Как я Родину предавал. Исповедь грешника

Рассказ из серии изнанки морского флота
Как я Родину предавал.

Предисловие.

Сразу попрошу: не принимайте этот рассказ слишком серьезно и не пытайтесь искать здесь строгие юридические доказательства. Большую часть этих историй я прожил сам. Что-то записал со слов коллег-капитанов, которым верю, как себе — хоть они и могли для красного словца где-то сгустить краски. Давайте все-таки начнем, если вам интересна настоящая изнанка флота. А если мои заметки зацепят — обязательно черкните мне на почту:

capt.vasilenko63@mail.ru

1. Заманчивое предложение.

В далеком 1989 году советское общество бурлило: люди зачитывались «Огоньком» и «Аргументами и Фактами», не отрывались от экранов во время эфиров «Взгляда». В той, ныне исчезнувшей стране ничто еще открыто не предвещало скорого краха правящей партии и распада Союза. На флоте, где проходила моя служба, всё оставалось по-прежнему. Судовая жизнь текла своим чередом, сочетая в себе подлинные достоинства и надуманные недостатки советской системы. Она разительно отличалась от романтических мифов, которые обыватели черпали из советского кинематографа.

Будучи молодым специалистом, недавно окончившим Высшее инженерное морское училище, я получил свое первое продвижение по службе: меня повысили из четвертых в третьи помощники капитана. Мне казалось, что это наглядное свидетельство моих способностей и усердия. Работать мне довелось на отличном по тем временам танкере английской постройки. Хотя судно было не совсем новым, его современная конструкция выгодно отличалась от продукции нашего, на тот момент времени, доморощенного судостроения, где тараканы ходили маршем, а голые железные переборки были просто закатаны краской.

У нас уже тогда, на этом корабле в отличие от других, были отдельные каюты с санузлом, душем, хорошей мебелью и переборками, отделанными приятным пластиком. Правда, звукоизоляция оставляла желать лучшего: через стенку можно было спокойно разговаривать, лишь немного повысив голос. На судне была прекрасная кают-компания с большим импортным телевизором и видеомагнитофоном, купленным на средства культфонда. На нем мы крутили голливудские блокбастеры сомнительного качества с гнусавым закадровым переводом, а иногда — и «клубничку». Разумеется, делалось это втайне от тех, кому видеть подобное не полагалось, — например, от нашего первого помощника капитана, то есть помполита.

Да, такие должности тогда еще оставались на судах, и эти бездельники-«комиссары» изрядно портили нам жизнь. Большинство же других судов нашего пароходства, особенно советской постройки, были оборудованы каютами на несколько человек для всего рядового состава. Душ и туалет там были общественными, причем в гальюнах вместо унитазов стояли чаши, на которые приходилось садиться «орлом». И только командный состав имел отдельные каюты — пусть убогие, но зато свои, а иногда даже с собственными санузлами.

Продвижение по службе льстило моим амбициям. Лишь немногие из коллег, с которыми мы одновременно пришли на флот, успели, как и я, стать третьими помощниками. Это разжигало во мне гордость и некоторое самомнение. Остальные приятели все еще ходили в четвертых, что в нашей среде считалось несолидным: их пока не воспринимали как состоявшихся штурманов, и вахту они несли под строгим контролем старпома. С капитаном же у нас сложились прекрасные отношения. Он был умным, начитанным, веселым и общительным человеком, а также приятным собеседником — для капитанов той эпохи это было невероятной редкостью.

Большинство капитанов того времени не утруждали себя беседами с сопливыми третьими-четвертыми штурманами — говорить с ними «мастерам» было не о чем, да и считалось ниже их достоинства. Наверное, я тоже ему нравился: мы много и часто беседовали, иногда даже беззлобно подшучивали друг над другом, строго зная каждый свое место. Я был уверен, что повышение произошло не без его участия, хотя официально перевод оформлялся службой мореплавания. Капитан недолюбливал этот береговой главк так же, как и все мы, судоводители — ведь чиновники регулярно мучили нас проверками знаний. Но все прошло удивительно гладко. После недолгой аттестации я, с новой золотой лычкой на погонах, вернулся на свой прежний танкер «Майкоп» для дальнейшей работы, но уже в новой, более высокой должности.

Наше судно ходило исключительно в загранку, правда, страны попадались не самые интересные: всё Эфиопия да Эфиопия. Это была бедная африканская страна, раздираемая гражданской войной и выживавшая только благодаря щедрой помощи СССР. Между собой мы потихоньку называли её «эфиоп её мать» и на берег там не сходили — ничего привлекательного в порту не было. Зато суточные в валюте, даже в такой невзрачной загранке, нам платили регулярно, что по тем временам считалось огромной удачей. Эти инвалютные рубли (в простонародье — чеки) можно было отоварить в специальных чековых магазинах «Альбатрос», которые моряки привычно именовали «торгсинами» (сокращенно от «торговля с иностранцами»). Также валюту можно было получить на руки при заходе в приличный иностранный порт. И то и другое открывало доступ к дефициту: модной фирменной одежде и особенно джинсам, импортным телевизорам, магнитофонам, хорошим сигаретам, алкоголю и, конечно же, жевательной резинке.

И вот в одном таком рейсе на «эфиоп её мать» капитан заговорил со мной на довольно щекотливую тему. Произошло это на ходовом мостике около десяти часов утра, во время традиционного кофе-тайма, на который мастер поднимался регулярно.

— Слушай, Серега, — обратился ко мне Анатолий Федорович (так звали капитана). — Ты же, наверное, хочешь стать капитаном?

— Еще бы! — внутри у меня все буквально закипело от волнения. Я интуитивно понял, что разговор идет к какому-то очень важному предложению. — Конечно хочу. А что, уже можно? — с легкой иронией ответил я.

— Ладно-ладно, не торопись, рано еще, пацан! — улыбнувшись, весело парировал он. — Можно, конечно, хотя и не прямо сейчас. Давай-ка послушай меня внимательно. Чтобы стать капитаном, нужно в партию вступать, а иначе всю жизнь в старпомах проходишь. Мы тут поговорили с помполитом и решили сделать тебе предложение. Как ты на это смотришь?

Вступать в партию мне совсем не хотелось. Перестройка шла полным ходом, в ту пору о КПСС писали много нелестного, и казалось, что мы вот-вот вдохнем свежий воздух перемен. Но и капитаном стать очень хотелось, а без партбилета на мостик было не пробиться. Я видел старпомов, которые вовремя не сделали этот шаг: как правило, отличные люди, но их было искренне жаль, как раз таким был наш нынешний старший помощник. Все понимали, что в определенный момент они упустили свой шанс и превратились в неудачников. Понимая это и немного кривя душой, я ответил:

— Ну конечно вступлю, — ответил я. — Только кто мне даст рекомендацию?

В то время для вступления в партию требовалось как минимум две рекомендации от авторитетных коммунистов.

