Суеверие и уголовное право. Глава 1

«Суеверие и уголовное право»

 Адольф Августович Левенстим

Предисловие

Настоящее исследование было доложено in extenso в С.-Петербургском Юридическом Обществе, а затем появилось в печати на страницах Журнала Министерства Юстиции в первых двух книгах текущего года. Теперь оно дополнено главой о беспорядках во время эпидемий и несколькими новыми данными, которые удалось разыскать в течение последних месяцев. Собранные нами факты и выставленные положения вызвали в свое время живое обсуждение со стороны г.г. членов общества и в столичной прессе. Заключая отсюда, что вопрос о проявлении суеверия при совершении разных преступлений имеет значение не только для юристов, но и для всех образованных людей, которые интересуются бытом и жизнью народа, мы решились издать нашу работу отдельной книгой, чтобы таким образом сделать доступным более широкому кругу читателей ознакомление с собранным материалом.

Выпуская в свет эту монографию, весьма скромную по объему и содержанию, мы позволяем себе надеяться, что она обратит внимание русских ученых на необходимость исследования суеверия и что другим лицам удастся более подробно разработать возбужденный нами вопрос.

С.-Петербург
20 апреля 1897 г.

Введение

Темой настоящего исследования является одна из темных сторон народной жизни, а именно суеверие, насколько оно соприкасается с уголовным правом. Мы остановились на этом вопросе по той причине, что он в последнее время совершенно исчез из юридической литературы. Если мы заглянем в учебники уголовного права семидесятых годов, напр. Лохвицкого или Неклюдова, то найдем довольно подробные комментарии действующего закона, а также ряд фактов, почерпнутых из исторических документов и процессов того времени. Но в учебниках новейших, напр. Листа, не имеется ни малейших указаний по интересующему нас предмету. Даже Бернер, который по времени своей ученой деятельности принадлежит к более ранней эпохе, упоминает только о суеверии религиозном и то лишь как о факторе, который в прежние годы имел вредное влияние на законодательство и создал мнимое преступление против религии — колдовство.

Упадок интереса к данному вопросу еще резче бросается в глаза, если мы остановимся на содержании наших периодических изданий. «Журнал Министерства Юстиции», издававшийся в 60-х годах, обращал значительное внимание на суеверие, как источник преступлений, и на его страницах нередко можно было найти заметки по данному вопросу. Но этот Журнал существовал недолго, в течение Пасхальной недели купать или обливать водой тех лиц, которые не бывают у заутрени; ст. 30 — запрещает лжепредсказания и лжепреднаменования; наконец, ст. 31 говорит о лицах, выдающих себя за колдуна и чародея или употребляющих подобные обманы, основанные на суеверии, невежестве или мошенничестве. Из приведенных статей устава о пред. прест. лишь две последние согласованы с уложением о наказаниях, в котором имеются параллельные статьи (933–935), первые же две (28 и 29) говорят скорее о старинных обычаях, а не о суеверии.

Если мы от действующего закона перейдем к проекту уголовного уложения, то найдем слово «суеверие» только в ст. 41-й, которая говорит о ненаказуемости покушения с негодными средствами. В статье же 497-й, которая определяет понятие мошенничества и перечисляет отдельные его виды, суеверие не упомянуто в качестве обстоятельства, отягчающего вину преступника. Далее, наказание за разрытие могил значительно понижено сравнительно с действующим законом, чем и следует объяснить умолчание о суеверии в ст. 333, заменившей 234 действующего уложения, как о факторе, уменьшающем ответственность подсудимого.

Наконец, деяния, описанные в статьях 1469, 933, 934, 935 и 937 т. XV ч. 1 свод. зак., совершенно не упоминаются в уголовном уложении; вследствие этого такие преступления отныне будут подлежать наказанию на основании общих статей, предусматривающих убийство, мошенничество и клевету. Необходимо заметить, что в этом отношении проект уголовного уложения вполне похож на кодексы западных стран. Если мы развернем уложения общегерманское, французское, венгерское, нидерландское или бельгийское или, наконец, проект швейцарского, то напрасно будем искать в них указаний на то, что суеверие так или иначе влияет на наказание; только действующее австрийское уложение, как более старое, упоминает о том, что наказание за мошенничество увеличивается, если неразвитой человек будет обманут путем суеверных обрядов.

