Свадебное кимоно

Раздвижные двери-сёдзи из рисовой бумаги рассеивали солнечный свет. В комнате было так тихо, что слышались капли росы срывающиеся с черепицы. Дополняли эту гармонию тихий шелест шелка и далекий стук бамбукового фонтана-содзу в саду.

Это ее тронный зал — ее мир, с собственными законами, радостями и печалями. Ее зовут Такахаси Юно — ей только что исполнилось двадцать лет. Она дочь небогатого, но уважаемого красильщика тканей из Камакуры. Перед ней раскинулась облаком белая шелковая ткань — она шьет из нее себе свадебное кимоно.

Кожа ее подобна фарфору, волосы иссиня-черные, пальцы тонкие, движения выверенные, будто она и не шьет вовсе, а сочиняет очередную поэму.

***

— Вы думаете, она его любит? — спросила одна булавка другую.

— Думаю, да, — хотя я не уверена. Да и вообще, что такое любовь?

— Подождите, подождите, — заговорила третья булавка с красной головкой. — Знаете ли вы, как они вообще познакомились?

— Нет, — ответили ее подруги.

— Я расскажу вам. В тот день я была приколота на ее кимоно. Она несла заказанный семьей Готико рулон ткани. Подул сильный ветер и выхватил с ее плеча легкий платок. Он раненой птицей взвился вверх и запутался в ветке сакуры. Такахаси Юно не могла положить ткань на землю, чтобы не запачкать; она попробовала дотянуться до платка одной рукой, но не смогла...

— Я люблю такие истории! — пропищала маленькая булавочка.

— Рядом проходил молодой самурай — Асаи Тору. Потрепанные сандалии и пыльный плащ выдавали в нем ронина, странствующего в поисках нового господина. Заметив, как девушка тянется за платком, он разбежался, подпрыгнул и выхватил его из рук сакуры. Он развернул платок и увидел на нем вышитого серебряными нитками журавля.

— Это ты вышила? — спросил он и протянул ей платок.

Приличным девушкам не дозволялось заговаривать с незнакомцами, а потому она ответила строчкой из вака:

— Холод озера Оми укутал одну журавлиную ногу.

Пораженный ее красотой, Асаи Тору вскоре нашел дорогу к дому ее отца и попросился в ученики. С тех пор он работает в красильной лавке, а теперь просит ее руки.

— История любви, — тихо прошептала синяя булавка.

— А-а мне к-кажется, этот ронин — не лучший выбор для нашей госпожи, — возразила черная булавка. Она была чуть погнута, недовольна. — Ведь у него ничего нет, кроме его меча.

— Что бы ни было, а если она его любит, то должна склонить свою голову перед ним и смириться.

— Н-нет, как бы не так, — возражала заика. — Он пришел в этот дом в лохмотьях, и его сандалии-варадзи сплетены из соломы, а наша госпожа никогда не нашивала ничего, кроме дзори из лакированного дерева с кожаным ремешком. Г-где же ей склонять голову перед простолюдином?

— Пусть сама решает! — кричали одни.

— Нет, пусть голову свою держит кверху, — противились другие.

Черная булавка вскочила на стол и начала изображать из себя госпожу Такахаси, запрокидывая голову кверху.

— В-вот так она должна ходить! Вот так! Пусть живет этот ронин, красит ткани, а он ей не указ! Вот так!

Тут она споткнулась, упала на пол и исчезла между татами.

— Так-так, — заключила шкатулочка-харибако, — кто задирает нос к небу, непременно упадет.

А рядом, не слыша всего этого, тянула свою думу Такахаси Юно — девушка в доспехах из шелка.