Froid et chaud нора и люда

FROID ET CHAUD: НОРА И ЛЮДА
(по мотивам повести Л.Чарской «Люда Влассовская»)

- Фройляйн Кашидзе!  Я будет на Вас жаловаться! Вами было прийдено в класс за двадцать минут позже!

- Сперва русский язык выучи, немчура, а уж потом указывай, в котором часу мне в класс приходить! – отвечала девушка с чёрными глазами и очаровательным гортанным выговором, - и выпорхнула из комнаты для занятий в сад.

Нора Трактенберг глубоко вздохнула, сдерживая злость и досаду. Её воспитанница совершенная дикарка, и вряд ли удастся привить ей хоть какие-нибудь манеры до того, как настанет пора выдавать её замуж! И без толку будет доказывать ахающей родне, что эта девчонка неисправима – пусть она и княжеская внучка! – они непременно скажут, что гувернантка плоха!

Здесь, на Кавказе, такой народ: если что – деликатничать не будут! Нора с таким трудом оправилась от потрясения после перипетий, которыми сопровождался выпуск из Института; она надеялась, что хоть в Грузии, с её благодатным климатом, вдали от петербургской суеты, забудет кривотолки… Если инспектрисса и все классные дамы требуют выдать ученицу, совершившую скверный поступок, значит, надо её выдать, что тут неясного? Весь класс не должен понести наказание, если виновата только одна. Но в этой варварской России представления о добродетели перевёрнуты с ног на голову, и в глазах других институток главной преступницей стала вовсе не девушка, подложившая острую иголку на стул учителю, - а она, Нора, указавшая на виновницу. Кривотолки и слухи о барышне-иностранке, отказавшейся выгораживать проштрафившуюся одноклассницу, наверняка поползли за стены Института, таких слухов просто не могло не возникнуть. Правда, у самой Норы не было веских доказательств того, что о ней за спиной что-то говорят, но она догадалась об этом по тому, что когда она попыталась пойти в гувернантки, ни в одном знатном доме в Петербурге и окрестностях её не взяли. Своё нынешнее место в грузинском Гори она нашла лишь по счастливой (если тут уместно говорить о счастье) случайности: здесь были дети, к которым другие воспитатели не хотели подступаться и за версту: изнеженная лентяйка, в свои 14 лет не умевшая даже читать, и её грубый жестокий брат…

От мрачных мыслей Нору отвлёк стук в дверь. На пороге замаячил платок служанки:
- Учительница-джан! Князь просит Вас к себе!

Князь Кашидзе приподнялся на кресле, когда гувернантка вошла в гостиную:
- Мадемуазель Трактенберг! С завтрашнего дня Вы больше не будете гувернанткой у моей внучки…

- Возможно, Ваше сиятельство, я плохо справляется, - кротко, но твёрдо отвечала Нора, - но дело в том, что моя воспитанница есть неисправима.
Выражение лица князя смягчилось:

- Вы не одна так считаете. Я и не скрывал, что Вам придётся тяжело. Моя швилишвили-гого Тамара  - несчастный ребёнок: в детстве она потеряла мать… Но сейчас речь не об этом. Ещё задолго до Вашего приезда я обещал это место другой выпускнице Павловского института. Но ей нужно было съездить на родину, под Полтаву, и привести в порядок дела с наследством, оставшимся, когда умерли её близкие… Смерть, смерть, всюду смерть… И нашу Нину она когда-то не пощадила…

- Я Вам сочувствую, - вежливо отвечала Нора. Ей уже не впервые приходилось слышать, что в доме говорят о какой-то Нине. Норе давали понять, что это имя было как-то связано с её старшей сестрой Ирой, и что это отчасти сыграло свою роль в том, что её взяли в этот дом. От Иры Норе досталось и несколько предметов, украшенных затейливым орнаментом, в котором она лишь теперь опознавала надписи грузинским алфавитом…

- Нина была в вашем же институте, - продолжал старик. – Но успела поучиться только в самом младшем классе, не дожив даже до летних экзаменов: жестокая болезнь и губительный северный климат отняли её у нас. Та девушка, которой я обещал это место, была близкой подругой Нины, оттого-то я и пригласил её сюда. Мы не говорили Вам, потому что сами не знали, когда она приедет: в Полтавскую губернию письма идут долго. Но сейчас наконец стало ясно, когда она будет у нас. Я надеюсь, что присутствие той, кто близко знал любимицу семьи, окажет благотворное влияние на нашу дикарку… Я обещал… А князья Кашидзе держат своё слово! Но пусть никто и не говорит, будто князь Кашидзе без причины лишил прилежную девушку места! Вас хочет видеть в качестве наставницы своих детей князь Степаниани, поместье которого расположено в соседней долине. Его Юлико и Софья – покладистые, кроткие. Вам будет у них хорошо… А моих Тамарочку и Андро пусть воспитывает Людмила Влассовская!.. Отчего у Вас такой взгляд?

- В Павловском институте в классе, куда я ходила, была Людмила Влассовская.

- Так вы с ней одного выпуска? Наверно, мы тогда зря не говорили… Вы увидите Людмилу совсем скоро. Ведь будет весело встретить старую подругу?

