Let my people go

...
- Приходи на мои поминки. Будет весело.
Чел на другом конце провода улавливает только вторую половину приглашения.
- А кто ещё будет?
- Да все! - фыркаю я. Перед внутренним взором быстренько проплывает видео ряд «ближнего круга». - Халявная жрачка и все такое. Кто откажется?
Никто. Я знаю точно.
- Оки-оки... А когда? И где?
Пошутила - и хватит.
- Как только, так непременно сообщу! - рявкаю злобной овчаркой, и отключаюсь.

        Хорошо бы вырубить мобильник навсегда. Хватит ему рулить моей жизнью.
За окном - белёсый усталый вечер. Закономерный финал дня, наполненного важными и одновременно пустыми делами: звонки, встречи, переговоры, бесчисленные бумаги, - великая суета муравейника. Но в деятельности муравьишек есть некий смысл. А в моей?.. Подобное все чаще приходит в голову. Особенно, когда чувствуешь себя сдувшимся воздушным шариком, и смутно понимаешь, что тебя в очередной раз - непонятно кто - в чём-то жестоко обманул.

       Плаксивый, неряшливый ветер назойливо бьётся в стекло. А не пошел бы ты тоже? - захлопываю створку у него перед носом. Он в отместку швыряет горсть блестящих капель: смотри, мол, что у меня есть! Хвастливый мальчишка... Жемчужные потеки медленно сбегают вниз, в их линзах причудливыми бликами сияют уличные огни. Но я-то знаю - всё лажа. Этот блеск так же обманчив, как и остальное.
Початая пузатенькая бутылка на столе призывно манит темной глубиной: нырни - и всё будет хорошо. Рядом надменно щурится её приятель-бокал. Я уже подарила ему несколько поцелуев, и он считает, что может теперь позволить себе снисходительный тон. Но терпкая влага его хрустальных губ - ложь. Обожжет горло, волной ударит в голову, посулит-поманит, и станет только хуже.

       Последнее время во всём так. Эдакое проклятие царя Мидаса... Одна лишь маленькая разница: то, к чему прикасался царёк, - превращалось в золото. Я - обращаю сущее в разочарование.

       Виной тому мои мысли и ощущения - все шесть способов мировосприятия, доступные человеческому существу. То, что я постигаю с их помощью, на поверку оказывается пустотой. Пустотой, имеющей свою цену, но лишённой чего-то главного.
Точным броском через всю кухню швыряю стеклянного обманщика в мусорное ведро. Ударившись, бокал жалобно звякает. Подумаешь! - мои надежды разбивались и не с таким звоном.

      Пальцы кровожадно смыкаются на горлышке его подруги. Что, тоже хотела меня надуть? Вот тебе!.. И с размаху казню бутылку о край раковины. Я - не сдамся. Так будет со всяким, кто соблазнит малого мира сего.

       Кухонные жители взирают на погром с тихим ужасом. Обделённые даром слова, свое негодование они выказывают мимикой: отчетливо читаю на деревянных мордах цвета вишни брезгливое удивление. Нет, уважаемые, трезва я... А вы мне - осточертели. Хотя бы потому, что любая ваша полочка - в цену пары часов моей жизни. А каждый из вас целиком - надгробие нескольким дням. Ибо в деньгах вы мне стоили мало, но если пересчитать на время, которое я потратила, чтобы заработать... И вы, суки, позволяете себе ухмыляться? Лишь «бошевская» физиономия гиганта-холодильника невозмутима: вышколенный слуга не станет выказывать недовольства в присутствие хозяйки. Он перемоет ей кости потом.

        Обходя осколки, разбросанные по полу, гордо удаляюсь в комнату. Уютное обиталище тоже заполнено руинами дней, потраченных на его обустройство. Разве что массивная туша рояля выбивается из общего ряда - это дедушкино наследие. Мне не пришлось расплачиваться за него кусочками своей жизни.

