребёнком в нижнем входе соседнего дома.

Смерть разжала руки.

Но не ушла.

Виктор слышал, как она смеётся. Беззвучно, всей пустотой своего отсутствующего лица.

Она знала, что впереди ещё будет достаточно возможностей.

---

Ночью Виктор получил приказ перейти площадь.

К этому времени пожар в архиве ослаб. Верхний этаж выгорел, но в нижних помещениях ещё держался противник. Ударная группа должна была войти со двора. Виктору приказали приблизиться с противоположной стороны и уничтожить стрелка, если тот попытается отступить.

Тело Семёна забрали перед выходом.

Когда санитары подняли его, из кармана выпала жестяная коробка. Внутри лежали две карамели и письмо, начатое всего одной фразой:

«Мама, у нас здесь сегодня тихо…»

Виктор положил коробку себе в вещмешок.

Он пересёк площадь вслед за тремя бойцами. Шли через воронки, держась

в тени трамвая. Снег превратился в грязную кашу, смешанную с кирпичной пылью.

За левым плечом Виктора никого не было.

Смерть находилась впереди.

Она двигалась между ними, высокая и согбенная, касаясь каждого по очереди. Солдаты не замечали её, но всякий раз, когда костлявая рука ложилась кому-нибудь на затылок, человек пригибался ниже.

У входа в архив ударил пулемёт.

Первый боец упал сразу. Второй попятился и свалился в воронку. Третий успел броситься за стену. Виктор оказался у боковой двери и вошёл внутрь один.

В архиве было темно и жарко.

Горелая бумага хрустела под сапогами. С потолка капала вода. В коридорах стоял густой дым, и каждый предмет казался живым: обугленный шкаф напоминал человека без рук, обрывки штор шевелились, как повешенные.

Виктор слышал кашель ребёнка.

Он шёл на звук, держа оружие наготове.

За поворотом что-то блеснуло.

Виктор упал за груду папок одновременно с выстрелом. Пуля прошла над головой и ударила в металлическую дверь.

Он ответил почти вслепую.

В глубине коридора посыпалась штукатурка.

Наступила тишина.

Они снова ждали друг друга — теперь на расстоянии нескольких комнат.

Противник знал, что Виктор вошёл.

Виктор знал, что противник остался.

Но ребёнок находился где-то между ними.

Снова раздался кашель.

Затем — слабый плач.

Виктор пополз вдоль стены. Он уже различал дверь в подвальное помещение, заваленную обломками. Возле неё мелькнула серая фигура.

Виктор выстрелил.

Фигура исчезла.

Ответная пуля выбила оружие у него из рук. Удар обжёг ладонь. Виктор откатился за колонну и выхватил пистолет.

С другой стороны послышались шаги.

Медленные.

Осторожные.

Противник приближался.

Виктор ждал, направив оружие на край колонны.

Сначала показался ствол.

Потом рука.

Они увидели друг друга одновременно.

Чужой стрелок был лет на десять моложе Виктора. Лицо почернело от копоти, над бровью засохла кровь. Его оружие было направлено Виктору в грудь.

Пистолет Виктора смотрел ему в живот.

Между ними оставалось пять шагов.

Никто не стрелял.

Не из жалости.

Оба понимали: выстрелит один — второй успеет ответить.

На войне это называлось равновесием.

В мирной жизни — взаимным страхом.

Из-под завала снова донёсся детский плач.

Противник коротко посмотрел туда.

Виктор не опустил пистолет.

Тот указал глазами на балки, придавившие дверь подвала. Затем медленно отвёл ствол в сторону.

Виктор не знал его языка, но понял предложение.

Сначала ребёнок.

Потом — что угодно.

Он также опустил оружие.

Смерть стояла между ними.

Теперь Виктор увидел её целиком.

Она была выше потолка и потому сутулилась. Чёрное одеяние не скрывало тела — под ним вообще не было тела. В складках ткани открывались провалы, где гас свет. Из рукавов выходило множество рук: детских, старческих, обгоревших, окровавленных, уже лишённых плоти.