Нора умела не показывать своих чувств – недаром в Институте её прозвали Ледяной девой, - но внутри у неё всё кипело. Отчего прошлое так упорно преследует её и не даёт жить безмятежно?! Влассовская! Одна из тех, кто больше всех хлопотал за девушку, из-за которой преподаватель русской словесности очутился в лазарете, повредив руку о  воткнутую в его стул иголку! Кто же знал, кто же знал, что она, оказывается, связана с высокородным грузинским семейством узами давней дружбы!.. (Старшая сестра, закончившая учёбу гораздо раньше Норы, считала более нужным рассказать ей об учителях и классных дамах, а не о том, кто из младших с кем и когда дружил). И эта Люда, по институтскому прозвищу «Галочка», приедет в этот дом, шагнёт в гостиную, они с Норой встретятся лицом к лицу… Ах, это будет невыносимо! Скорее был уехать к соседям с их кроткими детьми!

Но может, Норе сейчас было бы правильнее последовать примеру своих предков – шведских рыцарей и не бежать без оглядки, а с поднятым забралом доблестно взглянуть в лицо будущему? Может, именно так она найдёт ответ на вопросы, связанные с прошлым?


Недисциплинированная воспитанница не думала возвращаться в дом. Нора немного постояла в просторной комнате одна, а затем вышла на крытую веранду или галерею с ажурными колоннами  и стрельчатыми арками, тянувшуюся вдоль всего фасада перед окнами гостиной.

Вдоль веранды шла живая изгородь из пышных розовых и пурпурных роз и по углам - кусты столь же ярких пионов. За розами темнела листва старого сада. А из-за сада вставали горы: массивные каменные бока, рёбра отрогов, песчаное брюхо оползня, морщины ущелий, курчавая поросль на склонах, яркая зелень мхов в складках. Их цвет не был однороден: ближние склоны были бурными или палевыми, а в отдалении приобретали благородный сине-фиолетовый оттенок, в темных уголках становившийся сизым. У иных гор были головы и лица: ветер, словно первобытный скульптор, вырезал в них подобие носов, скул, бровей, а пещеры были кричащими ртами. Над одной горой плыли облачные нити, будто седые волосы. Петербурженка Нора не могла привыкнуть к горам, ей казалось, они всё собираются заговорить с ней; темы этого разговора она не знала заранее, но представляла себе, что они могут её экзаменовать.

Рассудок говорил ей, что сейчас ей следовало бы быть радостной, ведь всё так удачно обустроилось: ей больше не придётся тратить силы на невоспитуемых учеников, добрый князь нашёл ей новое место, и она не пропадёт в чужом краю. Народ здесь гостеприимен, щедр и держит своё слово крепко; природа пышна, и даже в этих диких скалах есть своё очарование...

И всё-таки Нора ощущала в душе какое-то неудобство; что-то отчаянно мешало: словно в бельё под слоями одежды воткнулась соломинка и колется, а вынуть невозможно. Людмила Влассовская! Та самая черноглазая, чернокудрая, дочь какого-то героя Плевны, который погиб на чужбине ещё раньше, чем отца Норы отрядили из Стокгольма в столицу соседней империи для службы в посольстве...

Когда институтки устроили нелюбимому преподавателю пакость и над зачинщицей нависла угроза исключения (совершенно заслуженная, по убеждению Норы), именно Влассовская пошла просить за жестокую девушку, придумавшую воткнуть в стул г-ну Термилову иголку: мол, Маруся - дочь нищего сельского учителя, если её выгонят, она нигде не получит места, и её семья умрёт с голоду; к тому же, она и так уже достаточно наказана, потому что мучится укорами совести, увидев, как школьническая шалость в итоге обернулась вопросом жизни и смерти, — ведь ржавая иголка, проколовшая артерию, обеспечила бедному словеснику заражение крови и лазарет... Самое поразительное, что провинившуюся девушку не стали исключать, а торжественно выпустили из института, как всех. (Какая оценка у неё в итоге оказалась по поведению, никто так и не узнал: Запольская не показала товаркам своего аттестата).

Дочери шведского дворянина была непонятна русская привычка слишком легко прощать виновных, особенно, если те в красках опишут своё несчастное положение и душевные терзания. В доме её детства принципы были другими, всё чётко, как в аптеке: вина определённой величины влечёт за собой наказание ровно такой же величины, без исключений, без поблажек, - но и без перегибов; и вина, и кара точно отмерены как на весах.

А теперь она в Грузии - и тут представления о соотношении проступка и наказания тоже совсем другие. Тамара и Андро оба дики - но за одинаково дикие выходки Тамару дедушка князь лишь слегка журит (и то не всегда), а внука бьёт... Но теперь Нору это не должно заботить: отныне с юными дикарями станет возиться Влассовская. Может, ей, с её представлениями о том, что дикости можно и нужно прощать, удастся приручить этих детей… Только Норы это уже совсем не будет касаться, она будет не здесь...

И тут Нора, к удивлению своему, поймала себя на том, что мысль о приезде Влассовской уже не претит ей: она жаждет этой встречи. У бывших одноклассниц  осталось много невысказанного...

От наплыва мыслей и чувств кружилась голова (или запах роз у веранды был всё-таки слишком навязчивым), и Нора спустилась в сад.