— Так мы с помполитом тебе их и дадим, — сказал Анатолий Федорович. Он прихлебнул кофе из личной чашки, которую на мостике никому не дозволялось трогать и на которой красовалась надпись: «Капитан».




2. Карьера дороже идеалов.

Наш помполит — или, как мы чаще его называли, комиссар по кличке «Циркулюс» — был незлобивым, совсем седым, как она нам казался уже стариком лет шестидесяти. Из-за легкого косноязычия он совершенно не умел правильно строить фразы. Кроме того, он любил втихаря выпить, как тогда говорили, «с зеркалом». Самым большим его «подвигом» было проведение политинформации, во время которой он банально и нудно зачитывал выдержки из газет.

Человек он был недалекий. Когда мы начинали откровенно скучать на этой тягомотине, то ради забавы засыпали его вопросами по теме им прочитанного. На них он, как правило, ответа не знал. Это его жутко нервировало, и однажды на очередной каверзный вопрос он ответил, срывая голос от волнения:

— Вы ничего не знаете! Я… Я слышу голос из ЦК! — Он, наверное, имел в виду, что внимательно читал материалы партийных заседаний.

Зал взорвался неистовым хохотом. Кто-то из задних рядов тут же выкрикнул: — Кого-кого? Голос Бога, что ли?

На удивление, наш смех комиссар переносил стоически. Отсмеявшись, мы затихали, и нудная тягомотина политинформации продолжалась как ни в чем не бывало.

Кличку свою он получил при следующих обстоятельствах. Судно шло очередным рейсом на Эфиопию. После Суэцкого канала оставалось еще трое суток пилить на юг по Красному морю, на побережье которого и находился порт назначения — Ассаб. Что такое Красное море летом, хотя и зимой мало что менялось — разговор особый. Жара там стоит нестерпимая воздух около 40 вода за бортом 31, влажность 90% и ветер, сауна да и только.

В одно такое пекло, когда температура воздуха и забортной воды перевалила за плюс тридцать пять, мы с капитаном и вахтенным матросом буквально изнывали на мостике. Судовой кондиционер явно не справлялся, и мы то и дело оттягивали воротники, запуская воздух под рубашки. Разговаривать не хотелось совершенно. Все трое молча смотрели вперед. И тут на мостике нарисовался наш комиссар. Послонявшись немного из угла в угол, он вдруг решил проверить мои знания — или, скорее, блеснуть своими. Повернувшись ко мне, он спросил:
— А какие сейчас облака, третий? — довольно ехидно спросил он, глядя на небо впереди по курсу.

— Циркулюс облакатис! — почти не думая, выдал я полную чушь. Названия облаков действительно имеют латинские корни, но размышлять на таком пекле не хотелось, и я выпалил первое, что пришло в голову, слегка сымитировав латынь.

Капитан, услышав мой абсурдный ответ, мгновенно уловил суть. Решив подыграть, он тут же глубокомысленно добавил:

— Жарко будет сегодня!

Поняв, что капитан затевает розыгрыш помполита, которого он недолюбливал хоть без злобы, я авторитетно завершил прогноз, подыгрывая в этой бессмысленной дискуссии:

— И ветер поднимется после обеда.

В том, что солнце будет печь и поднимется ветер, можно было даже не сомневаться. В этой точке земного шара всегда невыносимо душно, а ветер после обеда дует строго в одном направлении — такой уж здесь климат, и погода не изменится еще по меньшей мере тысячу лет.

Комиссар ничего не понял из нашего диалога, но ему показалось, что мои знания фундаментальны. Похлопав меня по плечу, он изрек:

— Молодец, третий! Хорошее образование. Приятно, что наша «вышка», так в просторечье называли нашу мореходку, готовит таких выпускников.

Когда он наконец покинул мостик, мы с капитаном и матросом долго хохотали до колик. А кличка Циркулюс приклеилась к помполиту намертво, и не сомневаюсь кто ее ему присвоил.

Впрочем, большой беды он нам не делал: интриг не плел, на капитана не стучал. Наверное, пописывал отчеты в Первый отдел о том, что кто-то напился на стоянке в порту или переспал с ночной бабочкой. Но в ту пору это не считалось смертным грехом — все понимали, что моряку нужно иногда оторваться. Вот если бы он черкнул «склонность к измене Родине» — тогда дело другое.

Некоторые комиссары, невзлюбив кого-то из экипажа и не имея веских причин для доноса, вставляли в характеристики коварные формулировки: «склонен к общению с иностранцами» или «преклоняется перед западной музыкой и вещами». Самое смешное, что это было чистой правдой — перед импортным дефицитом и музыкой преклонялись абсолютно все, но вслух об этом говорить не позволялось. Стоило такой фразе появиться в бумагах — и всё, прощай загранка. Паспорт моряка забирали, а визы лишали минимум на пять лет. При этом доказывать, в чем именно выражалась эта «склонность», никому не требовалось. Наш Циркулюс такой низостью не занимался. Поэтому его занудные политинформации мы терпели с пониманием и другого помполита не желали, лишь беззлобно посмеиваясь у него за спиной.

Правда, однажды он все-таки сильно развеселил нас всех, что, конечно, не добавило ему авторитета. Это случилось в Одессе, где наше судно стояло на внешнем рейде в ожидании причала. На мою вахту поднялась жена комиссара. Она попросила помочь собрать мужа и спустить его на рейдовый катер: им нужно было лететь в отпуск, а супруг — стыдно сказать — мертвецки пьян и на ногах не стоит.

Мы с радистом спустились в его каюту. Помполит был вдрызг, просто в полном улете. Он сидел в одних семейных трусах и наотрез отказывался одеваться. На наше вежливое предложение помочь он, покачиваясь перед зеркалом и гневно глядя на собственное отражение, отчеканил:

— До тех пор пока эта небритая рожа не уберется из моей каюты, я никуда не пойду!

Но все же в тот раз нам удалось его уговорить и мирно отправить домой. А после отпуска он вернулся на судно как ни в чем не бывало.

Капитан тоже не любил слушать его политинформации и присутствовать на партсобраниях. Чтобы увильнуть от этих бесполезных, по его мнению, обязанностей, он давал вахтенному помощнику секретное распоряжение: ровно через пять минут после начала мероприятия позвонить в кают-компанию и официально вызвать мастера на ходовой мостик по неотложным делам. А это закон! Если капитан нужен на мостике, ничто не может этому помешать, даже партийное собрание.

И хотя все понимали, что кэп жульничает, — помполит знал об этом, капитан знал, что помполит знает, а мы знали, что они оба в курсе, — такая игра по общепринятым правилам всех устраивала. Это было такой же незыблемой традицией, как селедка на завтрак по понедельникам. Почему именно по понедельникам — никто не объяснит. Но так уж привыкли, и по сей день на всех судах, где работают русские моряки, в начале недели на утреннем столе неизменно появляются селедка и картошка в мундирах.

