Родимое пятно

Полуденный зной сухим паром висел над степью. Валерка гнал свой карьерный самосвал «Камаз» по степной колее, оставляя за бортом облако пыли, а впереди под колёса набегала полевая с желтизной полоса.

Зной стоял обжигающий, даже не спасало открытое окно и форточка, развёрнутая к встречному потоку ветра. Он врывался почти горячим и ещё больше поддавал жару в кабину, от чего у Валерки даже взмок тельник от пота, катившегося по груди и спине, падая из-под шевелюры горячей росой.

Он пылил по степи, гружёный зерном нового урожая, с тока полевого стана в совхозное зернохранилище. А горячее солнце конца августа пеклом выжигало степь.

На пути вспыхнули яркие блики реки, ленивые волны которой, шурша, облизывали её песчаный берег. Дорога вела к мосту через речку, и, не доезжая моста, Валерка подъехал к краю небольшого обрыва, остановил свой «Камаз» и выпрыгнул из кабины.

Босой, в штанах и тельнике, он с разбегу плюхнулся в воду, которая обожгла его разгорячённое тело острой прохладой. Окунувшись с головой и перевернувшись на спину, он замер, как поплавок, наблюдая за барашковыми облаками, медленно плывущими над рекой.

Вчера он целый день возил зерно с полей, из-под комбайнов, на полевой ток, а сегодня с утра бригадир совхозно-полеводческого стана зарядил возить провеянное зерно с тока в совхозные зернохранилища.

И вот сейчас, лёжа неподвижно в речной волне, мысль его коснулась нынешней перестройки, которая уже шестой год перестраивается и никак перестроиться не может. Бардак полнейший. Сколько Валерка себя помнит — всегда один, и всегда надо было отстаивать свои права кулачным боем, ещё с раннего детства в детдоме.

Родителей он своих не знал. Тётя Клава, нянечка группы малолеток, когда он подрос и перешёл в старшую группу, рассказала, что он подкидыш: она обнаружила его под утро у дверей детдома. Отсюда и фамилия — Найдёнов Валерий Васильевич. Имя и отчество Тётя Клава подарила Валерке от своего покойного мужа.

— Тогда ты будешь моей мамой, — сказал Валерка и всегда обожал свою нянечку Клаву до самого выпуска из детдома.

А потом служба: с восемнадцати лет на флоте — два года срочной и пять сверхсрочной. Когда вернулся через семь лет и пришёл в детдом, нянечки Клавы уже не было — умерла. Он никогда не плакал, отстаивая своё Я в драках и место под солнцем, а здесь, флотский старшина первой статьи, разрыдался.

Ему, как выпускнику, детдом должен был предоставить квартиру, но с этой перестройкой — какая квартира? Тут бы самому быть живу…

И он, недолго думая, пришёл на работу в автобусный парк. Год крутил баранку по маршрутам города, а весной пересадили на новенький «Камаз», на котором он обслуживал хозяйственную часть парка с завгаром. Это и песок, и щебень, и блоки с кирпичом, и лес, и даже запасные части к автобусам. А сейчас впервые попал на уборку урожая.

Ему двадцать семь лет, давно пора жениться, а как жениться, если крыши над головой нет, куда молодую жену приведёшь? Если сам в общаге обитаешь. Правда, умные люди посоветовали ему внести деньги, заработанные за сверхсрочную на флоте, на квартиру в строящемся доме, но у него хватило только на двухкомнатную, и то на черновую. — Бери, — посоветовали добрые люди, — потихоньку достроишься. И он взял, теперь ждёт заселения.

Валерка оборвал мысль и, повернувшись на грудь, поплыл к берегу. Как был мокрый, так и влез в кабину, но зато стало уже не жарко.

Когда он заехал во двор сельского зернохранилища, к нему подбежал заведующий, показывая рукой на длинное строение:

— Давай заезжай, разгружайся и дуй в город. Звонили из автобусного парка — ты там нужен!

— Слушай, а агроном и председатель знают?

— Они и велели тебе передать, не застав на току.

Валерка кивнул и заехал в зернохранилище, где громоздился под потолок огромный террикон зерна. Свалив из кузова зерно на асфальт, которое тут же трактор «Белорус» стал отвалом загребать в общую кучу. Опустив кузов самосвала, Валерка выехал из амбара и подъехал к заведующему, чтобы отметить накладную и путевой лист.

Возле заведующего стояли две молодые женщины — одна казашка, другая русская.

Заведующий, отмечая Валеркины бумаги, спросил:

— Возьмёшь с собой одну женщину в город? Веселей будет.

