Янка. Глава 2

Как так получалось, что Янка не только росла без радости и света, но даже, вроде бы, ни в чем подобном и не нуждалась? Может быть из-за мамы, которую никто заменить не мог? Была бы она жива, Янка бы от неё не отошла ни на секунду. Вцепилась бы в родную руку и не отпускала бы, хоть что бы с Янкой делали! Так ей иногда думалось, и жизнь свою она часто представляла другой. Уехали бы они с мамой на её родину, ну и пусть там никого из родных и друзей нет, это не страшно. Главное, они были бы вместе, а пьяный отец, мачеха и сводная сестра — это всё морок, наваждение. На самом деле, ничего такого в Янкиной жизни нет. Так предпочитала думать Янка и жила в каком-то полусне. Вроде бы ходит девчонка в школу, домой на «парах» и «трояках» ездит, ничем не интересуется, шить, вязать не учится, уроки не делает, по дому не помогает, а болтается во дворе в компании таких же сомнительных личностей.
   — Вот, что значит, без матери растёт! Говорили уж папаше, предостерегали! Как бы девчонка в подоле не принесла, а он что ответил? «На такую обезьяну,» — так и сказал, сволочь! Обезьяной родную кровиночку обозвал! «На такую обезьяну никто и не позарится!» Девчушка-то растёт страшненькой, и то верно! Но своя же! Да, что ему, подлецу! Мачеха ещё одного родит, совсем девчонку затуркают! Эх, пропащая душа! — шептались соседки, неодобрительно покачивая головами.
   «Хорошо бы родила, может быть от меня бы отстала!» — думала Янка.
   Мачеха не то, чтобы пыталась её воспитывать, но постоянно зудела, как противный комар, а уж в упрёках просто утопила. И не учится Янка как следует, и по дому не помогает, и шляется целыми днями по улице, и одежду рвёт, и... Претензий было много, но, что самое обидное, все они были справедливы. Уродилась Янка вот такой балдой, от которой ни прока, ни радости!
   — Что ж ты на отца родного волком смотришь? Уууу, ремень по тебе плачет! — грозился пьяненький отец и слабо махал кулаком, прекрасно зная, что рука у Янки тяжёлая и лучше уж дочку не трогать. — Вымахала, дубина, ни к какому делу не пригодная! Кто тебя такую замуж возьмёт? Или думаешь, я тебя до пенсии кормить буду?
   — Отвяжись! — огрызалась Янка, а отец, чьим языком уже владели демоны, не унимался:
   — Бесполезная ты, такая же, как и твоя мамаша была! Все вы...
   — Не смей так говорить! — Янка просыпалась лишь в эти редкие моменты, когда отец грязными словами марал память когда-то любимой женщины.
   — Ударишь? Давай, бей родного папашку! Уууу, сволочи! Вторая такая же! — в мачеху летела грязная кружка. — Сыночка, роднулю родить не смогла! Потому и пью, Яночка! Сердце-то не выдерживает такого горя! — слёзы, как по команде начинали послушно скатываться по морщинистой, небритой физиономии, а Янкин гнев мгновенно утихал, на смену ему приходила брезгливость.
   — Отстаньте вы от меня, — вяло отмахивалась Янка и уходила во двор, чтобы не слышать ещё и мачехиных причитаний, и её пьяного, противного голосочка.
   Мачеха, как часто и бывает, не только не «вылечила» мужа, но и через несколько лет сама стала прикладываться к рюмашке. А что, она не человек, что ли? И жизнь у неё горькая! Сына не смогла родить, а родная дочка ушла жить к бабке, наговорив столько обидных слов, что их и повторить невозможно, лучше уж стереть их из памяти, утопить в дешёвом вине. Осталась только Янка — строптивая, безрукая балда, которую и за бутылкой послать страшно, обязательно ведь разобьёт! 
   Янка бутылки никогда не била, не настолько же она была криворука и криволапа. Но на выданные деньги вполне можно купить не портвейн, а бутылку лимонада и два пирожных. Пронести всё это богатство в тайник за гаражами и в кои-то веки полакомиться. Слишком поздно Янка поняла, что «бить» бутылки нужно было не часто, иначе случится то, что более мудрый и наученный жизнью человек мог бы с лёгкостью провидеть: Янку перестали посылать за выпивкой.
   — Проку от тебя никакого! Не трожь тару! Сама сдам, на «три топора» наберётся, — так стала говорить мачеха. А отец бутылки не сдавал, говорил, не мужское это дело.