Хотя один раз случилось непредвиденное: капитан, уже отдавший приказ штурману тог есть мне тогда еще рангом ниже несущим вахту 1600-2000, услышал телефонный звонок раньше времени. В этот момент в своей каюте он как раз натягивал парадные брюки для партсобрания. Пока он, запутавшись в одной штанине, прыгал к аппарату, телефон смолк. Зато тут же раздались два резких удара громкого боя пожарной сигнализации — на морском языке это означает: «Капитану срочно на мостик!».

И причиной тревоги было вовсе не запланированное жульничество. Прямо по курсу судна всплыла подводная лодка! Правда, не военная, а научно-исследовательская. На ее мостике стоял сам Жак-Ив Кусто в своей неизменной вязанной шапочке, который дружески помахал нам рукой, а мы — ему в ответ. Ох, как долго мы потом хохотали, вспоминая, как капитан летел по трапам в одних носках и семейных трусах с штаниной на одной ноге, на ходу пытаясь попасть во вторую штанину и удерживая брюки руками!

Словом, и капитан, и помполит написали мне рекомендации, как и обещали. На судовом партсобрании все проголосовали за. Коллеги говорили обо мне столько хороших слов, что за спиной едва не прорезались ангельские крылья. Сразу после этого меня отправили в отпуск, во время которого предстояло утвердить мое вступление кандидатом в КПСС на парткоме пароходства. В те времена он имел статус райкома, а через эту инстанцию при приеме в партию пропускали абсолютно всех.

Как раз в это время проходил знаменитый съезд Народных депутатов СССР, на котором «агрессивно-послушное большинство» отвратительно захлопало и затюкало академика Сахарова. Уже на берегу у меня возникло непреодолимое нежелание вступать в партию. Но мужества открыто сказать «я передумал» не хватало.

Тогда я пустился на хитрость — решил сделать так, чтобы меня просто не приняли. На заседание парткома явился в джинсах с британским флагом на заднем кармане, ох и дурак же я был тогда, и в свитере с иностранной надписью неизвестного мне содержания (написано было не по-английски). Значок комсомола я, естественно, тоже не надел. Ну, думаю, кто же примет такого оболтуса? Скажут: человек несерьезный, ненадежный. Признают недостойным, и я продолжу спокойно жить дальше беспартийным, а там видно будет — до старпома еще далеко.

Но не тут-то было. Партком прошел совсем не так, как я ожидал. Никто и слова не сказал по поводу моей вызывающей одежды. Уж не знаю почему: возможно, в партию тогда вступали неохотно, и комиссия была рада любому, лишь бы выполнить разнарядку по приему.

Мне начали задавать шаблонные вопросы по истории КПСС и перестройке. Историю я знал блестяще — окончил вышку чуть-чуть не с красным дипломом, а историю всегда любил как дисциплину. Красный диплом же не получил потому, что стараться перестал уже на последнем курсе, когда удачное распределение было уже в кармане; я затеял женитьбу и нахватал лишних четверок. Тупить на экзаменах я просто не умел, поэтому выдал им всё в лучшем виде, щедро добавив пафоса.

А вот когда дело дошло до свободной дискуссии, я порезвился на славу. Выдал всё, о чем тогда взахлеб читал в «Огоньке»: о многопартийности, свободе слова, преступлениях сталинизма и многом другом. Один из тучных партийцев аж багровел от негодования, другой задумчиво улыбался, третий слушал с живым интересом. В зале воцарилась мертвая тишина.

Когда я закончил, между членами райкома вспыхнула ожесточенная перепалка. Весело было смотреть, как они ругаются между собой! Но самое удивительное случилось при голосовании. С небольшим перевесом они вынесли парадоксальный вердикт: «Принять кандидатом в члены КПСС, так как партии нужны свободно мыслящие люди». Это было как гром среди ясного неба. Я ведь готовился обороняться и получить отказ, но никак не партбилет. Решение поставило меня в тупик. С отвратительным настроением через пару недель я вернулся на судно — теперь уже кандидатом в партию и по совместительству председателем судового комитета комсомола как первое партийное поручение.

3.Закономерный исход.

Следующий рейс оказался на славу! Нас отправили не в Эфиопию, а на Марокко с последующим заходом на Канарские острова за бункером. Не секрет, что одной из главных составляющих жизни моряка торгового флота была «отоварка». То есть покупка различного дефицитного ширпотреба за границей с последующим привозом его домой и перепродажей за хорошие деньги. Это приносило основной и весьма немалый доход, в то время как официальная зарплата, как правило, уходила на пьянки, а у некоторых — на доступных женщин.

Поскольку до этого судно ходило в порты, где отовариться было невозможно, валютная часть наших окладов депонировалась. Деньги копились на счетах, чтобы получить их позже там, где это выгодно. А Марокко и Канары считались одними из лучших мест для покупок.

На судне за расчет и выдачу зарплаты отвечал третий помощник капитана, то есть я. Как раз мне и досталась эта работа. Трудной ее не назовешь, но из-за обилия накопленных депонентов объемы выдачи наличности были огромными. Бумажная волокита требовала кучу времени: компьютеров и ксероксов тогда еще не было, все ведомости заполнялись вручную на специальных бланках. Одна ошибка — и начинай всё сначала, так как исправления в финансовых документах строго запрещались.

Все шло своим чередом. В Касабланке «отоварка» была сделана, и народ вовсю подсчитывал будущие барыши, прикидывая, что и почем продаст на Родине. На Канарах закупаться уже почти не на что было — практически все заначки остались в Марокко. Но кое-какую наличность приберегли мои друзья — группа моряков, державшихся вместе. Возглавлял нашу компанию сорокалетний радист: бывалый морской волк с красным, пропитым лицом, конченный циник, он казался непререкаемым авторитетом среди нас, юнцов.

Ему и остальным очень хотелось выпить, но финансы пели романсы. Из-за нехватки денег решили брать не дорогой фабричный алкоголь, а дешевый медицинский спирт в местной аптеке. Миссию поручили мне. Но здесь крылась смертельная опасность: в Испании свободно продавался метиловый спирт, и ошибиться было нельзя ни в коем случае — флотские уже знали о случаях летальных отравлений.

Радист подошел ко мне и сказал тоном, не терпящим возражений:

— Серега, выручай. Нужно купить спирта, и только ты можешь это сделать.

— Почему это только я? — удивился я.
— Да потому, что из нас один ты «аблавешь»  (hablar – говорить, испанский язык, я как раз изучал испанский язык и все об этом знали)  по-испански! Сможешь объясниться в аптеке и взять правильный, этиловый спирт, а не этот чертов метил.