Но страшнее всего оказалось лицо.

У Смерти не было черепа.

Там находилась глубокая чёрная воронка, уходившая дальше мира. Виктор почувствовал, что ещё мгновение — и эта пустота втянет его имя, воспоминания, голос дочери, запах хлеба возле мастерской. Всё, что составляло его жизнь, исчезнет без следа, как будто Виктор никогда не рождался.

Он отшатнулся.

Противник насторожился, не понимая, что тот увидел.

Смерть протянула две руки.

Одну положила Виктору на плечо.

Другую — его врагу.

И тогда они стали похожи друг на друга.

Не лицами и не формой.

Одинаковым ужасом живого существа, почувствовавшего возле себя небытие.

---

Дверь подвала придавило обломком перекрытия.

Одному человеку его было не поднять.

Они убрали оружие на расстояние и взялись за балку. Противник не доверял Виктору. Виктор не доверял ему. Каждый следил, не потянется ли другой к ножу или пистолету.

Они не стали товарищами.

Не простили друг другу убитых.

Не забыли, что ещё недавно целились один в другого.

Просто под развалинами плакал ребёнок, а огонь приближался.

Это было единственным, в чём они не могли ошибиться.

Балка поднялась на несколько сант

иметров.

Виктор почувствовал, как расходится старая рана на плече. Противник застонал: пуля, выпущенная в коридоре, по касательной задела ему бок. Однако он не отпустил.

Девочка протиснулась в щель.

Виктор успел схватить её за руку и вытянуть наружу. На вид ей было не больше семи. Волосы обгорели с одной стороны, лицо было в саже.

Она узнала чужого солдата и бросилась к нему.

Значит, именно он вынес её из архива во время пожара, а потом вместе с ней вернулся в подвал, спасаясь от обстрела.

Сомнений больше не оставалось.

Виктор мог убить его на площади.

Но не убил.

И теперь этот человек всё ещё оставался врагом.

Девочка не знала этого слова. Она прижималась к его шинели и плакала.

Сверху донёсся нарастающий гул.

Противник поднял голову.

Виктор тоже услышал.

Тяжёлый снаряд.

Они одновременно накрыли ребёнка собой.

Удар разорвал здание.

Потолок провалился в дальнем конце коридора. Воздух стал твёрдым. Виктора бросило на стену. Погасло всё — огонь, звук, сознание.

---

Он очнулся оттого, что его тащили.

Лицо скользило по мокрому полу. Во рту была кровь.

Противник волок его за ремень, работая одной рукой. Другой он прижимал к себе девочку. За ними рушился коридор.

Виктор попытался встать.

Нога подогнулась.

Тогда чужой солдат остановился, посадил ребёнка у стены и рывком поднял Виктора.

Он спасал его не потому, что забыл войну.

Не потому, что вдруг полюбил врага.

Просто Виктор только что помог ему вытащить девочку. Кроме того, впереди оставалась заваленная дверь, которую невозможно было открыть одной рукой.

У их поступков были ясные, земные причины.

Но, возможно, всякое настоящее добро и начинается не с высокого чувства, а с простого решения: не оставлять живого человека под обломками.

Они добрались до выхода.

Дверь заклинило. Виктор навалился плечом. Противник толкнул снизу. Ржавая створка подалась.

Снаружи лежала ночь.

Перед зданием стояли бойцы Виктора.

Увидев серую форму, один из них вскинул винтовку.

Это был совсем молодой солдат по имени Гришка. Неделю назад ему исполнилось девятнадцать. Он ещё стеснялся просить у старших табак и каждый вечер брился тупым лезвием, хотя борода почти не росла.

— Не стрелять! — крикнул Виктор.

Но выстрел уже прозвучал.

Всё произошло правильно.

Так, как учили.

Увидеть противника.

Навести оружие.

Нажать на спуск.

Пуля вошла чужому стрелку в шею.