Ввиду того, что литература и законодательные памятники являются картиной умственного развития общества, то на основании изложенного можно было бы заключить, что суеверие почти совершенно исчезло среди людей нашего времени, и порадоваться такому успеху цивилизации. Но подобный вывод был бы совершенно неправилен, ибо многочисленные факты, которые мы изложим ниже, доказывают вполне ясно, что суеверие глубоко засело в темных массах не только наших русских крестьян, но и разных классов населения Западной Европы; поэтому неудивительно, что оно обнаруживается при расследовании самых разнообразных преступлений. Действующее уложение о наказаниях в главе о преступлениях против жизни упоминает о суеверии лишь в статье, которая предусматривает убийство младенцев-уродов; между тем, при тщательной поверке фактов, мы легко убедимся, что из суеверия совершаются самые разнообразные убийства: одни с заранее обдуманным намерением, другие в запальчивости, третьи по неосторожности. Из прочих преступлений, на возникновение которых влияют те же грубые народные воззрения, уложение знает только разрытие могил, мошенничество, колдовство и кликушество; а между тем несомненные факты доказывают, что под влиянием суеверия совершаются жестокие истязания, грубые насилия, лжесвидетельства, кражи, изнасилования и скотоложство. Поэтому нам казалось небесполезным заняться исследованием этой стороны общественной жизни. Разработка данного вопроса, по нашему мнению, принесет известную пользу юристу-практику, обязанному разрешать дела по существу; но в то же время мы думаем, что подробное исследование суеверия, как источника крайне опасных преступлений, имеет некоторое значение для законодателя, который таким образом на практических примерах может выяснить, нет ли в законе пробелов, правильно ли определены в уложении обстоятельства, увеличивающие и уменьшающие ответственность подсудимого, верно ли избраны наказания, так что они служат не средством терзаний, а действительными мерами борьбы против преступлений.

После этих общих соображений, которые объясняют с достаточной ясностью задачу настоящего исследования, мы должны сказать несколько слов об источниках, которыми мы воспользовались. Юридических сочинений и монографий, посвященных изучению суеверия в связи с уголовным правом, не существует. Поэтому пришлось обратиться к этнографическим исследованиям и отрывочным газетным заметкам, из которых мы собирали крупицами сведения и факты по интересующему нас вопросу. Благодаря этой сравнительной бедности литературы, настоящее исследование страдает неполнотой некоторых отделов. Но мы надеемся, что наша статья обратит внимание практических деятелей на важность исследования суеверия, как источника преступлений, и вызовет дальнейшие работы по этому вопросу.

________________________________________

I. Человеческое жертвоприношение

Остановимся прежде всего на тех случаях, когда суеверие проявляется в совершении преступлений против жизни. Среди этой группы на первом месте стоит, конечно, вопрос о человеческих жертвоприношениях.

При ознакомлении с литературою предмета, мы нашли в Обычном праве Якушкина (т. I, стр. XXXV) указание, что в Архангельской губернии приносили человеческие жертвы водяному еще в двадцатых годах настоящего столетия. Но, оставив в стороне этот рассказ, который сообщен, очевидно, лишь со слов старожилов и не подтвержден положительными данными, мы перейдем к изложению жертвоприношений в Архангельской и Минской губерниях, которые происходили в период более поздний и не подлежат ни малейшему сомнению, так как дела эти доходили до сведения суда и администрации.

Последнее из таких жертвоприношений имело место всего 15 лет тому назад. На дальнем севере, среди Белого моря есть остров «Новая Земля». Благодаря ужасному климату, этот остров населен очень слабо и только самоеды, нетронутые культурой, кочуют по тундрам и селятся со своими семьями отдельными чумами. Миссионеры постоянно посещают этот остров, но влияние христианства еще очень слабое, а языческие понятия и взгляды не забыты народом. Поэтому вполне понятно, что для суеверия здесь имеется надлежащая почва.