Она бродила по дорожкам среди раскидистых плодовых деревьев с узловатыми ветвями - и постепенно её сознание наполнилось блаженной пустотой. Она даже принялась машинально напевать (что делала только в минуты крайней отрешённости) старинную шведскую балладу, которую часто слышала в раннем детстве от своей кормилицы - молодой крестьянки из Даларны, впервые увидевшей современную цивилизацию только в господском доме. Баллада была грустная: про девушку, которая от тоски по возлюбленному встала у дороги и превратилась в стройную липу.

— Учительница-джан, что ты такое поёшь? — вдруг раздалось рядом. Голос был дребезжащий, низкий. Перед Норой стояла очень пожилая грузинка в платке и темном простонародном платье.
В первый день после приезда Норы эту женщину представили ей со словами: "Старую Барбале все уважают. Она вынянчила три поколения князей Джаваха и Кашидзе". Но сейчас возраст не позволял старой няньке подолгу проводить время с детьми, и в детской и классной комнатах её видели редко...
— Это песня моего детства... — смутилась Нора.
— То-то я слышу: не по-нашему напев идёт... А это означает «хённесте линден»?
— «Прекраснейшая липа».
— Значит, и у вас липы растут... Какой это язык?
— Шведский. Язык моего народа.
— Сколько же народов на белом свете! А твой народ в Петербурге живёт?
— Только некоторые, а его родина — ещё дальше на запад и на север. Вы представляете себе Балтийское море?

Старуха отломила с дерева сухую ветку, и Нора начертила на песке дорожки карту Северной Европы, включая Петербургскую губернию. Она поймала себя на мысли, что объяснять географию старой грузинке для неё сейчас приятнее, чем заниматься с Тамарой: увлечённый взгляд благодарной слушательницы окрылял. Норе оставалось про себя пожалеть, что не все ученики в мире такие...

— Какая даль! — покачала головой Барбале. — Там, поди, розы не растут и холодно. Уж  в Петербурге холод, а там, небось, ещё сильнее...  И как только люди живут в таких неприветливых краях! Петербург беспощадный, он забрал нашу Нину. Ты знала Нину, Нора-джан? А вот Люда-джан, которая сюда едет, её знала, они крепко дружили... Да и тебе Нина тоже не чужая: она дружила с твоей даико Ирой. Та была старше, совсем 
взрослая уже барышня, а Нина в младшем классе. Малыши всегда тянутся к старшим, 
а Нина была одинока на чужбине... 

— Я много слышала в этом доме про Нину,   — призналась Нора, — но ещё многого не понимаю. Нина была старшей дочерью князя Кашидзе? 

— Нет, Нина была дочерью князя Джаваха —  дэидашвили нашего батоно Кашидзе. Это по-нашему дэидашвили, а по-вашему кузен будет... Уж и красавица была, и умница. Мы все её любили... А храбрая — на лихом коне скакала не хуже джигита. А уж лезгинку плясала на праздниках — засмотришься! И добрая — бедным помогала. У неё, Нора-джан, мать была из простых, из горного аула, она её и воспитала так, что негоже задирать нос перед бедняками… Многим князьям да дворянам у неё бы поучиться... Ах, Барбале, Барбале, овечья твоя голова, что ты несёшь! Я же про Нину рассказывала! Вот, значит, настало нашей душечке 12 лет, и отец говорит: «Надо, мол, везти её в Петербург в
Павловский институт — науки изучать!» Мать ему: «Зачем в Петербург, разве в Грузии учителей не стало? Науки во всех краях одинаковы, а Гори на свете только одно!» Князь-батоно ей в ответ: «В Петербурге она будет учиться вместе с дочерьми других больших князей и сановников. Они подружатся на всю жизнь. И если, не приведи Господь, в будущем кому-то из них придётся просить у других помощи — друзья друзьям никогда не откажут...

При слове «просить» мысли Норы невольно вернулись к тому давнему разговору с Влассовской в институте.

— Да, у вас в Грузии так принято, — ответила она: все делают друг другу услуги по дружбе и никто не отказывает. А в тех краях, откуда родом я, не так: там принципы важнее всякой дружбы... — острая соломинка снова неприятно зашевелилась в сердце. — Ну, — поспешила прибавить Нора, — мне отец всегда про принципы говорил, а ещё наш пастор...

— Вай, твой пастырь, наверное, очень одинокий человек, — воскликнула Барбале. — Не знает, что такое настоящая преданность, настоящая любовь... В ваших краях очень  холодно, да? Вот сердца и заледенели. Но ты уже пожила в Гори, Нора-джан, у нас розы и виноград, у нас не бывает льда круглый год... Когда ты поживёшь здесь ещё пару лет, тебе и объяснять не надо будет, сама почувствуешь.

— Может, почувствую... — обескураженно согласилась Нора.

Барбале подняла голову к вершинам плодовых деревьев. Сквозь ветки виднелся бюст горного великана, кудрявый от виноградников, чёрный на фоне клонящегося солнца.

— В доме князя, наверное, уже время чай подавать, — вздохнула Барбале. — Мне там быть не надо, молодые все сделают, но я хочу сама похлопотать к приезду гостьи, чтоб Люда-джан не думала, будто Барбале её не уважает!

— Разве Люда приедет уже этим вечером? — опешила Нора. Одна половина её сердца жаждала разговора с бывшей одноклассницей; в то время как другая нашёптывала: «Бежать, бежать, не заглядывать прошлому в глаза!» И второй голос сейчас звучал сильнее и умолял, чтоб приезд новой гувернантки для Тамары был назначен на другой день, и Нора спокойно уехала в соседнюю горную долину, в поместье Степаниани.



