Гости, сцена первая

(cantabile/dolce)

Берега
Когда газетчик выведет строку: «Весть о неизвестном судне мгновенно разлетелась по всей округе, застав многих обитателей Медузы врасплох», – то прилив гнева заставит его бросить перо в мешковатые подшивки «Карнавала» и поставить точку в пресловутой репортажной гармонии. Гнетущая эмоция победит миссию являть любезной округе чётко оформленную событийность и завёрнутую в привычный словесный фантик мысль. «Клише, клише, клише», – газетчик справедливо не оставит себе шанса стать главным глашатаем новой правды: в скрипучей стилистике порхания вялых муз он найдёт серость слога и направит недосочинённую эксклюзию по фарватеру самотёка. В русле уличной молвы, лишённое газетного трубадурства, общество не только скажет: «Весть о неизвестном судне мгновенно разлетелась по всей округе, застав всех нас, обитателей Медузы, врасплох», но и спросит: «Как нам оставалось реагировать, если никогда и никто настолько загадочный не приплывал к нашим берегам, а берега – лучшее, что есть в мире?»

Густота
Первый разговор впервые случился не в марципановой кондитерской бабушки Зои, не в аптеке и даже не в безлюдном шапито, где вредные клоуны мирно спали, постигая во снах нюансы пуэрториканского канатного творчества-трюкачества, а уже в густоте маяка, куда мастер Аугустино ещё во вторник затащил свой новый эксперимент – подзорную трубу. На обширном заднем дворике он смог разместить сотню-другую линз и призм, зеркал и антизеркал, совершенно бесподобный хрусталик, дюжину шестерёнок и, наконец, брутальный водолазный тубус, в котором к полудню расположились бесчисленные и важные элементы, соткавшие после хитрых рукоприкладств волшебную вселенную между окуляром и объективом. «Если это не странность, то зачем вообще нужны подзорные трубы?» – робко опишет мастер Аугустино увиденное сквозь толщу диковинных стёкол явление. «Номер один: то, что вам показалось, может нам всем преподнести раскатистое чудо; номер два – мы должны увидеть тот самый топот и сотворить нужное; номер три – нас удивит темнота теней, и это будет неправильно, их крючки будут тревожны, их зацепки станут сетями», – заметит в ответ одноногая француженка, вызвавшаяся ассистировать своему дорогому приятелю. Для наглядности домыслов и ухода от сомнений они освободили задворки патио и вознесли трубу на вершину маяка: «Это же бесцеремонное судно – и вроде милое, и вроде опасное. Мы не знаем, чего ждать».

Луч
Одни назвали его Летучим агнцем, другие – Плавучим ангелом, третьи не смогли подобрать первопричинного слова и оказались в большинстве: движимые страхом попранной доблести, они повытаскивали из своих коралловых ракушек-шкатулочек бесконечные талисманы и амулеты, нашептали в них всякого суеверного вздора и, заручившись поддержкой беспристрастного неба и медузной тверди, мучительно выбрали между оправданным бегством и смелостью исключительную отвагу, героику и прочее, прочее. А кое-кто (да, тот же маэстро Аскарад) надел искренне любимые колпаки с пурпурными звёздами-оберегами; после чего любопытное общество заполнило берега, запустив в небесную почту вопрос: «Что же это за манящая дерзость устроилась в серебре маячного луча?» Жители округи допускали погрешность в миролюбивости гостей, оттого явили небу небеспочвенный скептицизм и осторожность, сродни закрытым ставням в бурю. Маэстро Аскарад станет первым, кто сможет собственным виолончельным талантом сдвинуть возникшую тишь растерянности в сторону принятия доселе лишь вбросившего едва уловимую весточку добра, путающего действительность судна. Под струнную нежность инструмента встречающие затеют в мыслях распашное гостеприимство, но скоро осекутся: дескать, а теплы ли намерения так аккуратно расположившего к себе визитёра? Так восторжествует эйфория сомнения.

Aurelia
Берега Медузы – эти нервные кольца гигантской Aurelia aurita, ставшей однажды страной-городом-домом или попросту округой мира, прельстившей будущих обитателей своим нежно-циановым цветом, свободонравием и интеллигентностью форм, – делали любую швартовку, даже самую изящную, невозможной. В учебниках по исторической биологии в особо мрачной лекции значится параграф про пару неловких яликов, некую бригантину и заблудившийся крон-крейсер «А.», что заискрили в далёкой новогодней полночи, едва тронув столь чувствительное к чужакам побережье Медузы. Карнавал нежданных огней тогда, конечно, украсил рождение нового года, подарил имя местной газете и взбудоражил даже Фео (тут детали деликатно забыты), но всё же больше запомнился своей трагикомичностью: «Фейерверки внутри нас есть патологическое следствие природных узлов, расположенных вдоль всей окружности Aurelia aurita и обладающих защитно-рефлекторными опциями, наложенными на мультиплексоры электрических волн-генераторов особо чувствительной энергии для вибрационных эффектов, возникающих посредством магнитуд фотонных колебаний нейронных окончаний, повреждённых тактильными раздражителями» (когда-то Эва дважды обвела это определение пурпурным карандашом, а вдоль нерешительных карандашных овалов навсегда поселились пятнышки от её чистых слёз).

Спицы
И всё же бухта была. Скалистый краешек медузной плоти, именуемый в канцелярских догматах как Фата-моргана, возле которого некогда затеялась рыболовная интрига между одноногой француженкой и мистером Нильсеном, значился как парадокс, опечатка природы – скромная пристань доброты, лишённая тех самых «рефлекторных опций». Сюда и причалило неприкаянное судно. В увеличительном чуде мастера Аугустино оно уже не сулило ни своим унылым видом, ни своим флагом, ни своими парусами ничего любвеобильного. Маэстро Аскарад затеял нескончаемую сюиту, в апогее которой на побережье стали выходить пассажиры. Их тени путались, смешивались и под долгожданный занавес приветственной сарабанды стали походить больше на огромную тучу, которая будто бы спустилась под собственной тяжестью на гладь Медузы и наполнила пространство тяжёлой серостью доселе невиданного тумана. Бабушка Зоя станет единственной, кто сохранит самообладание: «Эти клубки безликости – наши будущие души. Бесплотны? Нет – это массовка, статисты, которые и есть мы с вами, вы, я – с одной лишь разницей: когда мы смотрим друг на друга, мы смотрим мимо друг друга, наши взоры известны и предсказуемы, а их попросту неинтересны и непонятны. Тогда кто же из нас ленивая громоздкая тень, а кто её высоко порхающий носитель? В этой пещере, в этом шапито их ниточки будут нас распутывать, а не мы их. Их спицы в шоу кульминационно свяжут нас...» Скука ответа окончательно усыпит газетчика. Он отправится к вредным клоунам живописать их фатальные канаты. Следом за ним двинутся и пустые, грустные тени летучих ягнят, вечных скитальцев, нашедших своё ошибочное пристанище в потаённой и позабытой бухте Фата-моргана.

(сцена вторая следует)

Александр Логунов (06 августа 2026 г.)