Радист был авторитетом, к тому же считал себя моим другом. Выбора у меня не оставалось, пришлось идти за этим «шилом» для нашей маленькой компании, в которой мы иногда по чуть выпивали в свободное от вахты время. Толик был самым пьющим из нас и порой принимал на грудь прямо на рабочем месте.

Как-то раз я застал его за телеграфным ключом: он вел связь, будучи явно навеселе. Я задал ему какой-то вопрос и понял, что разговаривать Толик уже физически не способен, а по ключу стучит на чистом автомате. Утром, когда он проспался, я поинтересовался:

— Толик, как ты умудряешься в таком состоянии, когда даже слова вымолвить не можешь, вести радиосвязь?

— Руки профессионала всегда в рабочем состоянии, — ответил он. — Вот глаза подводят иногда — это проблема, читать не получается. А если только речь нарушена, то это еще ничего, работать можно.

В испанской аптеке наш разговор принял совершенно абсурдный характер:

— Алькохоль пуро? (Чистый спирт?)
— Си. (Да.)
— Но пуассон? (а не яд?)
— Си пуассон. (Да яд.)

Наш дальнейший диалог выглядел как допрос на таможне:

— Погодите. Если это этиловый спирт, он же не должен быть ядом?
— Это этил, верно. Но это яд.
— Так этил — это яд или нет?
— Да, это яд.
— А где тогда метиловый?
— Вот метиловый.
— Но ведь метил — это смертельный яд, а этил — нет!
— Нет, и то и другое — яд!
— Хорошо. А этил можно добавлять в лекарства?
— Да, можно.
— Значит, он не яд и его, в принципе, можно пить?
— Ну да, пить можно... Но это яд.

Так наш разговор долго и шел по кругу: яд — не яд. В итоге выяснилось: этил принимать внутрь всё же можно, а вот метил — категорически нельзя. Выбор был сделан в пользу правильного флакона с этиловым спиртом. Опасность была еще и в том, что пахли они абсолютно одинаково — почему-то оба флакона апельсинами.

Напоследок аптекарь-испанец с искренним недоумением поинтересовался:
— Но зачем вам его пить?
— Так алкоголь же! Долбит отлично, — честно ответил я.
— Ну так купи виски, бренди или водку, в конце концов, — резонно посоветовал он, эти напитки вкуснее.

И как было объяснить европейцу, что бутылка бренди стоит пятнадцать долларов, а этот спирт — всего полтора? Денег у нас оставалось в обрез, а вот выпить компании хотелось нестерпимо.

В общем, выпили наши этот спирт. Гадость, конечно, редкая, но, как они сами говорили, «прет — и ладно». Все обошлось, никто не отравился, но я к нему даже не прикоснулся. Не то чтобы я совсем не пил, просто никогда не был чемпионом по этой части. Да и после того похода в аптеку пить его совершенно расхотелось: почему-то было жутко стыдно перед тем испанцем. Это теперь у меня есть деньги на хороший херес, и травиться аптечным «шилом» больше не приходится. Прав был аптекарь: херес, мадера или хороший коньяк куда лучше.

Наш рейс подходил к концу. Судно шло домой, забитое дешевыми духами, трикотином, джинсами-варенками, спортивными костюмами, рулонами люрекса и прочей дребеденью, которую сегодня уже ни за какие деньги не продашь. Я же, как третий помощник, по уши закопался в бумагах по судовой кассе: дебет с кредитом упорно не желали сходиться. И тут в каюте нарисовался наш Циркулюс. Он был в благодушном настроении, явно навеселе — возможно, как раз после дегустации того самого испанского спирта — и тоже с головы до ног отоваренный.

— Третий, ты мне нужен. Зайди в мою каюту, — позвал он и ушел к себе.

— Что случилось, Иваныч? — спросил я несколько минут спустя, постучав и проходя внутрь, но оставив дверь настежь.

— Садись. Ты как молодой коммунист — хоть пока и в кандидатах — должен активно включаться в партийную работу. До прихода на Родину нужно сделать несколько вещей. Во-первых, вот газеты, в четверг проведешь политинформацию. Во-вторых, необходимо выпустить стенгазету. Ну и втретьих, мне надо напечатать рейсовый отчет. Я на машинке стучу плохо, вижу еще хуже, зато знаю, что ты это делаешь быстро.

Печатал я и впрямь отлично. Как-то раз, ранее, мне даже довелось отстукивать на машинке секретный отчет одного нашего, с позволения сказать, шпиона в Греции — тот сам попросил об этом кэпа. Из доклада я узнал массу интересного. Впрочем, тайной это быть перестало сразу же после прочтения — вот так тогда берегли секреты наши разведчики, работавшие под прикрытием секретарей посольств или торгпредов.

Но сейчас тратить время на ерунду ради помполита мне совершенно не хотелось. Я взмолился:

— Иваныч! У меня работы выше крыши, касса не сходится, ведомостей куча. Не могу я! — и пошел в категорический отказ.

— Ты не имеешь права отказываться от партийных поручений! — начал заводиться помполит. Хмель, принятый им накануне «для настроения», быстро взял свое.

— А не то мы тебя в партию не примем. Или вообще исключим, — многозначительно и уже со злостью отчеканил он.

У меня тоже закипела кровь. Смотреть на этого не слишком уважаемого нами человека, к тому же подшофе, было невыносимо. Нет бы смолчать, просто пообещать и ничего не делать — помполит никуда бы не делся, сказал бы ему потом, что не успел, да и дело с концом, а то и сам бы забыл. Но мне ведь непременно требовалось резать правду-матку! И я, совершенно не думая о последствиях, выпалил на эмоциях:

— Да я и сам не хочу быть в рядах вашей говёной партии!

Дверь в каюту оставалась распахнутой. Проходивший мимо Дед — старший механик, чья каюта располагалась как раз напротив, — услышал этот крик и заглянул на шум. Деда я недолюбливал, да и на судне его никто не любил, гнилой был человек. И помполит, да что там греха таить — даже капитан его побаивались, справедливо подозревая в нем стукача. Заметив стармеха, помполит окончательно сорвался с катушек — видимо, жутко испугался последствий — и закричал:

- Раз не хочешь быть коммунистом, пиши заявление!

Не мог ведь, старый дурак, просто успокоить меня, перевести разговор на другую тему и не раздувать пожар. Но он панически боялся, что Дед заложит его по приходе домой. Тогда всей его карьере пришел бы конец, а в его возрасте новую работу на берегу уже не найти.

Заявление я написал не откладывая дела в долгий ящик. Текст получился следующим: «Вступая в ряды КПСС, я стремился быть в первых рядах активных участников перестройки. Однако вместо лидера и инициатора перемен партия превратилась в их тормоз и противника. Я не желаю состоять в рядах этой ПОДЛОЙ организации».

Мне казалось, что у помполита сейчас случится апоплексический удар. Стармех, прочитав написанное в заявлении, глядя сзади, скривил красноречивую гримасу. Она так и читалась: «Ну ты и попал, парень! А ты, старый таракан, только попробуй это утаить — я и тебя сгною». Бумага исчезла со стола каким-то немыслимым образом, словно ее там никогда и не было.