Но судьба оказалась непреклонна, а расписание поездов неумолимо.

— Сегодня утром поезд в Тифлис пришел, — Барбале разбила надежды Норы в прах, — телеграмму дали. А от Тифлиса до нас еще на повозке ехать. То есть, вечером или ночью она приедет. Сейчас не то, что раньше: в горах спокойно, делибаши не проказничают, но лошади — не паровоз, они и притомиться могут... Ну да ради дорогой гостьи можно и попозже спать лечь. А тебя мы уже завтра к Степаниани снарядим: в темноте через перевал ехать невесело...

Барбале медленно ушла по направлению к дому.


Новая гувернантка Тамары шагнула в гостиную с огромными, до полу, окнами-арками, выходящими на веранду, и затейливой росписью на стенах, поставила на пол громоздкий деревянный чемодан...

Влассовская с самого выпуска почти не изменилась: те же густые чёрные
волосы (за которые, помнила Нора, эта девушка, родом из Малороссии, получила от одноклассниц в институте прозвище "Галочка"), те же ладные черты лица, но только в уголках тёмных глаз залегла печаль, которой прежде не было. В институте Люда считалась красавицей, но, на взгляд Норы, ей недоставало уверенности, величавости, во всей её манере держаться было что-то неизъяснимо кроткое и простенькое, словно
вместо справных пальто и платья взрослой барышни на Люде по-прежнему
было казённое форменное платьице с передником в чернильных следах...

—Bonjour, m-lle Влассовская, — Нора грациозно встала с кресла и приняла великосветский тон. — Хорошо ли Вы доехали?

— Bonjour ... Ох, m-lle Трахтенберг… Боже мой, Нора! Ты здесь! — Люда чуть не перешла на визг, и похоже, искренне рада была увидеть знакомое лицо после долгого пути и непрерывной новизны впечатлений.

(Нора давно притерпелась к тому, что её фамилию все произносят на немецкий лад. В Петербурге её соотечественников немало, но и там народ порой путал шведов с немцами, — что уж говорить об этом южном крае, где даже не все слышали о Финском заливе!)

—Да, — ответила Нора, неспособная привыкнуть к бурному проявлению эмоций, даром что в последнее время видела их часто. — Разве князь не писал обо мне?
— Писал. Но я думала, что тебя уже не застану. Я много дней была в пути...
— Вы ведь ехали из Петербурга? И что, хороша ли железная дорога? — голос Норы почти без участия сознания отпускал безупречные светские вопросы, между тем как в душе у неё что-то мятежное, непривычное, кричало: "Не о том спрашиваешь! Надо о важном! Сейчас вечер, а завтра к утру ты уедешь и упустишь возможность!"
— Да, я через Петербург, но моя поездка началась в Полтаве, — ответила Люда, всё в той же безыскусной манере. — Мне сначала пришлось уехать из столицы в родные края...
— И как же поживает ваша семья?
— Ох, всё грустно: после того, как мать и брат умерли от болезни, имение пришлось продать. Это так тяжело, что слов нет. Сюда я переселяюсь насовсем. 
- Вы только что с дороги. Позвольте поговорить с Вами после ужина. 



За ужином Влассовская неподдельно радовалась кушаньям, вину, фруктам,
застольным речам хозяина. Тамара шалила, Андро глядел волком. А Нора угрюмо пилила кусок баранины в своей тарелке серебряным ножом и желала одновременно противоположного: и чтоб все собравшиеся за столом поскорее разошлись, оставив бывших одноклассниц наедине, и чтоб этот ужин длился вечно... 

Но вот ультрамарин за стрельчатыми окнами перерос в черноту, из
открытых дверей на веранду повеяло прохладой, донеслись аромат роз и голоса 
ночных птиц.

Княжеское семейство разошлось по своим спальням. Барбале передала опустевшие чайники и кувшины служанкам и протянула Влассовской руку:

— Люда-джан, я тебе твою комнату покажу! Котэ уже отнёс твой чемодан, и постель я тебе приготовила.

Нора не успела дать себе понять, какое из двух обуревающих её противоречивых чувств всё-таки сильнее, — а Влассовская уже сама предложила:

— Нора, я понимаю, что уже поздно... Но завтра ты уезжаешь, и непонятно, когда мы в следующий раз увидимся, а как в здешних краях ходит почта, я ещё не разузнала. А я всё-таки хочу с тобой поговорить. Могу ли я просить тебя пойти со мной ненадолго в мою комнату? Я наконец подробно расскажу тебе, как я жила после выпуска, что со мной произошло и, в конце концов, почему я здесь. Знаешь, я всё-таки скучаю по нашему классу, — особенно сейчас, когда в отчем краю у меня не осталось родной души!

— Но ведь вы, наверное, устали с дороги?— поинтересовалась опешившая, но не потерявшая светского тона Нора.

— Нет-нет, ужин освежил меня. Да и тебе, я думаю, найдётся, что рассказать!