   — А какое мужское? — усмехалась Янка.
   — Деньги зарабатывать!
   — А потом их пропивать?
   — Ты как с отцом разговариваешь? Дрянь малолетняя! Кто тебя кормит и одевает?
   — Кто? Ты, что ли?
   — Да я... да ты... — отец синел, багровел и плевался грязными словечками, а Янка усмехалась. Нравилось ей выводить папашу из себя. И ведь не совсем он не прав: кое-как одевал и кормил. Кое-как... Одежду она донашивала за Танькой. Бабка — мать мачехи — была женщиной не особо доброй, но и не злобной. Сразу сказала Янке, чтобы много помощи она не ждала.
   — Приходи иногда, поешь по-человечески. Из одёжи что-нибудь подберу, голышом ходить не будешь. Но ты знай: я тебе не родня и на меня сильно не надейся. Усекла? — честно и откровенно сказала Янке бабка.
   — Усекла. Спасибо! — ответила Янка и старалась гостеприимством не злоупотреблять. В конце-то концов, у неё и гордость имеется! Всё же не бездомная, не беспризорная. Пусть отец и мачеха и пьют почти каждый вечер, но бывают же и в их жизнях просветление, то есть трезвые дни, когда мачеха борща может наварить, а отец то кран починит, то на шабашку сбегает, а потом притащит домой не только «звенящую» сумку, но и вкусный торт.
   Редко это стало случаться, да ещё повадились алкаши родные пьянствовать не в своей квартире, где соседи лаются, а нашли себе дружка — владельца сгоревшего дома, куда и стали наведываться, где и гульбанили в своё удовольствие. Туда же и несли нехитрую закуску к обязательной выпивке: картошку и кильку в томатном соусе, почти забыв, что дома у них дочь и падчерица, ребёнок, за которого они в ответе.
   И быть бы Янке вечно голодным, хилым заморышем, если бы не людская доброта, подачки, проклятая жалость, а также один случай. Как-то баба Фрося (она уже совсем старая стала, внучка грозилась к себе её забрать, но старуха упёрлась, желая помереть в своём доме, не завися ни от кого) попросила Янку сгонять в центр, в коопторг, чтобы купить дорогой колбаски к празднику, к Рождеству, которое, вроде бы, отмечать было не положено, но кто что скажет древней старухе? Янка за поручение ухватилась крепко, тем более, что щедрая соседка выдала Янке целый червонец, сказав, что всю сдачу она может оставить себе. Положив в сумку две палки умопомрачительно благоухающей колбасы, Янка побежала в Универсам, мечтая о булочке, сметане и молоке. «Может быть и на кусочек варёной колбаски что-то останется», — размечталась Янка и, глотая слюну, заметалась по большому магазину, высматривая, вынюхивая, высчитывая. Набрала товара в корзинку и пристроилась в очередь к кассе, уже предвкушая самый настоящий пир. Она так размечталась, что не сразу услышала, о чём говорит с кассиршей молодая женщина.
   — Я же два рогалика брала? Куда второй делся?
   — Девушка, мне откуда знать? Вот он один рогалик, я его пробила, вы чего от меня хотите? — кассирша деловито щелкала по кнопкам кассового аппарата, не интересуясь каким-то забытым рогаликом.
   — Мама, это я его съела, — послышался испуганный шёпот, и Янка увидела, что около покупательницы стоит маленькая, растерянная девочка.
   — Съела и на здоровье! Просто надо было немного подождать. Девушка, пробейте ещё один рогалик, дочка его уже съела, — наивно и глупо сказала покупательница, а у Янки перехватило дыхание.
   Это что же получается? Можно приехать в этот прекрасный, главное, большой магазин самообслуживания, где никому до тебя нет дела, и спокойно съесть рогалик? Или даже два? Вот так просто? Бери и ешь? И никто ничего не заметит? Янка заплатила за булочки, сметану, молоко и маленький кусочек колбасы и, ещё не до конца осознав открывающиеся перспективы, поехала домой.