— Которую из них? — И он посмотрел на ожидающих.

— А вот ту, светленькую, в платьице.

— Пусть садится, — согласился Валерка, принимая от заведующего свои бумаги и видя через солнечное освещение отражение стройных ног женщины под тонким, почти прозрачным платьем.

Обе женщины подошли к «Камазу». Валерка спросил у попутчицы:

— Тебе помочь или сама заберёшься?

— Ещё чего?! Сама, разумеется.

— Валяй, — согласился он, забираясь с земли в кабину и трогая автомобиль с места.

Попутчица, в светлой улыбке, помахала рукой подруге, и та ответила тем же, провожая «Камаз» за ворота.

***

Карьерный «Камаз» сильно по трассе не бежит — 60 километров его крейсерская скорость, и от совхоза до города семьдесят километров он пробежит чуть больше часа.

Валерка с весёлой улыбкой спросил попутчицу:

— Ну рассказывай, как тебя звать? Где живёшь? И вообще…

Попутчица оборвала его любознательность на полуслове:

— А почему вы мне тычете? Я с вами детей не растила, — посмотрела на него и недовольно сдвинула брови.

Валерка рассмеялся и предложил:

— Так давай заведём и вырастим.

— С таким грязным и мокрым?! Брр, да ещё не культурным — никогда!

— А ты культурная?

— Да, представьте себе, педагог, — гордо отозвалась попутчица. — И обращаюсь к вам на «вы».

— У-у, — отозвался Валерка, — учикалка значит, это хорошо.

— Вы даже грамотно разговаривать не умеете — учикалка, что за дурацкое слово?!

— Да с такой семью точно не построишь, одним словом — учикалка. — И он снова рассмеялся.

— У вас хоть образование есть?

— А как же, десять классов, — стал дурачиться Валерка, — и семь лет флота.

— И всё?!

— Тебе что, мало? Ты лучше скажи, как тебя звать, а то так и буду дразнить учикалкой.

— Лерой меня зовут.

— Какое-то немыслимое имя.

— И твоё тоже, — усмехнулась Лера.

— Чего ради? Валерка — Валерий Чкалов, героическое имя!

— А моё Лера — Валерия, понял? Олух царя небесного!

— Я не пастух, а шофёр, и пасти овец царя небесного не буду, потому как овец у него нет, как и его самого.

— Ты ещё и атеист? — не заметила Лера, как сама перешла на «ты». — Но надо отдать тебе должное, как для шофёра, ты грамотно подкован.

— Вот за это спасибо! — с улыбкой поблагодарил Валерка. — И я передумал, думаю всё же взять тебя в жёны. А что? Причешу тебя под свои манеры, и ты будешь гладкой и сладкой, как персик!

— Самоуверенный какой, не находишь?

— Я знаю.

— Хм! Однако… — улыбнулась Лера и спросила: — А лет тебе сколько?

— А тебе? — в свою очередь спросил Валерка. — Мои года — моё богатство.

— Дамам не задают такие вопросы, это неприлично.

— А что прилично? Возраст спросить неприлично, предложение сделать неприлично, а поцеловать прилично?

— Для поцелуев нужен срок, длительное знакомство, встречи, и только тогда — да.

— У меня этого срока нет. Мне двадцать семь. Кто у тебя родители? И где ты живёшь? В выходные приду сватать.

— И получишь от ворот поворот. У меня папа полковник в отставке.

— Он армейский полковник?

— Да. А какие ещё бывают полковники? — заинтересованно спросила Лера.

— Ментовские полковники — это не полковники, одна видимость. А вот армейский полковник — с ним я язык найду.

— Прежде чем с ним разговаривать, надо у невесты спросить — согласна ли она…

— Невеста согласна, — твёрдо заявил Валерка.

— С чего ты взял?

— А она и сейчас с любопытством смотрит на него, значит заинтриговал, заинтересовал. И чтобы невесте лучше узнать своего избранника, а женщины любопытны, ей надо согласиться.

— Философ.

— Есть маленько. Сейчас въезжаем в город, и если ты не скажешь мне «да», потеряешь свой последний шанс жить с хорошим человеком.

Лера рассмеялась и сказала:

— Здесь останови, я приехала, спасибо!

— Спасибо — не ответ, и спасибо не булькает сватовством. — И Валерка притормозил свой «Камаз» у обочины девятиэтажного жилого здания в ожидаемом взгляде.