Он выпустил девочку, но Виктор успел подхватить её. Раненый солдат опустился на колени, обеими руками пытаясь удержать кровь.

Гришка улыбался.

Он попал.

Он ещё не понимал, что сделал. Вероятно, ожидал похвалы.

Смерть стояла за его плечом.

Теперь она была огромной, как ночь. Одна костлявая рука лежала на затылке юноши, другая поддерживала ствол его винтовки. Бесчисленные пальцы тянулись к лежавшим на площади телам, к горящим домам, к далёким окопам.

У неё не было своих пуль.

Не было ружей.

Не было приказов.

Всё необходимое давали ей люди.

Виктор опустился возле раненого.

Тот ещё был жив. Губы двигались, но из горла выходил только хрип. Он дрожащей рукой полез за пазуху.

Виктор сначала решил, что там оружие.

Но человек достал маленькие карманные часы и фотографию.

На снимке стояла женщина с двумя мальчиками. Младший сидел у неё на руках. Старший держал деревянного коня.

На обороте было написано имя:

«Анна».

Виктор не знал, жену так звали или одного из детей. Он показал, что возьмёт фотографию.

Человек посмотрел ему в глаза.

Теперь между ними не было прицела.

Виктор впервые увидел цвет его глаз. Они оказались светлыми, почти серыми. Самыми обыкновенными человеческими глазами.

В них был ужас.

Не торжественная покорность, не мужество и не готовность умереть, о которых любят писать те, кто наблюдает войну издалека. Умирающий боялся. Он хотел дышать. Хотел подняться. Хотел оказаться в другом месте.

Каждый новый вдох давался ему как чудо, и каждый мог стать последним.

Он вцепился в рукав Виктора.

В его взгляде был безмолвный вопрос, который задают все умираю

щие:

Неужели это действительно конец?

Виктор не умел лгать глазами.

Человек понял.

На мгновение в его лице возник такой ужас, что Виктору захотелось отвернуться. Умирающий словно заглянул за край собственного существования и увидел там не суд, не свет и не встречу с близкими, а бездонное отсутствие себя.

Он ещё крепче сжал рукав.

Потом пальцы разжались.

Часы в его ладони продолжали идти.

Самого человека уже не было.

Смерть убрала руку с плеча Гришки и приблизилась к Виктору.

— Я не направляю пули, — сказала она.

Её голос шёл из земли, из разрушенных стен, из открытых ртов мёртвых.

— Тогда кто? — прошептал Виктор.

Пустота на месте лица расширилась.

— Вы.

---

Девочку звали Марта.

Это выяснилось в госпитале. Она говорила мало и всякий раз пряталась под кроватью, услышав самолёт.

Гришка тоже находился там. Он был ранен через два дня после боя. По ночам юноша звал мать, а проснувшись, расспрашивал Виктора о человеке, которого застрелил возле архива.

— Он правда вытаскивал вас?

— Правда.

— Я не видел.

— Знаю.

— Вы крикнули слишком поздно.

Виктор смотрел на него.

— Нет. Ты выстрелил слишком рано.

Гришка закрывал лицо руками.

Виктор не ненавидел его. Девятнадцатилетнего мальчика научили быстрее стрелять, чем думать. Но и утешать его Виктор не мог.

Некоторые поступки нельзя отменить прощением.

С ними приходится жить.

Однажды ночью Виктор увидел Смерть у его койки.

Она стояла неподвижно, касаясь потолка. В чёрной воронке её лица один за другим исчезали знакомые образы: Семён, чужой стрелок, почтальон на площади, мёртвая женщина в подвале.

— Почему ты приходишь к солдатам? — спросил Виктор.

— Я прихожу ко всем.

— Но на войне тебя больше.

— На войне меня не больше. Вы просто перестаёте меня скрывать.

— Где был мой ангел?

Смерть склонилась так низко, что пустота её лица оказалась напротив Виктора.

Он почувствовал, как забывает имя дочери.

От ужаса сердце забилось часто и беспорядочно. Виктор прижал руку к нагрудному карману.