   «Разбитые» бутылки Янку многому научили. А именно: нельзя постоянно жульничать, тогда обязательно поймают. А вот если бывать в Универсаме не очень часто, чтобы Янкина страшная личность никому не запомнилась и не примелькалась, то вполне можно позволить себе пусть и не полноценный обед, но вполне ощутимый в желудке перекус: рогалики, булочки и, возможно, даже молоко или ряженка. Главное, сделать очень голодный, целеустремленный и уверенный в себе вид. Главное, быть уверенной в своём праве! «Да, я ем прямо в магазине, потому как мучает меня зверский голод! Может быть у меня вообще диабет и если не эта булочка, я в кому свалюсь? (про эту страшную вещь, которая может настигнуть любого диабетика, Янка знала от всё той же бабы Фроси) Вот сейчас допью молоко и честно понесу бутылку к кассе и, как полагается, заплачу за всё съеденное!» — такие настойчивые мысли Янка транслировала своим целеустремлённым видом, спокойно поедая ромовую бабу, словно так и было положено.
   То ли судьба была к Янке благосклонна, то ли Янкины мысли обладали гипнотизирующим эффектом, но никто и никогда не спросил, почему она с полупустой корзинкой неспешно прогуливается по магазину, поедая сладкую булочку. Позже Янка выяснила, что отдел со скучными трёхлитровыми банками с соком не пользовался особой популярностью и именно там можно было спокойно поставить корзинку и портфель на пол и насладиться кексом с молоком (пустую бутылку Янка запихивала в портфель и позже сдавала). Или рогаликом с плавленым сырком. Было ли стыдно Янке? Считала ли она себя воровкой? Нет (или она всего лишь так думала? так себя уговорила?). Воровство — это вытащить кошелёк у прохожего или вытрусить мелочь из чужих карманов в школьной раздевалке. За это по голове не погладят, напротив, отведут, куда следует, жизнь изувечат окончательно. Да и не хорошо брать чужое, это Янка знала точно. Была откуда-то в её душе эта уверенность, не позволявшая ей даже стоять на стрёме, не говоря уже о непосредственном участии в особых операциях дворовой компании, грозивших приводом в детскую комнату милиции. Но еда! Когда человек голоден, как можно его наказывать за то, что он всего лишь взял булочку и молоко? Ведь в школьной столовой можно бесплатно брать хлеб? Какая же разница? Но одним хлебом не насытишься. Нет, можно конечно набить им брюхо и бурчать оно не будет, но и сладкого, и вкусного хочется! Куда денешься от этих желаний? Вот и приходится ехать в Универсам.
   Этот нехитрый, отчаянный и противозаконный Янкин промысел и позволил ей то ли жить, то ли всего лишь выживать, ведь дома, как уже было сказано, еды почти не было. Закуска, как известно, градус крадёт, поэтому все помыслы отца и мачехи были направлены именно на бутылку портвейна, да не благородного, не настоящего, а качества сомнительного, названия забавного — «три топора», а уж на банку дешёвых рыбных консервов и буханку хлеба всегда можно наскрести. Мачеха, конечно, иногда вспоминала, что кроме родной дочери, счастливо жившей у бабки, у неё имеется и падчерица, за которую пока что родители в ответе. В такие редкие дни мачеха плакала фальшивыми слезами и обещала исправиться, но проходил час, другой, и неумолимая зависимость заставляла когда-то приличную мать и жену брести на улицу в поисках сомнительного «лекарства» от головной боли, плохого настроения, тошноты и... самой жизни. Отец же про Янку и думать забыл. Большая девка, сама о себе может позаботиться! Жрать хочет? Так пусть идёт полы моет! Какие проблемы? Не хочет ручки пачкать? Ну спереть можно что-нибудь! А попадётся, так в казённом учреждении и накормят, и напоят, и одежду дадут! И снова никаких проблем! Так, под одобрительные вопли собутыльников, рассуждал Янкин отец.
   Как уже было сказано, жизнь у Янки была сонная, не осознанная. Школа (Янка не захотела идти в училище (ни к ремеслу, ни к труду склонности у девчонки не было), потому переползла в девятый класс, несмотря на явное нежелание учителей ещё два года лицезреть её глупую физиономию), вечно пьяные отец и мачеха, сводная сестра Танька, безразличная и целеустремлённая, подачки от Танькиной бабки, подачки от бабы Фроси и соседок (редки становились эти подачки, Янка не желала становится благодарной, покорной сиротинушкой и хамила всем подряд, не думая о своей упущенной выгоде), гоп-компания, в которой Янку считали своим парнем, с которым можно покурить и посквернословить, а потому даже не думали приударять за ней — вот и вся Янкина жизнь. Как бы она, жизнь, дальше поступила с Янкой? Какие оплеухи готовила этой неумехе с руками растущими не из правильного места? Девчонке, у которой не выявлялось ни единого таланта, ни единого увлечения? Страшной Янке, у которой в душе пусто и лишь одна обида разгуливает туда-сюда и злобно скалится на любого, пытающегося в эту душу заглянуть? К краю какой пропасти подошла бы Янка, если бы не случай?