Влассовской отвели комнату во втором этаже; от теперешней спальни Норы её
отделял небольшой коридор. Окно было распахнуто, за ним качались в черноте ветви косматых деревьев с мелкими листьями, перекрикивались птицы, стрекотали непривычные для северян цикады. В серебряном подсвечнике у кровати горела
всего одна свеча — зато высокая и толстая: Барбале не поскупилась для старой
подруги всеобщей любимицы Нины.

Люда рассказывала о том, как после смерти матери и брата у нее не осталось на родине никаких близких, о мытарствах с наследством, о том, как князь Кашидзе предложил ей место гувернантки, и она, в ее тогдашнем положении, не могла тотчас же не согласиться; она в подробностях описала свою поездку, дорогу до Гори, — в этой части ее рассказа многое было знакомо Норе и по личным впечатлениям.

Свеча, хотя и высокая и толстая, быстро сгорела до половины, но из-за горного склона выплыла почти полная ярко-желтая луна и стала светить прямо в окно.

Можно верить или не верить рассказам о влиянии лунного света на человеческую душу, но при таком освещении разговор о тревожащем, несветском, личном вдруг сделался нестрашным.

Люда стояла у окна, не отрывая глаз от величавой грузинской луны над глухой
как бездна чернотой утёсов, а Нора сидела на узком деревянном стуле. В лунном свете каждой было хорошо видно лицо собеседницы.

Нора начала:
—Ma chere Людмила! Я всё отлично понимаю, что ворошить прошлое — это сомнительное занятие, особенно тогда, когда приходит время быстро идти вперёд, но всё же я хочу понять: почему вы так поступили тогда, в институте? Одна барышня получила «единицу» по словесности, потому что не выучила урока. За это ваша тогдашняя подруга Запольская решила мстить преподавателю, хотя «единицу» поставили вовсе не ей. Та дикость, которую она выдумала, должна была бы отвратить от неё подруг: ведь она, по сути, подготовила подлое убийство из-за угла. Но остальные барышни не только не ужаснулись её поступку, а наоборот, стали покрывать преступницу, более того — выразили готовность идти в этом до конца, даже ценой собственных отличных аттестатов. А когда я назвала её имя и тем самым спасла вас всех, вместо благодарности мне объявили бойкот. Кстати, Людмила, вас я уважаю за то, что вы тогда пошли говорить со мной. Только не возьму в толк почему вы решили, будто я могу как-то повлиять на судьбу Запольской? Да, мой отец консул — но сама я была такая же ученица, как вы, и у меня не было власти влиять на институтское начальство... Почему вы, все как одна, встали на защиту той, которая переступила границы дозволенного, а тех, кто поступал по правилам, считали какими-то подлецами? Вы всё перевернули с ног на голову: Запольская у вас была героиня, а учитель — "гадюка".

— Нора, ты пришла к нам в выпускном классе с середины года и не знала наших обычаев. У нас в институте от века заведено так: если ученица до урока призналась, что не готова, то преподаватель просто не спрашивает её — а не вызывает к доске нарочно, чтобы выставить на посмешище, как mr. Терпимов.

— Так заведено? Это написано в уставе института?

— Это нигде не написано, но это обычай. А он его нарушил.

— Вы поставили обычай выше писаных правил и законов? Простите, но ваше объяснение ничего не объясняет мне, только порождает новые вопросы. Негласный обычай — вещь гораздо более ненадёжная, чем правила и законы. Мой отец рассказывал, что в древности у нашего народа была пословица: "Законом земля зиждется, а беззаконием погибает".

— Законы, правила... Узнаю нашу Скандинавскую деву! - воскликнула Люда. - Но законы — в закрытых томах на полке, а обычай — среди живых людей.

Нора продолжала:

— Как бы то ни было, всё прошло. Преступница раскаялась. Преподаватель выздоровел. Никому не поставили плохую оценку по поведению… И лишь "Скандинавская дева", взывавшая к голосу разума, осталась непрощённой. Так почему же?

- Дело в том, что у нас был ещё обычай, очень важный: всем стоять друг за друга и не идти против класса.

- Ах, так вот какой обычай я нарушила! Не идти против большинства! А если большинство идет к пропасти, и только один видит опасность? Влассовская, не отрицайте, что тогда я спасла весь класс; если бы Запольскую с её убийственной выходкой не разоблачили, вы все как одна остались бы без отличной оценки по поведению, а значит, и без хлеба. Когда государственному мужу приходится вершить судьбы народов, долг велит ему действовать во благо большинства, даже если это будет достигнуто ценой несчастья кого-то одного.

- Это тоже такой закон?
- Да.
- И где же он в ходу? Где-нибудь в Ингерманландии?
- Это закон бытия.
Влассовская помолчала, видимо, не находя, что возразить. За окном, изгибающимся вверху затейливой аркой, надрывались цикады среди густых тёмных ветвей, словно тоже с жаром обсуждали законы и обычаи.

Наконец Влассовская подобрала аргумент. Она произнесла, глядя Норе в лицо (а её зрачки посверкивали в лунных лучах):

  - Это был как раз тот случай, когда несчастье одного как раз означало бы слишком дорогую цену. Может, для тебя плохая отметка и мелочь: у тебя замок в Швеции, родители высокопоставленные. А у бедняжки Запольской отец – нищий учитель в небольшом селе! Она так хотела учительствовать там вместе с ним! Разве её взяли бы туда, если бы у неё в аттестате стояло меньше, чем «отлично»? Для неё в отметке по поведению заключалось всё будущее. 