В эту секунду мне уже до смерти хотелось порвать это треклятое заявление. Однако, наткнувшись взглядом на злорадную мину Деда, я просто выскочил из каюты помполита. Что я делал дальше в тот вечер — память стерла начисто.

Все тайное стало явным, скрыть инцидент было уже невозможно. Давая ход моему идиотскому заявлению, партком потребовал созвать экстренное собрание с повесткой дня о моем исключении из рядов КПСС. Надо заметить, что экипажи загрансудов всегда находились под жестким надзором КГБ. На борту со стопроцентной уверенностью присутствовали внештатные агенты, вот только кто именно — мы тогда не знали. Это уже потом я узнал имена некоторых мерзавцев, среди которых, как оказалось, числился и наш Стармех.

Судилище не заставило себя долго ждать. Причем мероприятие сделали не просто партийным, а расширенным, общесудовым. Хоть далеко не весь экипаж состоял в партии, для пущей важности в кают-компании согнали абсолютно всех, за исключением ходовой вахты.

Не хочется пересказывать, что говорили обо мне бывшие приятели — те самые, которым я носил спирт и с которыми мы вместе занимались фактически контрабандой. Помполит произнес стандартную, дежурную речь без лишних эмоций, на удивление по существу. Кратко и лаконично выступил профорг: «Не хочет человек быть коммунистом — и не надо, нужно удовлетворить заявление».

Капитан заранее слинял с собрания уже проверенным способом — якобы «расходиться с подводной лодкой». После этого инцидента мы с ним больше никогда не разговаривали на эту тему, о чем я очень жалею, но исправить ничего уже не могу. Хороший он был человек, но как сказал великий: «о времена, о нравы», и моя юношеская неразумная глупость и дерзость.

До поры до времени я оставался спокоен и молча слушал то, что они обязаны были сказать по своему партийному долгу. Но когда поднялся мой, как я считал, близкий друг — радист Толя, тот самый который посылал меня за спиртом, у меня буквально потемнело в глазах от его гнусной речи.

Дословно воспроизвести этот бред я не могу, но суть сводилась к следующему: он объявил меня негодяем, который продал Родину. Мол, я не зря так хорошо знаю английский и испанский — уж не сболтнул ли я чего лишнего агентам вражеских государств? (Надо полагать, в тот самый момент, когда покупал парням спирт). Толик кричал, что я плохой товарищ, доверять мне нельзя, на судне таким не место, и вообще — он теперь спать спокойно не сможет, пока этот мерзавец несет ходовую вахту, ведь я могу умышленно усложнить обстановку, устроить катастрофу и погубить весь экипаж.

После этих слов мне стало так плохо, как никогда еще не было в жизни. Я не стал защищаться или что-то говорить в ответ, а просто вышел вон как это сделал главный персонаж бессмертной книги Булгакова «Мастер и Маргарита» после собрания Главлита. Вслед за мной из кают-компании потянулись еще несколько моряков, в сердцах выматерившись и хлопнув дверью.

Лишь позже я узнал, что в тот момент остался не один: некоторые ребята, которых я даже не числил в друзьях, оказались настоящими людьми и открыто выступили с протестом. Мол, если человек не хочет быть коммунистом, с какой стати он сразу становится негодяем и предателем? Особенно хлестко высказался второй помощник. Раньше я его недолюбливал: он умел и любил больно уколоть метким словом, поэтому с ним предпочитали не связываться. Зато на этом судилище его ядовитый талант сослужил добрую службу — он невероятно ярко и беспощадно припечатал всех тех, кто так рьяно бросился осуждать мой поступок.

4. Измена Родине.

Экипаж пребывал в полном смятении. За спиной шептались, что мне капец: отплавался штурманок, хорошо бы теперь вообще не сесть. Слава богу, до дома оставалось всего несколько дней. Однако по прибытии в родной порт списаться мне так и не удалось: произошел ряд событий, отсрочивших мой «расстрел через повешение». И хотя я был уже практически уволен, мне предстояло сходить еще в один рейс. Вердикт руководства был краток: «И это не обсуждается!».

Тот самый язвительный второй помощник вдруг неожиданно решил жениться и от следующего рейса наотрез отказывался. Его невеста заявила категорично: или сейчас, или и я делаю аборт и мы расстаемся навсегда!

Поначалу, когда в отделе кадров узнали, что на наше судно срочно требуется новый второй помощник, оттуда пришел следующий ответ: «Ввиду особых обстоятельств и ради производственной необходимости продвинуть третьего помощника капитана во вторые. Нынешнего четвертого помощника продвинуть в третьи, назначив ему наставником второго помощника одновременно с обработкой недостающей должности четвертого».

Наше судно, избежав, казалось бы, неминуемой катастрофы, после этого отправилось в многомесячное плавание.

Кстати, недавно, спустя десятилетия, я случайно на улице встретил ее, ту девушку, Наташу, невесту моего коллеги, и она с улыбкой спросила:

— Ну как, спасла тебя тогда моя категоричность с замужеством?

Только сейчас я понимаю, какой заговор они задумали с ее будущим мужем ради того, чтобы дать мне шанс спасти свое будущее. За это я им безмерно благодарен. К слову, они живут все так же вместе, и у них прекрасная, очень благополучная семья.

Капитан, как мне позже пересказали немногие оставшиеся друзья, скрепя сердце и поморщившись, все же согласился с этим приказом. Хотя по Кодексу торгового мореплавания он имел полное право отвергнуть кандидатуру.

Капитан мог поступить по своему усмотрению, опираясь на профессиональное суждение о том, готов ли я к продвижению по службе, а кадрам ответить, чтобы меня оставили в прежней должности еще на один рейс. Но он не стал спорить с пароходством. Я начал готовиться к сдаче дел моему преемнику, новому третьему помощнику, как вдруг произошло совсем непредвиденное.

Времени оставалось совсем немного: судно уже стояло на погрузке и должно было отчалить на следующий день. Представляю смятение капитана: с одной стороны — «негодяй» третий, а с другой — сумасшедший влюбленный второй штурман. Смешно сказать, оба Сереги!

В итоге пришлось брать в рейс «изменника Родины», а влюбленного все-таки оставить дома праздновать свадьбу. На робкие возражения помполита о том, что меня ни в коем случае нельзя оставлять на борту, ответ капитана был категоричен:

— Ты что, помполит, сам вместо него работать будешь? Или на вахту вместо него заступишь? — отрезал мастер. — Ты из запоев по неделе не вылезаешь, ничего делать не умеешь, да и не хочешь — тебе бы только интриги плести! Пошел вон и не лезь не в своё дело. Пиши свои доносы и не мешай мне работать!