Лера коротко засмеялась и ответила:

— Посмотри на здание, а квартира — две пятёрки, ты их заслужил… — И она выпрыгнула из кабины.

***

Чудесную красоту дарит сентябрь — бабье лето: жёлто-красные сарафаны деревьев, прозрачное небо и нежный аромат фруктовой сладости.

Весь вечер, после уроков, Лера томилась не первый день в ожидании Валерки. Зацепил он её своей грубостью, бесшабашной бестактностью, но довольно ясной понятливостью, и она действительно прочувствовала, как он искренне потянулся к ней.

Да она и сама маялась этим желанием — всё-таки двадцать два года, и в её возрасте девчонки уже стали мамами, а она всё ещё оставалась «студенткой». И с неожиданной встречей с этим бесшабашным Валеркой она тайно почувствовала на сердце, что это тот её человек, от которого она ждёт физическую потребность, как личный интерес к этому процессу…

А осенних запахов метель и золотой ковёр листвы, покрывший тротуары, лишь дополняли нетерпеливое желание. А он не шёл, со сватовством — заблудился.

И что ей, по сути ещё девчонке, было терять с этим человеком? Он ей понравился, а значит, она может с потерей не нужного уже получить нужное приобретение…

И когда, потеряв всякую надежду на встречу, она подумала, что действительно упустила шанс красивой любви, он неожиданно появился у школы в шесть часов вечера на такси.

— Откуда ты взялся?! — спросила она с удивлением и волнующим восторгом. — Целый месяц прошёл! Я подумывала уже, что твои слова — как ветер…

— Я своих слов на ветер не бросаю и сегодня приглашаю тебя к себе, посмотреть и оценить мои хоромы. Правда, ещё совсем не до конца доведены до блеска, но двушку холостяка сможешь обозреть.

— Я так не могу, надо предупредить родителей, что задержусь.

— Дома телефон имеется?

— Да.

— Ну так позвони им здесь от школы. Надеюсь, мать будет не против…

— У меня нет мамы, она умерла, а отец взял в жёны лучшую подругу мамы. Хоть и мачеха, а добрая.

— Так звони, раз добрая.

— Погоди, я мигом! — И Лера вернулась в здание школы.

…

Лера с интересом разглядывала комнаты новой квартиры: прихожая, кухня и две комнаты были покрыты деревянным полом. Кухня и спальная комната были завершены ремонтом.

Кухня блестела цветным кафелем, навесными полками под стеклом, большим холодильником и комбинированной газово-электрической плитой. Кухонный стол и четыре табуретки-пуфика.

В спальной комнате — обои с порхающими бабочками, на потолке люстра в три лампочки, ковёр у изголовья двуспальной кровати и бра. Кровать широкая, с белоснежными подушками, накрытая цветным покрывалом, с обеих сторон по маленькой полированной тумбочке. Во всех двух комнатах и на кухне — двери под ребристым стеклом.

И только зал, самая большая комната, оставалась серой и пустой, в стадии ремонта. С потолка свисал электропровод с единственной лампочкой, и вдоль серых, не пробелённых стен громоздился строительный материал.

Валерка проводил Леру на кухню, усадил за обильный стол, спросил:

— Что ты предпочитаешь из спиртного — водку, коньяк, вино, шампанское?

— Ого, какой богатый сервис! Но из вин я больше обожаю шампанское.

Валерка открыл холодильник, извлёк большую вазу с виноградом, водрузил в центре стола и открыл шампанское, наполняя им гранёные стаканы.

— Извини, — говорил он, — фужеры пока не приобрёл. Причём это будет на твоей совести.

— Ты ещё меня не сосватал, — подала в ответ голос Лера.

— А для тебя это что, так важно?

— И свадьба тоже.

— А я думал, ты сегодня останешься…

— Если сильно желаешь — останусь, но всё равно меня потом отвезёшь. Так мы сегодня обмывать твою квартиру будем? — И Лера доверчиво улыбнулась.

— Нашу квартиру будем, — и они соприкоснулись стаканами.

***

А потом они слушали песни, лившиеся из небольшой магнитолы, стоявшей на подоконнике кухонного окна. Она смотрела на Валерку. Он тоже сидел и слушал, опустив голову, а потом поднял её и посмотрел на Леру, коротко вздохнул, словно хотел сказать ей что-то очень нужное, и сказал:

— Я люблю тебя, Лера. Очень. — И замолчал, словно после этих слов не хотел говорить никаких других.

Да и так было понятно, что этот тринадцатитонный «Камаз» бросил их навстречу друг другу, а ведь могли и не встретиться.