- Её будущее было всё же предопределено, - возразила Нора. - Она так и так уехала бы в эту Шепталовку. Помните, она читала нам в дортуаре письма от отца? В том уезде так отчаянно не хватало учителей, что они готовы были взять кого угодно. Её бы туда пристроили и с «нулём» по поведению, и после любого скандала…  Это как раз меня никуда не брали! Я думала, что буду воспитывать детей в каких-нибудь семьях моего круга, но там меня везде ждал отказ.

- И всё же, как бы то ни было, для тебя это не был вопрос жизни и смерти. Ты всегда могла уехать в свой замок…

- Увы, не могла. Знаешь, что отец сказал мне и Ирине? Он сказал: «Я хочу убедиться, что воспитание и образование пошло вам впрок. Прежде, чем унаследовать родовые богатства, докажите, что вы сами умеете жить своим трудом и быть полезными обществу! Прежде, чем обзаводиться семьёй, докажите, что вы справитесь с задачей воспитания детей! Иначе вы рискуете потерять моё уважение!»

Люда машинально отметила про себя, что на её родной Полтавщине потребовать такого от родных дочерей мог разве какой-нибудь взбалмошный самодур.
  - Я не знаю, каковы нравы в Швеции, - Люда свернула с щекотливой темы, - но в институте мы жили по пословице «Сам погибай, а товарища выручай», и даже если самая злобная классная дама...

— Простите, что вынуждена Вас перебить, - поспешила проговорить Нора, - но это вторая вещь, которая мне непонятна. Почему вы всегда вели себя так, словно преподаватели вам не наставники, а враги?

— Не все враги; многих учителей мы как раз очень любили.

— Но я всякий раз замечала: если какой-нибудь преподаватель ставил барышне заслуженную плохую оценку за лень и невежество, та считала себя кровно обиженной, хотя это совсем по-детски — обижаться на справедливое решение...

— Справедливость не всегда важнее всего на свете. - Тут в голосе Люды появилась твёрдость, которой Нора никак не ожидала от существа, не ставящего принципы выше всего. - Иногда нужнее справедливости — снисхождение. И довольно часто.

— Неужели взрослые барышни предпочли бы, чтоб их только гладили по головке, какую бы глупость или гадость они ни совершили?

— Я понимаю, что сейчас ты говоришь это в насмешку, Нора, но, в общем, я думаю, что многие из нас не отказались бы от ласки. Ведь большинство учениц с детства в разлуке с родными; дома многие привыкли к сердечному обращению, а классные дамы часто холодны и строги. Я помню, как написала в младшем классе письмо домой и назвала там мою милую маму ласковыми словами, — а наставница исчеркала мой листок красным карандашом и спросила, так грозно: "Что это за нелепые прозвища вы даете своей матери?!" Нам с детства не хватает душевной теплоты вокруг — вот мы и ценим её выше всего.  Даже выше справедливости.

Нора вспомнила, как Барбале в саду говорила про холод.

Через несколько десятилетий один почти-земляк Норы, храбрец-землепроходец из соседней страны, заявит: "Холод — единственное, к чему невозможно привыкнуть». Конечно, доблестный путешественник будет иметь в виду полярные просторы, которые сначала пленили его красотой, а потом ответили на его дружеские чувства суровостью. (Так же сложилось у институток с гордой и принципиальной Норой.) Но если бы  одноклассницы Влассовской и Трактенберг услышали такую фразу, они непременно
решили бы, что она относится совсем к другому холоду — душевному. Среднерусские сиротки, тоскующие Балтике чужестраночки, нежные домашние фиалки, с трудом приживающиеся в казённых учреждениях — все они отчаянно изнемогали по теплоте человеческих чувств, искали её друг в друге, боготворили тех учителей, которые относились к ним сердечно, а суровых недолюбливали. Для этих барышень главнейший вопрос в жизни был не "Справедливо или несправедливо?" а — "Тепло или холодно?"

...Как в детской игре, ей-богу! И сами они — как трёхлетние дети, убеждённые, что хорошим и правильным может быть только приятное, желающие только сомнительных сладостей и отмахивающиеся от полезной овсянки, которой потчуют их преподаватели...

Нора — дочь дипломатов, рано выучила о справедливости и несправедливости; она с детства наблюдала, как сталкиваются принципы и чувства, видела, к чему приводит горячность. У сановника, вершащего судьбы народов, ум всегда должен быть холодным — и она приучилась к холоду. Дом её родителей, в Стокгольме, а потом в Петербурге, был в первую очередь не семейным гнездом, а дополнительной приёмной, все без исключения комнаты и одежда домочадцев в любое время суток поддерживалась в виде, готовом к приёму гостей. Ведь консулы соседних держав могли в любой миг заглянуть по срочным делам.

Но ведь и здесь, в Грузии, гость может заглянуть в княжескую усадьбу в любом часу суток! И его примут — но примут по-сердечному, без великосветской взвешенности и сдержанности. Может быть, после весёлого застолья гость и хозяин даже примутся решать вопросы, касающиеся человеческих судеб. Но здесь это происходило по-другому, на дружеских нотах. Открытые проявления чувств поначалу пугали и конфузили Нору, словно зрелище великосветского господина, выбежавшего к гостям в одной ночной рубашке; сама она ни за что не позволила бы себе такого. (Когда Тамарочка, обрадованная приездом новой гувернантки, полезла к ней обниматься, Нора едва не сбежала в сад через окно, к немалому веселью прислуги).Сейчас она уже не пугалась бурных проявлений чувств — а всё равно не привыкла к ним до конца.