Вот тут-то и стало видно настоящего капитана. Обида обидой, а дело — делом.

Поскольку теперь в экипаже не хватало одного штурмана, его обязанности нужно было кому-то выполнять. Разумеется, эту лямку вменили мне. Хотя подобные приказы на судне отдает исключительно капитан, распоряжение о дополнительной нагрузке я получил от старпома. Видимо, мастер обиделся не на шутку и категорически не желал со мной разговаривать.

Наш чиф — неразговорчивый, угрюмый пожилой мужчина — был классическим «вечным старпомом». В капитаны он так и не пробился из-за своей беспартийности. Он вызвал меня к себе в каюту и, глядя исподлобья, сказал:

— Значит так, Серега, ну и натворил же ты дел! — глухо начал он. — Ты хоть понимаешь, как наш мастер переживает? Ему теперь из-за тебя выговор влепят по партийной линии. Он же тебе, дураку, рекомендацию давал! А тут еще этот второй отчебучил. Не мог подождать со своей женитьбой пару недель. Прямо за это время у его девки живот на лоб полезет, что ли? Она же всего на втором месяце!

— Да пахать так пахать, Михалыч, какие проблемы! — ответил я. — Тем более я совсем недавно из четвертых штурманов пришел и всю эту работу знаю, как свои пять пальцев. Могу судовую роль с закрытыми глазами напечатать: по памяти выдам и номера паспортов, и даты рождения всего экипажа.

И ведь я ни капли не соврал. В те годы я действительно помнил наизусть данные всех тридцати пяти моряков нашей команды. Это сейчас я с трудом могу вспомнить номер собственного мобильного телефона, а тогда голова варила как компьютер.

— Ладно, знаю, что справишься, даже не сомневаюсь, — хмуро кивнул Михалыч. — За свою долгую морскую карьеру я многих повидал. Хвалить тебя не буду, но потенциал твой вижу. И вот еще что должен тебе сказать: по следующему приходу домой тебя все равно спишут с судна. Тут без иллюзий — тебе просто сейчас крупно повезло.

Старпом придвинулся ближе и понизил голос:

— Так вот, по правилам оплаты труда, если кто-то пашет за отсутствующего работника, ему причитается его оклад. Правда, не весь, а только половина. Но тебе ведь эти деньги не помешают? Капитан даже не узнает, что я оформлю на тебя эту доплату. Табель учета рабочего времени веду я, а мастер подписывает его не глядя. Мне-то терять уже нечего — со дня на день на пенсию, так что никто мне ничего не сделает.

Здесь хотелось бы отвлечься и сказать, что Михалычу так и не пришлось выйти на пенсию. Буквально через несколько месяцев после этих событий, во время стоянки в домашнем порту, он умер от инфаркта. К нему в каюту зашел инспектор портового контроля — обычная рутинная проверка, тем более они были приятелями. Михалыч поднялся навстречу, протянул руку для приветствия — да так и упал замертво. С протянутой рукой вперед.

Вот такая судьба получилась у этого человека. Очень жаль, что я так мало знал о его жизни. Он был неразговорчив, а мы ни о чем не спрашивали. Но думаю, жизнь у него была трудной и сильно его поломала. Да и должность старшего помощника в пятьдесят девять лет — явный признак каких-то тяжелых событий, произошедших с ним в прошлом.

Работа за двоих помогала быстрее забыть о недавних потрясениях. Дни покатились один за другим: вахты, служебные обязанности, бесконечная канцелярия и расчет груза. Капитан со мной по-прежнему не разговаривал, за исключением тех моментов, когда этого требовало дело. Наше живое, дружеское общение осталось в прошлом.

Однако надо отдать ему должное: несмотря на глубокую личную обиду, он оставался безупречным профессионалом. Капитан оценивал мою работу честно и никогда не позволял себе портить мне жизнь мелкими придирками или глупыми, самодурскими приказами. Он просто демонстративно прекратил всякое неформальное общение — и всё.

Спустя несколько дней после прохода пролива Босфор, когда наше судно следовало на выгрузку в итальянский порт Чивитавеккья недалеко от Рима, оставались всего одни сутки пути. В это время на мостике во время моей вахты капитан получил интригующую радиограмму. Он с явным удивлением прочитал ее вслух в присутствии старпома, и радиста. Ее содержание было следующим:

«КАПИТАНУ ТЕПЛОХОДА МАХАЧКАЛА ТОЧКА ВАМ СЛЕДУЕТ НЕМЕДЛЕННО ИЗМЕНИТЬ КУРС И СЛЕДОВАТЬ НА ВЫГРУЗКУ В РОТТЕРДАМ ЗАПЯТАЯ ПОСЛЕ ЧЕГО ПРОИЗОЙДЕТ СМЕНА ФЛАГА СССР НА ФЛАГ РЕСПУБЛИКИ КИПР ТОЧКА»

Написана она была по-английски, но каждый из нас немного владел языком, поэтому мостик замер в оцепенении. Какой еще Кипр? Что за чертовщина? Ничего не понятно.

Капитан еще несколько раз перечитал текст вслух, а затем подозрительно уставился на начальника рации:

— Ты точно всё принял, ничего не перепутал? Может, ты вчера лишнего хватил? А ну, дыхни! — приказал он.

— Богом клянусь, Федорович! Да, я выпивал, каюсь, но дело не в этом! — оправдывался радист, «настоящий коммунист», стоя ни жив ни мертв. — Я трижды перепроверял в радиоцентре пароходства. Всё точно, всё до единого слова!

— Да, дела... — задумчиво произнес капитан, не отрывая взгляда от бланка. Что-то здесь не так. Стой! Так она же адресована теплоходу «Махачкала», а не нам! Наш пароход назывался «Майкоп». Они же всё перепутали! Давай, Толя, строчи им запрос, пусть извиняются.

Радист пулей полетел в радиорубку связываться с берегом. На этот раз он запрашивал не дежурный радиоцентр, который лишь транслирует сообщения, а наше прямое руководство.

Ответ пришел незамедлительно и начинался со слов:

«Captain, we are very sorry for the ship's name mistake, this message sent before was indeed for you » (Капитан, приносим извинения за ошибку в названии судна, но то сообщение было действительно для вас).

Капитан громко расхохотался, бросил новый бланк на стол и, уходя с мостика, выдал:

— Ага, извиняются они! Перепутали пароходы... Какой еще Роттердам? Какой Кипр? Совсем обалдели там на берегу, пошли обедать! – не обращая внимание на слово indeed и не понимая его смысла.

И хотя он пытался превратить всё в шутку, в воздухе отчетливо запахло тектоническими переменами.

Поскольку вторую радиограмму капитан вслух читать не стал, все присутствующие — а народу на мостике после первой депеши немного прибавилось — заочно с ним согласились. Команда разошлась по делам, громко обсуждая на ходу и проклятое береговое начальство, и «пьяницу-радиста», и всё, что у кого наболело.

Я остался на мостике один и продолжал нести вахту. В общей дискуссии я не участвовал: тихо возился у штурманского стола, рассчитывая позицию судна астрономическим способом по солнцу. Одинокий листок мирно лежал рядом с навигационной картой, вызывая у меня дикое любопытство. Обычно мастер никогда не оставлял официальные бумаги для чужих глаз, а тут бросил — наверное, впервые в моей карьере.

Читать то, что мне не предназначено, не в моем характере, но в этот раз я почему-то всё же взял чужую радиограмму. Наверное, в первый и последний раз в жизни. Каково же было мое удивление, когда я прочел ее сам и до конца! Оказалось, капитан скользнул глазами лишь по верхушке текста и совершенно не понял смысла депеши — весьма вероятно, просто не зная всех английских слов.

…..This message sent before was indeed for you. (…Это сообщение, посланное ранее, предназначалось действительно для вас).

До меня медленно доходило: мастер увидел на бланке лишь то, что сам ожидал увидеть. Значение слова indeed («действительно») он попросту пропустил мимо ушей, не вникая в суть — как это часто делают многие. Я же выучил его совсем недавно, когда подтягивал английский, и оно как-то намертво врезалось мне в память.

Картинка в голове наконец сложилась. Я с ужасом осознал: радиограмма адресована именно нам! Нам следовало срочно ложиться на новый курс, на тот самый голландский порт, который хоть и не находился поблизости, но лежал совсем в другой стороне.

— Анатолий Федорович, поднимитесь, пожалуйста, на мостик, — позвонил я капитану после короткого раздумья. — Тут с радиограммой не всё в порядке по поводу следующего порта назначения.

Капитан поднялся на мостик далеко не сразу. Вид у него был крайне недовольный.

— Что там еще не так? — буркнул он. — Там ведь всё понятно: ошиблись адресом.

— Извините, Анатолий Федорович, но слово indeed означает, что первая радиограмма действительно предназначалась для нас.

Капитан нацепил очки и потянулся за своим знаменитым Оксфордским словарем. Книга частенько лежала на штурманском столе прямо рядом с радиопеленгатором. Тот прибор мы ранее успешно сломали на пару с радистом. Поломку мы тщательно скрывали, но впоследствии о ней всё равно пронюхал капитан-наставник. Нам тогда знатно влетело — причем не за то, что сломали, а именно за то, что пытались скрыть.

Открыв нужную страницу, он повел пальцем по мелкому шрифту через низко опущенные на нос очки, отыскивая перевод. По мере чтения глаза его округлялись, а очки от удивления и досады сами собой поползли на лоб. Немая сцена на мостике затянулась.

— Второй! Курс на Роттердам, немедленно поворачиваем! Какая дистанция осталась? Какое ожидаемое время прибытия? Анатолий! — крикнул он в радиорубку через окошко передачи радиограмм. — Срочно связь с Роттердамом нужно дать извещение о подходе! И закрутилась канитель подготовки судна к порту. О моем звонке больше никто не вспомнил.

Оказалось, на самом деле нам предстоит смена флага судна. Если бы кто-то сказал мне еще месяц назад, что такое возможно, я бы покрутил пальцем у виска. Как можно сменить флаг СССР на какой-то еще? Вокруг нас тогда были только капиталистические страны, и неуважение к флагу Великой Родины считалось преступлением. И тут на тебе: Кипр. Почему Кипр? Зачем?

Но после выгрузки в Роттердаме на борт прибыло множество людей для оформления документов, оказалось, что судно продано новому судовладельцу, экипаж же остается прежним. Предстояла смена флага и порта приписки — с Новороссийска на Лимасол, а также смена Регистра на Ллойд. Целых двое суток мы не знали ни сна, ни отдыха — столько было дел. К тому же все визитеры оказались иностранцами: голландцы, киприоты, англичане, греки. Никто из них, естественно, не говорил по-русски, и языком общения стал английский.

А сколько членов экипажа владели им? Капитан, чуть-чуть старпом и «изменник родины» — второй помощник, то есть я, который знал его лучше всех. Правда, тогда я еще не говорил свободно, но все-таки мог изъясняться довольно неплохо. И вот как раз то, в чем меня обвиняли совсем недавно, оказалось очень кстати.

Помполит ходил сам не свой. Он понимал, что происходит невероятное, но сделать ничего не мог. К тому же некоторые моряки начали намекать, что его время вышло и он спекся со своей должностью. А один из самых несдержанных отрезал: «Твое время вышло, ты в молодости не на ту лошадь поставил!»

И вот настал долгожданный час смены флага. Перед обедом старший помощник вызвал меня к себе в каюту и сказал:

— Второй, сегодня на обеденном перерыве объявишь по общесудовой трансляции, что ровно в 15:00 состоится торжественный спуск флага СССР и подъем флага Кипра. Всем членам экипажа прибыть на корму.

Его приказание я исполнил самым прилежным образом. Но едва договорил последнюю фразу, как услышал топот ног — кто-то тяжело поднимался на мостик, где находился микрофон. В рубку влетел помполит, а следом за ним — бледный как полотно капитан. Но если капитан просто молчал, то помполит буквально зашелся в истерике:

— Как вы смели?! Как можно «торжественно спустить» флаг СССР?! Это измена Родине, вы за это поплатитесь! Вы, вы, вы…

От ярости он не находил слов. Воистину, «Варяг» погиб, но флаг не спустил, а тут — измена, предательство… В его глазах мое падение стало окончательным.

— Да пошел ты, Иванович! Совсем рехнулся. Флаг-то мы и правда меняем, а торжественно или нет — не мое дело. Приказ старпома, и я выполнил его дословно, как было сказано! — отрезал я и покинул мостик.

Ровно в 15:00 почти весь экипаж, мирно покуривая, уже стоял на корме. Никакого торжественного строя не было: люди толпились кто где, кто-то сидел на кнехте, кто-то меланхолично поплевывал за борт.

Помполита среди нас не было.

Капитан вышел на корму ровно в 15:00. Поймав мой молчаливый взгляд, он коротко кивнул: «Давай».

И тогда мы с вахтенным матросом спустили флаг СССР. Отвязав полотнище от фала, я свернул его как положено и вручил капитану. Как поднимали флаг Кипра, он смотреть не стал — развернулся и ушел к себе в каюту, держа красный серпасто-молоткастый флаг под мышкой.

Все произошло так обыденно, так тускло, даже обидно. Будто Родину продали, а никто, кроме сумасшедшего помполита, об этом и не пожалел.

На другое утро мы уже тихо и мирно шлепали экономходом в родной порт в балласте. Шли под новым флагом, похожим на грязные трусы. Дело в том, что флаг Кипра представляет собой белое полотнище с желтой картой самого острова посередине, напоминающей по форме жареную курицу. Когда такой флаг загрязняется на ветру — что в море неизбежно, — он становится точь-в-точь как несвежие трусы с желтым пятнышком, сами понимаете от чего.

Через пару-тройку дней после отхода на доске объявлений появился приказ капитана, подытоживающий нашу работу за последнее время. Одним из пунктов там значилась благодарность и премия в размере месячного оклада второму помощнику — то есть мне — за знание английского языка и деятельное участие в переговорах с иностранцами.

Вот такая картина маслом получилась. За одно и то же я, с одной стороны, получаю почти тройную зарплату (учитывая премию за смену флага и доплату за отсутствующего четвертого помощника). А с другой стороны — я «изменник Родины и Партии», которого следует немедленно списать с судна и уволить как неблагонадежного.

По приходе в Новороссийск меня все-таки ждала замена. Я поехал домой отдыхать и отгуливать отпуск вместе с накопившимися отгулами и без надежды продолжить работать в судоходной компании как «изменник Родины»

5. Закономерный конец

Наверное, все пароходство знало о моем выходе из партии, как мне казалось лично. Тогда это было как гром среди ясного неба: чтобы кто-то из моряков, трижды проверенных КГБ, совершил подобное! Некоторые крутили пальцем у виска и называли меня дураком, другие считали героем. Но все сходились во мнении, что моя морская карьера окончена и пора перековываться в дворники. Жена дома не ругала — просто поплакала немного и тихо сказала: «Ничего, выдержим. Зато будешь дома жить, а не колесить по свету».

Однако никаких административных мер не последовало. Думаю, руководству было просто не до меня: еще пятнадцать пароходов, помимо нашего «Майкопа», экстренно перевели под флаг Кипра. На одном из них по этому поводу даже вспыхнула забастовка с требованием повысить зарплату. Все внимание парткома и руководства оказалось приковано к этому гораздо более серьезному происшествию.

Так прошло около двух месяцев. Жить пока было на что, поэтому новую работу я не искал — просто наслаждался летом и отдыхом с семьей после долгих плаваний, потихоньку приходя в себя после пережитого.

Политическая жизнь в стране кипела все сильнее, и мое будущее уже не казалось таким страшным. Было очевидно, что парткому точно не до меня: партийные боссы всерьез испугались за собственные шкуры. Влияние КПСС катастрофически падало, и на флоте началось повсеместное списание помполитов с судов.

И тут, снова как гром среди ясного неба, мне приходит радиограмма:

«Срочно прибудьте в Туапсе на танкер „Майкоп“. Нужен второй помощник. Капитан».

Если честно, я тоже сильно переживал из-за своего поступка и совсем не был уверен, что поступил правильно. Но раз уж это был шанс вернуть любимую работу, после недолгого разговора с женой я собрал вещи и поехал в Туапсе принимать дела.

Согласно судовому уставу, каждый офицер по прибытии должен непременно представиться капитану. Облаченный в парадную морскую форму (кстати, очень красивую), я неуверенно постучал в дверь его каюты.

— Войдите! — послышался громкий, раскатистый голос уверенного в себе человека.

Открыв дверь, я увидел высокого, еще не старого мужчину с нескладной фигурой, выгнутой вопросительным знаком. Он был одет в драные шорты и старую дырявую майку, но при этом обладал звучным басом и бесцеремонной, слегка нагловатой манерой общения. От такого зрелища я даже немного оторопел, но все же приложил руку к козырьку и доложил:

— Товарищ капитан, второй помощник по вашему вызову прибыл!

— Это ты, что ли, из партии вышел? — довольно грубо, с издевкой спросил он.

— Так точно, я, — ответил я уже совсем тихо, понимая, что произошла какая-то ошибка и на моем месте должен быть кто-то другой.

Немного помедлив, капитан обошел вокруг меня. Он внимательно осмотрел невысокого, худенького молодого офицера, почти потерявшего дар речи, и вдруг крепко обнял со словами:

— Вот потому я тебя и вызвал! А теперь хватит психологию разводить, можешь приступать к делам, мы скоро отходим, мне не нужен Офицер, который не имеет собственного мнения!

Как оказалось, наше судно перевели под флаг Кипра по вполне определенной причине. Позже мы узнали (хотя, возможно, это были лишь слухи), что руководство страны тогда начало активно выводить партийные деньги за рубеж. На эти средства покупали суда и регистрировали их на Кипре, создав там новую судоходную компанию. Руководили ею уже не советские коммунисты, а нормальные западные бизнесмены, и работать в ней считалось очень престижно.

На таких судах помполитов, конечно, никто терпеть бы не стал, да и партийных ячеек там больше не существовало. Однако некоторые бывшие комиссары умудрялись устраиваться на эти же корабли обычными уборщиками — ничего другого они делать просто не умели, а платили здесь отлично. Куда только делась их партийная гордость?

На нашем судне тоже появился такой бывший и наш прежний помполит. Как ни странно, мы с ним даже подружились и позже в рейсах иногда вместе сходили на берег попить пивка.

Не знаю, как это правильно описать, но после того случая во мне что-то надломилось и одновременно переродилось. Я навсегда перестал сомневаться в собственных силах. С головой бросился в работу в «свободном западном мире», который мне тогда пришелся по душе. Там никто не лез к тебе в душу, не диктовал, во что верить и что думать. Людей оценивали исключительно по результатам их труда, а не по партийным анкетам. Спустя всего восемь лет после тех событий я уже сам примерил капитанские погоны — только не российские, а норвежские.

Как выяснилось позже, тот самый второй помощник, который когда-то заступился за меня перед помполитом, оказался на этом же судне уже старпомом. Это именно он порекомендовал меня новому капитану. С тех пор мы стали добрыми приятелями, и он больше никогда меня не подкалывал.

Нашего старого помполита «циркулюса» вскоре отправили на пенсию. Я на него зла не держу, он добрый человек, просто слабый. Стармех, поджигатель событий, вскоре попался на краже и получил уголовное наказание, а радист, если не ошибаюсь, со временем совсем спился.

Правда, об одном я жалею, и мне до сих пор стыдно. Это тот капитан, который давал мне рекомендацию в партию. Я его безусловно подвел, а ведь он был очень хорошим человеком, и мне его искренне жаль. Он тоже был слишком напуган жизнью, поэтому не мог вступиться за меня, не мог вовремя разрулить ситуацию. Я же в тот момент ни о чем другом не думал — просто защищался от несправедливости как мог. Зато теперь, по прошествии лет, я надеюсь, что он еще жив (ему должно быть около 74 лет) и мне хотелось бы сказать:

— Извините меня за содеянное, Анатолий Федорович. Искренне извините. Но я все-таки стал тем, кем вы хотели меня видеть, и мне не пришлось кривить душой, хоть это и далось мне очень трудно.

Написано: Китай, судоверфь «Бохай», Хулудао, июнь 2009 года.