        Толстый, чёрный и белозубый - копия Луи Армстронга в глянце - старый инструмент улыбается. Грустно и нежно. Он ещё помнит тепло моих пальцев, а я уж и забыла, когда последний раз «стаю клавиш кормила с руки». Глажу его прохладный, полированный бок: нет, старик, я давно оглохла, кисти мои - скрюченные ветви сухого дерева. Нельзя петь, когда сердце немо.

       В прихожей злорадно взрывается трель звонка: хотела тишины?.. Ну-ну!
В проеме входной двери - незнакомка.
      Долгая пауза... Молчим обе. Я - раздраженно, она - с непонятно-весёлым ожиданием. Постепенно с чужим лицом происходит метаморфоза: размыто проступают знакомые черты - привет из ушедшего далека.
- Ёоо-уу! - унылые сумерки одинокой вечери взрезает девчачий визг. - Сколько лет! Сколько зим! Какими судьбами?..
       Её плащ ложится в мои руки, - словно крылья промокшего ангела, загнанного непогодой в случайное убежище. Бережно расправляю его на вешалке… А духи она любит всё те же.

      Кухонные обитатели рады нежданной гостье: при ней я наверняка буду вести себя хорошо, и не попрекну лишний раз «происхождением». Поэтому на столе сами собой, - во всяком случае мне, занятой разговором, так кажется, - возникают кофейные чашечки, вазочки с разной вкуснятиной, тарелочки с бутербродами. Я торопливо убираю следы недавнего бунта. В приоткрытое окно нахально врывается давешний ветер: свежий и мятный, он совсем не похож на того зануду с привкусом плесени, что изводил меня жалким плачем. «Это я принес тебе встречу…» - заговорщически шепчет он, и я отчего-то верю.

      Мы пьем кофе, курим, смеёмся, - и говорим, говорим, говорим! Взахлёб, перебивая, хватая друг друга за руки.
      Подруга рассказывает о себе.
      После консерватории, где мы учились, она уехала в провинцию. Муж, дочка, старый дом, окруженный садом… Любимая работа: детская «музыкалка», бесконечные репетиции, а самое главное - созданный ею хор. Когда она говорит о своем «детище», её глаза светятся. Хотя они у неё всегда были такие и, слава Богу, пролетевшие года не погасили их блеска.
- Ну, а ты-то как? - виновато спохватывается она.
- Как? - я невольно усмехаюсь. - Пони бегает по кругу… Пригласили преподавать в училище музыкальном, но через два года я его оставила - не хотелось гнить в нищете. Помнишь же, каково тогда было… Устроилась через знакомых в банк операционистом, особого ума там не требовалось. Одновременно поступила заочно на экономический, чуть не надорвалась! - ещё же сынишка был маленький, но закончила.      Потом пристроилась в одну фирму, другую… Теперь вот, - я придаю лицу нарочито стервозное выражение, – коммерческий директор, блин… Бизнес-леди. Со всеми вытекающими.
- Молодец! - уважительно кивает гостья. В её одобрении - ни грамма фальши: похвала - дань не тем атрибутам, которые ныне окружают меня, а тому, что я нашла в себе силы выжить.

      Эх, подруга-а… Знала бы ты, как я шла по головам, снимала скальпы, рвала зубами чужие позвонки! Нет, мне никого не жалко, и не собираюсь каяться. Пусть кинет в меня камень тот, кто… Но всего этого я не расскажу тебе. Тебе - свидетельнице того времени, когда душа моя ещё умела петь.
     Незаметно перемещаемся в гостиную. Она отставляет чашку, рассеянно суёт окурок в пепельницу - все ее внимание приковано к «Чёрному Луи».
- Жив, стейнвеюшка? - помнит, что дед так называл инструмент. - Не продала...
Бережно поднимает тяжёлую крышку, её пальцы легко бегут по клавишам. И я словно проваливаюсь во времени. Туда, где мы были молоды, наивны и по-честному счастливы.
      Она играет, беспорядочно перескакивая с одного на другое: отрывки из Дебюсси и Листа переплетаются с беглыми импровизациями.
- Хороший звук! Сама настраиваешь?.. Давай-ка по-нашему! - к роялю придвигается второй табурет.
      Реальность жёстко обрывает мое путешествие в прошлое.
- Нет, - холодно отказываюсь я. - Уже давно не играю.
«Стейнвеюшка» умолкает на полуслове, тонкие пальцы удивленно замирают в дюйме от клавиатуры.