...- Благодарю вас, Влассовская, -  Нора снова приняла светский тон; наверно, при такой щекотливой теме лучше было пока держаться его. - Вы всё очень доходчиво объяснили про теплоту чувств. Даже лучше, чем в учебнике физики про теплоту энергии. Тысяча раз спасибо, как говорит мой отец. Но всё-таки я не пойму...

Под ярким лучом луны взгляд Люды слишком красноречиво говорил: "Да что тебе ещё непонятно, ледышка ты шведская!"

-...Если в мире будет только одна милость, но никакие законы не будут  соблюдаться, то ведь начнётся беспорядок, и жить в таком мире будет невозможно?

- А если в мире будет только закон, но без милости, то там, вероятно, настанет
образцовый порядок, да только жить будет ещё невозможнее! - с жаром парировала Люда.

- Но ведь где милость, Влассовская, там и немилость, так? Особенно у людей, которые не умеют владеть своими чувствами и кидаются из крайности в крайность: одного и того же человека сегодня называют "гадюкой" и готовят ему бесчеловечную месть - а завтра валяются у него в ногах, посыпают голову пеплом и рыдают: "Пусть меня исключат из института - лишь бы он выздоровел!" Да, тогда я помирилась с Запольской, она при всех признала мою правоту и подала мне руку. Но как я могу быть уверена, что чувства снова не возьмут верх, и я опять не впаду в немилость? И я ведь наверняка в неё уже впала...

- Ты так считаешь?

- Я уверена. Однокурсницы не могли не рассказать своим близким, что, мол, была в институте такая нехорошая девушка, которая довела дочь сельского учителя до исключения, выдав её… как вы изволили выразиться? "Злобным классным дамам"? Когда отец велел мне поработать и набраться опыта, я искренне полагала, что буду гувернанткой в каком-нибудь знатном доме в Петербурге, у таких же дипломатов, — а для меня нашлось место только в этих дальних краях, где в ущельях бурные реки да дикие народы... Это ведь ссылка, да? С меня всё ещё не сняли бойкот, и одноклассницы подговорили родню, а через неё будущих воспитанников, не брать меня? В классе ведь были барышни, любившие сплетни: наверняка они разнесли по всему городу, а может, и по всей России, что со мной лучше не иметь дела...

Люда по-прежнему стояла у окна. Луч луны теперь сместился и освещал уже не дерево с цикадами, а толстопузого паука с полосатыми ножками, который очень деловито закатывал муху в паутину, расположившись на своей сети в углу оконной рамы.

Выражение лица Влассовской было крайне сложным: в нём были и изумление, и удручённость, и небольшая обиженность — и самый неподдельный смех, каким, например, разражаются младшеклассницы, если их товарке случится ляпнуть у доски, что  Гималаи на Кавказе, а повести Гоголя переведены с французского языка...

— Неужели ты всё это время так и считала? Как же ты невнимательно меня слушала, душа моя! Я же сказала: мы ставим милость выше закона — милость, а не
немилость. И прощаем всегда по-настоящему, полностью. И в этот дом тебя определили не как в ссылку, а напротив — в знак высокого доверия. Ведь твоя сестра Ира была дружна с Ниной Джаваха, память которой здесь очень чтят...

— Но я не Ира. И с Ниной я была не знакома.

— Вот поэтому сюда и приехала я.

Цикады приутихли, зато где-то над домом послышались коленца соловьёв и голоса козодоев, таинственные и глубокие, как сама южная ночь.

- Значит, то, что я попала в этот дом, никак не связано с той главой нашего институтского прошлого?

- Ей-богу, нет! Сама посуди: если бы здесь что-нибудь знали, разве тебя тотчас не расспросили бы?
- Но вдруг они всё знали, но не подавали виду?
- Какая же ты, душка, подозрительная! Это вовсе не везде принято: всё знать и не подавать виду! Мне-то ты в этом веришь?
- Вам — верю. Сегодня, Людмила, я ещё раз убедилась, что Ваша мягкотелость только кажущаяся. Вы на самом деле принципиальный человек — хотя Ваши принципы в чём-то совершенно противоположны моим. А сейчас, позвольте, я Вас оставлю: час поздний, а мне завтра предстоит отъезд.  - Нора встала. - Но это не значит, что я прощаюсь насовсем: я хочу продолжать общение — если, конечно, Вы не против.
- Я была бы так рада!
- Здесь принято часто ездить друг к другу в гости. Да и почта здесь должна быть. Мы наверняка будем слать друг другу письма.
- Ах, непременно будем!



Нора бесшумно вышла из комнаты, где расположилась на ночлег бывшая одноклассница, в неосвещенный коридор. Во тьме от нее тотчас метнулась человеческая фигура. Взметнулись белые кружева ночной сорочки, затопали босые ноги. Нора различила у стены, насколько позволяла мгла, тоненькую фигурку своей — а с завтрашнего дня уже Людмилиной — воспитанницы. На миг её охватил трепет: неугомонная девочка подслушивала приватную беседу и теперь разболтает всё князю; а может, не только князю, но и брату, горничным, стряпухам, всему свету, содержание разговора с Влассовской будет трижды перековеркано, переведено на языки, в которых понятия "чувства", "разум", "тепло" и "холод" имеют вовсе не тот смысл, который вкладывала в них Нора — и молва пойдёт гулять по долинам и ущельям, обрастая фантастическими подробностями, рисуя мадемуазель Трактенберг чудовищем, и в Грузии Норе отныне не станет житья... Но в следующий миг Нора вспомнила, что до завтра она ещё гувернантка в этом доме, — и как можно более строгим тоном произнесла:

- Фройляйн Тамара! Вы должны уже давно быть eingeschlaffen, а подслушивать у дверей есть недостойно порядочной барышни!

- А я что? Я ничего! - голос Тамары был сконфуженным. - Я думала, вы обо мне говорить будете, а вы всё обсуждали каких-то незнакомых людей. - Судя по тону девочки, это обстоятельство расстроило её гораздо больше, чем то, что её застали за предосудительным занятием.

- Да, эти люди Вам незнакомы, - всё тем же строгим тоном ответила Нора. - И я не знаю, хорошо это или плохо. А теперь идите спать: завтра Вам предстоят занятия с новой наставницей.

Тонкая белая фигурка в отодвинулась на пару шагов и стала невидимой в безоконном мраке. Нора отправилась дальше. До её спальни было совсем недалеко, а темноты она не боялась, поэтому она не стала зажигать свечи и шла без огня. Но не успела она сделать и шага, как наткнулась на что-то грубое, пропахшее конским потом и забродившим виноградом. Бодрый баритон что-то удивлённо пробормотал по-грузински, и на плечо Норы легла широкая ладонь:

— Вай, гувернантка-джан! Чего в темноте ходишь?

Как, и Андро подслушивал? Впрочем, какой смысл почти взрослому юноше охотиться за тайнами, касающимися чужих для него людей? К тому же, судя по запаху вина, Андро запросто мог возвращаться от каких-нибудь друзей — таких же повес — и только сейчас войти в дом, так что Нора не стала спешить с обвинениями... Она машинально ответила какой-то этикетной фразой по-французски. Запах вина и конского пота унёсся прочь. Нора сделала ещё пару шагов — и тут во мраке рядом с ней зашелестела мягкая обувь по каменным плитам, сверкнула белая ткань на голове…

На долю секунды Нору охватило раздражение: неужели и почтенная нянька снизошла до того, что подслушивает в коридоре! Но в следующий миг она поняла, что ей на самом-то деле всё равно, подслушивали ли её или нет...

- Вы не спите, Барбара? - окликнула она во тьму. - Час уже поздний...

- В гробу насплюсь, как говорил русский учитель, который к нам два года назад ходил. А и вам, молодым, тоже спать не хочется. Понимаю: подругам после разлуки столько всего переговорить надо… Но не переживай, Нора-джан, не последний раз видитесь. Из долины в долину через перевал дорога широкая, можно в повозке доехать, можно на коне доскакать... Ты научишься на коне... Будете друг к другу с Людой-джан в гости ездить, фруктами друг друга угощать, песни петь… А не удастся приехать, письма слать будете. Грамотным удобно письма писать...

— Знаете, Барбале, — Норе сейчас больше хотелось выговориться самой, чем слушать немудрёные рассуждения словоохотливой старухи. — Мы с госпожой Влассовской сейчас спорили. О том, лучше ли жить по правилам или по чувствам. В споре никто не победил: она осталась при своем мнении, а я при своем. Но удивительное дело: у меня на сердце легко и радостно, словно я одержала величайшую в мире победу. У вас такое бывало? Вы знаете, отчего такое чувство?

— Так бывает, душа моя, — с ноткой торжественности в голосе произнесла нянька, — когда человек победил самого себя.

Старуха ушаркала своими туфлями в темноту, белый платок поглотила ночь.

Нора двинулась на ощупь по направлению к своей спальне.

Все главные слова этого вечера уже прозвучали.


Усадьба, окружённая пышным садом, затихла под серебристой луной.
Никто ещё не знает своей судьбы.


Нора Трактенберг через год уедет в Швецию, где унаследует имение отца. Когда на родине её институтских подруг грянет революция, Нора будет помогать русским эмигрантам, которых судьба закинет в Швецию и Финляндию.

Андро погибнет, сражаясь с бандитами в глухом ущелье.

Юная Тамарочка Кашидзе под присмотром своей терпеливой наставницы овладеет школьными науками, полюбит литературу и в зрелом возрасте издаст несколько детских сказок собственного сочинения и одну книжку лирических стихов на грузинском языке. При советской власти она войдёт в республиканское объединение Союза писателей и обратит на себя внимание тем, что единственная из коллег осмелится высказаться в защиту писательницы Ч., обвиняемой в «слащавости, калечащей детские души».

Людмила Влассовская доживёт до преклонного возраста, пережив подруг и знакомых. Остаток жизни она будет работать учительницей русского языка в горном селе недалеко от Гори. Воспитанники будут любить её и никогда не проболтаются начальству, что она – выпускница Павловского института благородных девиц…

Май 2019, июль 2026

(В качестве иллюстрации использован юношеский рисунок автора - фан-арт по повести Л.Чарской "Люда Влассовская").