Он взял её маленькие руки в свои мозолистые ладони, поцеловал, а она спросила:

— Ты о чём сейчас подумал?

— О тебе. Я очень рад, что ты сейчас здесь, рядом.

И это было правдой, он не лгал. Он просто сейчас не мог сказать ей того, что думает мужчина, находясь наедине с женщиной. Ведь эта женщина согласилась приехать сюда с ним, и всё равно было как-то — нет, не стыдно, а неловко что ли…

А она сидела и ждала, ждала того же и видела его нерешительность. И он всё же поднялся со стула, подошёл и поднял её легко, как пушинку, и вошёл в спальную комнату, бережно положил на зашуршавшую кровать и нежно стал целовать её вздрагивающие губы…

А потом они лежали на широкой кровати, отдыхали, а она улыбалась в темноте этой восхитительной связи, потому что здесь она созрела для замужества и от этой чистой зрелости стала женщиной.

— Чему ты улыбаешься? — спросил из темноты Валерка.

Она счастливо потянулась и прижалась щекой к его груди, ответила:

— Мы с тобой лежим как взрослые, муж и жена.

— А мы с тобой кто, разве не муж и жена?

Не отвечая на вопрос Валерки, Лера спросила:

— А что у тебя на спине, под лопаткой, — как полумесяцем пятно?

— А, — улыбнулся Валерка, — это Боженька меня пометил родимым пятном, чтобы по смерти моей первым пропустить в рай.

— Тебя, атеиста, в рай?!

— А что, не гожусь?

— Да он тебя даже у ограды не положит.

— Ну и Бог с ним, мне без разницы где лежать.

Она судорожно обхватила его широкую грудь, поцеловала в щёку, сказала:

— Мне так хорошо с тобой было, а тебе?

— И мне хорошо.

Она теснее прижалась своей молодой грудью к его груди, и ей опять захотелось испытать то хорошее, что было и что будет теперь всегда.

***

В девяносто первом году, в возрасте сорока четырёх лет, весной, Алексей Егорович ушёл в отставку с приличной пенсией. Оставив ведомственную квартиру, принадлежавшую войсковой части, приобрёл такую же в центре города на третьем этаже и семьёй незамедлительно переехал на новое место жительства.

Жили хорошо и дружно. Лера учительствовала, жена Светлана Аркадьевна работала продавцом в гастрономе, сам Алексей Егорович после увольнения из вооружённых сил работал мастером строительной бригады сантехников.

И вот однажды, в обеденный час, дочь появилась вместе с молодым человеком и объявила, что это Валерий Васильевич Найдёнов и что она отныне тоже Найдёнова, его жена, и они подали заявление в ЗАГС.

Застолье субботнего дня было оживлённым. Молодой человек рассказывал о себе, где служил, сколько лет, что очень понравилось Алексею Егоровичу, и даже то, что он работал шофёром, всего лишь со средним образованием.

— А куда уже учиться? Двадцать восьмой год дышу кислородом, жизнь надо устраивать, семью иметь, — говорил Валерка.

— Это правильно, — соглашался Алексей Егорович и тут же спрашивал: — А родители у тебя кто, где работают или служат?

— Детдомовский он, — вмешалась в разговор Лера, и Валерка кивнул, соглашаясь.

А Светлана Аркадьевна, внимательно взглянув на избранника Леры, спросила:

— А где ты родился и в каком году?

— Я старше Леры на пять лет, а где родился — не знаю. Меня обнаружила нянечка детдома у двери и стала мне мамой, но она уже умерла.

— Да-да, — подтвердила Лера, — и он никогда не потеряется, он меченый Богом, родимым пятном под лопаткой.

Светлана Аркадьевна со стуком обронила вилку.

— Ты что, Света? — спросил Алексей Егорович, взглянув на жену.

— Простите, — отозвалась Светлана Аркадьевна, низко склонив голову, и быстро вышла из-за стола.

Все переглянулись в недоумении, и Алексей Егорович поднялся следом, прошёл на кухню за женой.

— Послушай, — сказал Валерка, обращаясь к Лере, — может, уже пойдём? А то что-то со Светланой Аркадьевной нелады…

— Не обращай внимания. Она и со мной иногда так — смотрит, смотрит на меня, а потом как заплачет навзрыд. А поутихнет — извиняется.

— А ты не спрашивала, от чего она так?

— Спрашивала, молчит, только извиняется.

— Странно… — произнёс Валерка и замолчал.

В комнату вернулись родители Леры и, извинившись, сели за стол.