   Тот судьбоносный, зимний день был самым обычным. Янка (она делала вид, что училась уже в десятом классе) отсидела положенные шесть уроков и уже предвкушала сытный обед в Универсаме, когда в класс влетела противная историчка-истеричка и завопила:
   — Никуда не расходимся! Сейчас у вас лекция по мировой художественной культуре. Я вас всех вчера предупреждала! Ну-ка, быстро встали и поприветствовали нашу гостью! Инесса Васильевна, прошу вас!
   В класс медленно вошла каракатица, так Янка сразу назвала эту странную тётку-уродину. Была она маленькой, словно карлица, а одна нога её была короче другой, потому ковыляла тётка, опираясь на солидную трость, смешно выписывая загогулины отвисшим задом. Янка хихикнула и сначала даже не поняла, почему все девчонки класса вдруг тоскливо вздохнули. Присмотрелась к нежданной гостье и тоже не смогла подавить завистливый то ли выдох, то ли стон. Эта убогая тётка щеголяла в шикарнейшей дублёнке неожиданного, тёмно-зелёного цвета. Рукава и вороник были оторочены каким-то лохматым мехом (натуральным, какие могут быть сомнения!), что делало эту вещь похожей на барскую шубу с какой-нибудь старинной картины. Каракатица (кроме дублёнки, по которой уже мысленно рыдал завистливыми слезами весь женский коллектив класса, обладала и другими ценностями: в руке держала большую кожаную сумку, тоже явно не дешёвую и импортную, а свои изуродованные ноги запихнула в финские сапоги белой кожи), не обращая внимания на взволнованный и недовольный гомон, спокойно сказала:
   — Здравствуйте, мальчики и девочки!
   Класс дружно загоготал нарочитым басом, а каракатица, словно не сказала ничего такого странного, спокойно сняла дублёнку, и все девчонки застонали, не в силах сдержать эмоции. Под тёплым, зелёным чудом находилось платье настолько красивое, что Янка не поверила своим глазам. Шифоновое, тонкое, с пышными рукавами и элегантным бантом. Оно было нежного, персикового цвета, разбавленного сполохами зелени и синими крапушками. В такие наряды маленькие девочки на своих рисунках «наряжают» сказочных принцесс, наивно и не осознанно подражая дикарям, загодя рисовавшим на скалах сцены удачной охоты. Девочки, прислушиваясь к убеждениям древней крови, отчаянно верят: вот изображу красивейшее платье и когда-нибудь у меня тоже будет такое!
   Янка разозлилась и удивилась. Первое чувство было легко объяснимо: какое право имеет эта страшила носить такие вещи? Она их не достойна! Янка считала, что лишь красивым людям улыбается мир и бросает к их ногам всяческие дары, как материальные, так и тончайшие, осязаемые лишь душой, вроде любви и счастья. А таким как Янка, как эта каракатица, остаются объедки, и это правильно, потому как страхолюдинам солнце светит тускло и без всякого интереса. Мир принадлежит красивым людям, они здоровы, талантливы и успешны! Так думала Янка и понимала: не родись она такой страшилой, мама не умерла бы так рано, ведь она словно приняла на себя грех «некрасивости» дочери и понесла за него наказание.
   Удивилась же Янка тому, что всё в одежде страшилы было так, как надо. Янка и сама не подозревала, что унаследовала от мамы уникальный дар — понимание, что и как нужно носить. Для себя Янка свои чувства объясняла просто: можно одеться абы как, а можно так, как надо. В чём именно заключается это «надо» Янка снова не смогла бы рассказать. Просто чувствовала, к примеру, что к пёстрому, чёрно-фиолето-жёлтому Танькиному свитеру идеально бы подошли короткие белые бусы «под жемчуг» (о чём она сводной сестре и сказала, но была высмеяна и унижена). Таких примеров было множество. Янка не смотрела на одежду, она видела образ и сразу понимала, правильный он или нет. Странно, что это полезное чувство Янка не могла применить к себе, и вся её одежда висела на девчонке бесформенным мешком. Себя Янка не видела, она ведь не была достойна красоты, уродина такая!