      Она не спрашивает «почему?» Задаёт совсем другой вопрос:
- Как же ты так можешь? Ты-то?..
- Не знаю… - безразлично откликаюсь я. - У меня с эмоциями последнее время как-то туго. Не звучит внутри, понимаешь?..
- Понимаю, - медленно произносит она после долгого молчания. Крышка рояля закрывается. И я отчетливо чувствую, что ей становится душно.
- Слушай, - говорит она, чуть погодя. - Я завтра уезжаю. Дождь вроде тише... Сходим куда-нибудь? - её тёмный силуэт у окна на фоне угасающего заката кажется призрачным.
    Проблема не в том, где провести остаток вечера: не хочу, чтобы очарование этой встречи было окончательно убито какой-нибудь дорогой харчевней, но ничего лучше не приходит на ум. И тут я вспоминаю о двух билетах, что лежат, смятые, в отделение моего бумажника. Мне преподнесли их на днях поставщики в качестве «маленького презента».

     Через четверть часа мы уже спускаемся на лифте в подземный гараж. Застоявшийся «лексус», вырвавшись на простор, резво набирает скорость.
- Куда мы? - интересуется подруга, с любопытством вглядываясь в ночные огни города.
     Имя той, на чей концерт мы едем, ничего мне не говорит, в чём я тут же честно и признаюсь.
- Даймонда Галас? Это на любителя… - замечает моя компаньонка. Очевидно, она там у себя в провинции более «продвинута», нежели я. - Очень… мм… своеобычная певица, я слышала её записи, - продолжает подруга. Как и в прежние времена, она рада поделится со мной хоть чем-то. - Работает в традициях рембетики, - греческие песни такие, ну да неважно... Только вместо древних инструментов - фортепиано и собственный голос. У нее - диапазон в четыре октавы, представляешь?.. - в интонациях моей собеседницы восхищение профессионала. - При этом – сочетание классического оперного исполнения и совершенно экстремальной вокальной техники!         Она возродила забытое импровизационное пение amanes, характерное для Среднего Востока. В православных странах такая музыка считалась языческой и была запрещена, поскольку относилась к дохристианской погребальной традиции…
- Понятно. Сплошная эзотерика... - кисло подытоживаю я краткую лекцию. Услышанное не воодушевляет. - Это вы с детьми такое слушаете?
- Э-э... Вряд ли они воспримут подобное. Не тот возраст.
- Может, повернём назад, пока не поздно?
- Да нет… - глядя в черное пространство, задумчиво отказывается подруга, и добавляет почему-то: - Тебе нужно это послушать…

*****
         Смысл её предсказания я осознаю гораздо позже, раскручивая в памяти все события того вечера.

       А сначала, ошеломленная, буду с недоумением вслушиваться в странную, ни на что не похожую манеру исполнения той, что царствовала на сцене. Той, чье имя я даже не слышала до этого вечера. Той, что ни разу не повернувшись от рояля к залу, сделает эту встречу сокровенной, наделив нас отблеском запредельной реальности, что превосходит собой любую печаль и всякое утешение. Словно она была на одном конце времени, а мы, привыкшие к хитам-однодневкам, - на другом…
И сменив удивление, придет вдруг бесконечный миг, когда голос певицы, - нечто на грани между звуком и криком, пульсирующая, до предела сконцентрированная боль, - начинающийся из бездны, и к бездне ведущий, заполнит всё моё внутреннее пространство, и заставит испытать такую глубину грусти и такое потрясение, что я буду после спрашивать себя: а было ли?..
       Это случится, когда она начнет свою знаменитую «Plague Mass», и голосом её будут взывать те ушедшие, "чей удел не та безмятежность, которая - покой, тишина и конец, но та, иная смерть, каковая есть смерть без конца. Те, чья кончина была насильственна, неправильна, отягощена грехом - своим или чужим".
     И вдруг что-то неуловимо изменится в холодном течении моих вод, треснет выжженная кора моих пустынь, и зародится смутное осознание, что так, как есть, - более невозможно.
     Ощущение неправильности собственного бытия - оно уже было у меня. Как у всякого, кто живет не своей жизнью, играет не ту роль, что написана для него Всевышним. Но, немилосердно фальшивя, я продолжала исполнять чужую партию, боясь отказаться от неё. Нужен был некий толчок, озарение... И вот теперь со сцены мне кричали: ещё можно спастись, ведь ты - здесь, а не там, где уже ничего не исправить!