— А какое родимое пятно? — вновь подала голос Светлана Аркадьевна, внимательно наблюдая за Валеркой.

— Полумесяцем, — ответила Лера и, как бы завершая тему разговора, произнесла, поднимаясь из-за стола:

— Мы пойдём.

— Куда это ты собралась? — спросил Алексей Егорович. — Свадьбы ещё не было, да вас пока ещё не расписали.

— С мужем, к мужу, — ответила, счастливо улыбнувшись, Лера.

А Светлана Аркадьевна дополнила:

— Пусть идут, они уже семья. — И напутственно улыбнулась Лере.

***

Вечером, уже лёжа в постели, Алексей Егорович, волнуясь, произнёс:

— Уже двадцать три тридцать, ночь на дворе, а Леры всё нет.

— И не будет, — ответила Светлана Аркадьевна. — Она уже жена, и молодым плевать на этот штамп регистрации. Они сами себя зарегистрировали.

— Ну дай-то Бог! — соглашаясь, вздохнул Алексей Егорович и тут же спросил: — А ты чего ради встрепенулась с испугом за столом?

— Да всё как-то неожиданно…

— И что здесь неожиданного?

Светлана Аркадьевна опять прослезилась, жалобно всхлипнула.

— Ты чего, Светка? — спросил Алексей, приподнимаясь на локте и вглядываясь в лицо жены.

— Не могу больше молчать, не могу! Всё это держать в себе — муторно.

— Ну так не молчи, говори, рассказывай.

— Ты знаешь, почему твоя Мила не закончила институт?

— Ты не рассказывала, если знаешь, скажи.

— Изнасиловал её доцент-сволочь! И она понесла Леру, бросила институт, от греха подальше и с глаз долой подалась в район, там и родила девку, устроилась медсестрой в районной больнице. Отец Милы хотел наказать, посадить эту сволочь, но Мила запретила. И когда дочь повзрослела, сказала ей, что ты её папа, а не сволочь образованная. И на почве неотмщения Иван Иванович слёг и вскоре умер. Вот поэтому вся ваша переписка оборвалась. Но и ты хорош. Мог бы приехать, ломиться, стучать во все двери, а ты как страус…

— Светка, прекрати! Ты знаешь, почему я только со стороны за ней наблюдал. А потом уже служба, и как-то не выходило вырваться домой. Ты лучше рассказывай, что дальше…

— Что дальше? А дальше ты знаешь, что она не твоя дочь, а Валерия не знает, чья она. Для неё ты папа. Вот и сохрани тайну Милы и будь всегда ей папой.

— Могла бы об этом не говорить. Я давно знаю, что она не моя дочь, а чья — не знал. А вот куда делся этот членовредитель? Ты знаешь?

— Знаю. Его всё-таки осудили за очередную жертву и срок дали лет за десять, и там, на зоне, убили — опустили и убили.

— Достойная смерть негодяю. Но это ладно, ты лучше скажи, чего сама слезу пустила за столом?

— Ты ведь и обо мне ничего не знаешь, кроме того, что я подругой была Миле. А мы ведь с ней дети одного горя.

— Что и ты сама прошла через это?

— Да, прошла и родила в семнадцать лет там, в деревне, где жила, и уехала с ребёнком от разговоров в город.

— А муж где? Ты же замужем была, говорила, что разведёнкой была…

— Не была я ни замужем, ни разведёнкой, это я тебе так сказала. А испортил меня заезжий, и было то всего один раз.

— А родила кого?

— Мальчика, — и Светлана Аркадьевна опять всхлипнула.

— Мальчика?! А где он? — в нетерпении спросил Алексей Егорович. — У бабки в деревне?

— Нет. Он сидел рядом с Лерой.

— Как?! — воскликнул Алексей Егорович, соскакивая с постели.

— Это я его отнесла в детдом и оставила на крыльце. Это у него было родимое пятно полумесяцем под лопаткой. Был апрель, он январский, ему было всего три месяца. А мне нужно было школу закончить здесь, в городе, где никто меня не знал.

— Ох и дуры вы, бабы! Если любите, то без ума от счастья, а если сжигаете мосты за собой, то напрочь! Разве можно так?! И что теперь?

— А ничего. Я молчала и молчу. За Леру и ты молчи за неё и за моего сына. Мы знаем — и этого достаточно, а им знать не обязательно. Не будем рушить их счастья.

— Не будем, — согласился Алексей Егорович с наполненными глазами слёз и с улыбкой счастья, прижимал к себе замечательную жену.


                КОНЕЦ.