   Так почему же эта каракатица так уверена в себе и так дорого одета? Янка уставилась на нежданную гостью, пытаясь в чертах её лица отыскать ответ на этот вопрос. «Художественная» тётка была не то, чтобы не красива. Обыкновенна. Накрашена странно: стрелки на глазах по моде шестидесятых, кричащие изумрудные тени, а губная помада — бледная, тусклая. Волосы какие-то прилизанные, приставшие к черепу. Иссиня-чёрные, наверняка она их красила, седину замазывала. И, с одной стороны, хотелось от этой каракатицы отвернуться и забыть о её облике, но с другой, было в ней что-то манящее, притягивавшее взгляд, правильное. Так Янка и пялилась на незнакомку, то ли желая бросить в неё грубое слово и спросить, как она смеет поганить своим омерзительным телом шикарную одежду, то ли... Янка и сама не понимала, что она могла бы сказать или сделать.
   — Инесса Васильевна преподаёт всемирную историю искусств в нашем институте иностранных языков, и сегодня она согласилась прочесть вам краткую лекцию. А ну, тихо! Сели и закрыли рты!
   — Нууу, мы домой хотииим!
   — Смирнов, умолкни, дневник на стол! Инесса Васильевна, мы вас внимательно слушаем!
   «Художественная» тётка безразлично посмотрела в никуда (таким показался Янке её взгляд), ткнула тростью в отличника Павлова, сидевшего за первой партой и приказала:
   — Ты, мальчик! Натяни экран, а ты, — трость упёрлась в противного задохлика Киреева, — поставь проектор вон туда. По моему сигналу будешь нажимать кнопку. Сумеешь?
   Класс зашелся смехом, предчувствуя развлечение и хаос, не зря же историчка-истеричка с важным видом выскользнула в коридор.
   — Как вы наверняка знаете, ещё первобытные люди пытались запечатлеть видимый ими мир, — начала нудеть Инесса каракатица, после того, как всё устроилось, и на экране появились наскальные рисунки из учебника истории. А класс загудел: кто тихонько переговаривался, кто играл в морской бой, кто решил не тратить время зря и написать черновик заданного сочинения. Янка же зевнула и положила голову на парту. Вполне можно и подремать, а то есть страшно хочется. Хоть бы рогалики в Универсаме остались. Принесла же нелегкая эту каракатицу! Зачем им всем какая-то лекция? Кому нужно это искусство? Картинки малюют те, у кого пузо набито и больше делать нечего, так подумала Янка и задремала.
   — Джотто!
   Короткое, хлёсткое имя разбудило Янку. Ещё бы, Каракатица чуть ли не выкрикнула его.
   — Джотто! «Оплакивание Христа».
   Снова словно удар хлыста, резкий, болезненный! Янка (сердце отчаянно колотится) уставилась на экран и ахнула. Там была изображена она, вернее, её боль, её переживания! Янка чувствовала, как с этого блёклого, плохонького изображения текут скорбь и ужас, осознание непоправимого горя, кошмар, ставший реальностью. Именно так она, Янка, переживала мамину смерть.
   — Джотто ди Бондоне, — сказала Каракатица.
   Ди Бондоне было сахарным сиропом, обволакивающим хлёсткое Джотто, но оно не справлялось с именем, и картины — старые, ветхие, били в самую больную точку, не оставляя ни малейшей надежды. Слайды сменяли друг друга, и Янка не успевала насладится картинами, впитать в себя их радость и скорбь, их предательство и верность. «Джотто ди Бондоне, Джотто ди Бондоне», — повторяла про себя Янка, страшась, что она может забыть это удивительное имя. Потерять художника, который давным-давно сумел нарисовать, так верно сумел нарисовать её, Янкины боль и отчаяние. «Джотто ди Бондоне!» — гремело в Янкиной голове, а глаза туманили слёзы. «Как бы запомнить, как бы не забыть это имя!» — думала Янка, не догадываясь записать его. Она не слушала Каракатицу, даже злилась на эту Инессу. Зачем рассказывать о ком-то ещё, если есть вот этот Джотто и его фрески. Какое чудесное слово! Фрески! Ясное, лёгкое, воздушное! А Каракатица всё вещает и вещает, безразличная к шуму и хаосу, словно ей абсолютно безразлично, что никто не смотрит на экран, что по классу летают записки и шарики жёванной бумаги, что несколько человек встали и ушли, даже не спросив разрешения.
   «Странная какая тётка!» — подумала Янка, и ей стало немного жаль эту Инессу Каракатицу.
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко