Митя

У Мити не было ног. Он их потерял на войне, или не на войне — никто не знал точно.
Ему было лет за сорок, а может быть, за пятьдесят.
Этого тоже никто не знал.
Передвигался он пристёгнутым к коляске с колёсиками, отталкиваясь двумя деревянными чурочками; когда, например, терял чурочки, он передвигался на кирпичах.
Руки у него были сильные и нечистые.
Его коляска, или, точнее сказать, тачечка, была обита неопределённого цвета толстой кожей, напоминающей лошадиное седло.
Митя ужасно вонял. Он не мылся годами.
Жил он на вокзале, вернее, в районе вокзала.
Само здание было дореволюционной постройки, с элементами тогдашней помпезности.
Митя иногда проникал в зал ожидания и, неприятно гнусавя, просил милостыню, разъезжая между кресел, всегда заполненных проезжим людом.
Митя пил.
Пил сильно.
И когда напивался, то засыпал, сидя где-нибудь на перроне или в пыльных кустах между привокзальных ларьков. Спящий, он был похож на поникший гриб.
Иногда Митя плакал и жаловался на хулиганов, которые его дразнили и обссыкали.
Хулиганы приезжали из пригорода и соседних деревень.
Они приезжали напиться и подраться с местными.
Когда они отбывали на рабочем поезде восвояси, то, стоя на крыше вагона, показывали писюны пассажирам на перроне.

В тот злополучный летний день я отправился с пацанами в парикмахерскую, которая была в здании вокзала.
Пройдя по пешеходному мосту через рельсы, мы сразу окунулись в белый пар подходящего пригородного поезда. Локомотив был чёрен и ужасен. Я всегда побаивался этих железных чудовищ.
Из вагонов начали вываливаться люди, выносить мешки со снедью и с какой-то понятной только крестьянам утварью.
Мы решили повременить с парикмахерской и купили по трубочке со сливочным кремом.
Хотелось, конечно, мороженого, но его в тот день не было.
Наблюдая за прибывшими, я обратил внимание на сидящего в коляске в конце перрона Митю. Он был чертовски пьян.
Он, кажется, даже облевал себе культяшки и плакал.
Слезшие с крыш хулиганы обступили его, отобрали полбутылки портвейна и курево.
Я не слышал, о чём они говорят, но интуитивно догадывался, что они чём-то очень недовольны. То ли Митя недостаточно почтительно с ними поздоровался, то ли он им обещал чего-то, но не выполнил — непонятно.
Митя, видимо, сообразив, что его ждут неприятности, попытался выехать из кольца обступивших его хулиганов.
И ему в конце концов это удалось, хоть и ненадолго.
Один из хулиганов постучал Мите по голове и плюнул ему на ухо.
Потом Митя вновь попытался от них избавиться.
В результате он вместе с тележкой упал с платформы под колёса уже тронувшегося состава.
Удар многотонного коллоса отбросил его, и он, как-то гортанно вякнув, с окровавленной шеей снова встал на колёсики своей тачки. Один глаз у Мити частично выпал из глазницы. Народ на перроне страшно закричал. Особенно взвыли бабы:

— Батюшки! Митю зарезало!

Один из хулиганов спрыгнул с платформы и вставил в посиневшие губы Мити недокуренную папиросу.
Митя как бы курил её напоследок.
От тёплого сливочного крема и от увиденного меня вырвало прямо под ноги.
Но никто не обратил на это внимания, даже мои друзья. Все разом бросились смотреть на Митю.

Митю хоронили без тележки, в квадратном гробу, похожем на собачью будку.
Доброжелатели покрасили гроб в красный цвет и намазали чёрным крест.
Свежая краска смешалась по краям с красной, и от этого гроб казался зловещим.
Митю закопали на дальнем кладбище.
Фамилии его не знали, знали только имя.

Митину коляску я видел потом в бурьяне на паровозном кладбище. Она почернела от дождей.