Там лежал рисунок Лены.

Смерть отступила.

— Ангел был в твоём пальце, — произнесла она. — Когда оно не согнулось.

— Но человек всё равно погиб.

— Ангелы не отменяют смерти.

— Тогда зачем они нужны?

Смерть долго молчала.

— Чтобы я не стала единственным, что остаётся в человеке.

---

Война закончилась весной.

Виктор вернулся домой с тростью, чужими часами и двумя фотографиями в вещмешке.

Лена встретила его у калитки.

Она подросла и сначала не узнала отца. Виктор был седым, худым и двигался медленно, словно каждый шаг сначала требовалось обдумать.

Дочь смотрела на пустой рукав его шинели, на шрам и трость.

— Папа?

Виктор опустился перед ней.

Лена осторожно коснулась его лица. Потом обняла и прошептала:

— Я же велела ангелу не отходить от тебя.

Виктор закрыл глаза.

Он не сказал ей, сколько раз за его плечом стояла Смерть. Не рассказал, что ангел не закрыл его крылом от осколка, не остановил вражеские пули и не вернул домой Семёна.

— Он не отходил, — ответил Виктор. — Просто я не всегда его слышал.

Позднее он разыскал семью погибшего стрелка.

На это ушло несколько лет. Границы изменились, многие города были разрушены, документы сгорели. Имя человека Виктор узнал по номеру на часах.

Его звали Лукас Бергер.

Женщину на фотографии — Анной.

Виктор отправил ей часы и письмо. Он не называл Лукаса героем и не просил прощения. Рассказал только то, что видел сам: Лукас спас ребёнка, помог выбраться человеку, который до этого пытался его убить, и погиб от пули солдата, не знавшего всей правды.

Ответ пришёл через восемь месяцев.

Анна написала:

«Я долго ненавидела человека, который вернётся вместо моего мужа. Теперь понимаю: вы вернулись не вместо него. Вы принесли мне последнюю минуту его жизни, о которой я иначе никогда бы не узнала. Мои сыновья должны знать, что их отец не только убивал на войне. В последний день он спасал».

Виктор положил письмо рядом с рисунком дочери.

Он снова открыл мастерскую, но старую вывеску не пов

есил. На новой было написано просто:

«Ремонт часов».

Время нельзя было вернуть.

Можно было только починить механизм и услышать, как в мёртвой тишине возникает первый удар.

Тик.

Пауза.

Тик.

Каждый звук напоминал и шаг человека, и далёкий выстрел.

Иногда посетители приносили часы погибших родственников. Виктор разбирал их, очищал колёса от грязи, заменял сломанные пружины. Он знал, что починенные часы не вернут владельцев.

И всё же заставлял их идти.

По ночам Смерть продолжала приходить.

Она вставала за правым плечом и ждала. Виктор уже был стар, а она не торопилась. В её бездонном лице исчезали звёзды, воспоминания и годы.

Но за левым плечом стояли другие.

Семён в зелёно-сером шарфе.

Лукас с девочкой на руках.

Почтальон, не доставивший писем.

Лена со своим детским рисунком.

Все убитые и все неубитые.

Однажды Смерть спросила:

— Теперь ты меня не боишься?

Виктор прислушался к собственному сердцу.

— Боюсь.

— Почему же не отворачиваешься?

— Потому что видел нечто страшнее тебя.

Пустота приблизилась.

— Что?

— Человека, который перестал видеть человека.

За окном наступало утро. В мастерской одновременно шли десятки часов. Одни спешили, другие отставали, третьи едва слышно отсчитывали последние минуты заведённой пружины.

Виктор наклонился над раскрытым механизмом.

Смерть стояла рядом.

Она всегда была рядом.

Но теперь её руки не лежали на его плечах.

Потому что пуля сама не выбирает дорогу.

Смерть сама не нажимает на спуск.

И ангел-хранитель не всегда останавливает летящий свинец.

Иногда он успевает сделать лишь одно:

напомнить человеку, в которого тот целится, что перед ним — человек.