     Возвращаясь после концерта, мы, не сговариваясь, будем молчать, чтобы не спугнуть звучащее в памяти: что есть слова, когда твоему земному приоткрылись неведомые пространства?
    На утреннем перроне - слякотном и промозглом - мы скажем друг другу не больше. Прощание будет странным - я не смогу после восстановить его в деталях, подобно тому, как невозможно вспомнить улетевшее сновидение, и единственным доказательством нашей встречи останется мятый бумажный клочок, где подруга второпях нацарапает свой номер.
- Звони!.. Звони обязательно!.. - крикнет она, свисая с подножки уплывающего вагона.

*****

     Не пройдет и нескольких дней, как я достану этот листочек, - хрипящее меццо-сопрано в наушниках плеера заставит меня набрать заветный шифр к прошлому: быстрее, пока кипящая эйфория в груди не сменилась привычным холодом! Голос подруги в трубке будет радостным, но легкий изумрудный оттенок удивления быстро потемнеет до густоты откровенного непонимания:
- Здорово! Как ты меня разыскала?.. Я дала тебе телефон?! Когда?.. Нет, ты что-то путаешь, солнце! Я в Питере лет пять не была...
       И я не стану спорить. Не стану напоминать о нашем вечере. Ненужными объяснениями можно нечаянно уничтожить случившееся волшебство. Достаточно того, что предо мной - коробка от диска; с его обложки, перечеркнутая чернильным автографом, смотрит черноволосая женщина, - та самая, на концерте которой мы были. Вместе... Хотя расписание городской афиши концертов никак не подтверждает дату на смятых билетах с оторванными корешками «Контроль», а в соц сетях нет ни одного отзыва о событии.

     Шутка ли это каких-то неведомых сил? Некая временная петля? Попадание в альтернативную реальность? Мне теперь не узнать. Но какая разница?.. Произошедшее - так же реально, как и надрывный, яростный голос Даймонды в наушниках. «...Let my people go!..» - кричит он, и дело не в том, что это - самая необычная аранжировка известной песни из всех, что я слышала: просто теперь я понимаю истинный смысл этих слов. «Отпусти себя...»

     День этот и несколько следующих я потрачу на то, чтобы условиться с риэлтором насчет квартиры: продаю её вместе с вещами. Только старый рояль останется со мной - ведь он не стоил мне ни кусочка жизни. Нас с ним ждёт уютный старый дом, утопающий в осеннем саду.
      Меня то и дело будут отвлекать телефонные звонки из отвергнутой реальности – липкие, цепкие, точно лапки насекомых: муравьиная суета бесится оттого, что я ускользаю. Вежливо, но твёрдо посылаю всё подальше: для меня есть другая работа - там, где горохом рассыпается звонкое фортепианное арпеджио и божьей искоркой светятся детские глаза.
     И как-то вечером, накануне отъезда, я открою наконец крышку «Черного Луи». Старик подмигнёт мне с видом заговорщика: он-то знает мою маленькую тайну! Первые аккорды будут нестройны и неуклюжи. Извини, дружище, - я так давно не играла! «Let my people go...»

     Я не стала другой - невозможно перемениться за столь короткий срок, так же, как нельзя искупить все грехи - какие-то из них всё равно останутся камнями на дне ручья. «Let my peоple go-о-о!..»

     Но я - возвращаюсь к себе.