Зима 1881 года была чрезвычайно жестокая и снегу выпало масса; поэтому население сильно бедствовало от голода, будучи лишено возможности путем охоты добывать себе мясо. В результате цынга развилась в сильной степени, вследствие чего многие лица, а в особенности дети, умирали. В марте месяце самоед Большеземельской тундры Ефрем Пырерка, 40 лет, проживавший в одном чуме вместе со своей женой, девушкой Саваней и самоедами Андреем и Дмитрием Табарей, решился на ужасное средство (Сведения об этом деле извлечены нами из подлинного приговора Архангельской палаты уголов. и граждан. суда). Потеряв от цынги своих детей и не видя спасения от голода, он задушил девушку Саваней, набросив ей на шею мертвую петлю. После этого он открыто рассказал, что сделал это преступление, чтобы принести жертву дьяволу, так как Бог, в которого он верует, не помог ему во время голода... Затем Пырерка стал ожидать добычи. Действительно, ночью к чуму подошел молодой медведь, которого удалось уложить выстрелом из ружья. Через месяц, когда мясо медведя было почти съедено, Пырерка отправился на охоту и верстах в 15-ти от чума убил в лесу 6 оленей. Тогда уже вся семья переехала на место удачной охоты и жила в вырытой в снегу яме, питаясь мясом убитых зверей. Пырерка, сделав из дерева идола и намазав его губы салом, поставил это грубое изваяние на пригорке. В жертву идолу Пырерка намеревался принести своего сожителя Андрея Табарея, накинул ему петлю на шею, и только заступничество жены спасло несчастного от смерти. В апреле месяце Пырерка отправился разыскивать других самоедов, зимовавших по соседству. Но оказалось, что большинство из них умерло во время холодов и что в живых остались только старик Карачей и его жена. Тогда Пырерка, опасаясь, чтобы они, узнав о совершенном зло деянии, не сообщили бы об этом властям, убил обоих супругов наповал: старика выстрелом из оружия, а жену его ударом топора по голове. Только летом с прибытием на остров других самоедов, Андрей Таборей, бывший свидетелем всех этих ужасных сцен, рассказал им о преступлениях Ефрема Пырерки. Постепенно эти слухи стали доходить до властей; было произведено расследование, и когда все изложенные факты раскрылись, то Пырерка был предан суду. 10 октября 1889 года Архангельская палата уголовного и гражданского суда, рассмотрев это дело, признала Ефрема Пырерку виновным в убийстве девушки Саваней ради жертвоприношения, а супругов Карачей для сокрытия сего злодеяния, и определила сослать подсудимого в каторжные работы на 15 лет.

От самоедов Новой Земли мы переходим к белорусам Северо-Западного края.

Новогрудский уезд, Минской губернии, входивший прежде в состав губернии Гродненской, представляет собою, как известно, один из самых глухих углов Российской Империи. Неудивительно поэтому, что среди местных крестьян разные суеверия держатся с особым упорством. В этом уезде существует убеждение, что повальные болезни и в особенности холера без принесения живой жертвы не прекращаются. В жертву можно принести животных: черного кота, черного петуха или щенка. Так, например, один крестьянин деревни Каменки, Новогрудского уезда, хороня своего сына, умершего от холеры, похоронил вместе с ним 8 живых котов (Неделя, 1872 г., № 2. А. С. Варварства народного суеверия). Но, к несчастью, не всегда дело ограничивается жертвами столь безвредными; когда холера усиливается, то крестьяне приносят в жертву не животных, а людей, чаще всего старых и больных, смерть которых ожидается в ближайшем будущем. В 1831 году крестьяне во время такой эпидемии хотели похоронить заживо священника, но тот спасся тем, что упросил своих прихожан дать ему отсрочку для приготовления к смерти (там же). Затем в первых числах августа 1855 года крестьяне деревни Окопович, Новогрудского уезда, по совету фельдшера Козакевича решились произвести такое жертвотворение. Они заманили старуху Луцию Манькову на кладбище, втолкнули ее в могилу, в которую были опущены тела умерших, и тут же засыпали землею. По этому делу производилось следствие, во время которого был привлечен к ответственности один лишь Козакевич, так как он не только возбудил вопрос о необходимости жертвоприношения, но и сам втолкнул Манькову в могилу. Минская уголовная палата признала его виновным и постановила: наказав чрез палача плетьми, сослать в Сибирь в каторжные работы на 12 лет (Жур. Мин. Юст. 1864 г. № 2, стр. 707–713). Несмотря на суровое наказание, вера в полезность таких варварских жертвоприношений не исчезла в народе. В августе месяце 1871 года в том же Новогрудском уезде, в деревне Торкачах, крестьяне для избавления от холеры хотели похоронить заживо больную крестьянку Марцеллю Мойсейчикову в жертву за мир. Марцелля, однако, осталась в живых, благодаря тому, что ее муж и зять выгнали из хаты мужиков, которые пришли, чтобы нести несчастную бабу на кладбище. Но, по слухам, те же крестьяне похоронили живою Софью Мойсейчикову, которая была больна и кончалась. Софья была женщина одинокая, этим обстоятельством и воспользовались соседи, чтобы совершить свое преступление. По словам г. А. С., сообщившего эти факты в журнал «Неделя» (Неделя, 1872 г., № 2.), на подобные похороны даже выдавались значки (бумаги) из волостных правлений, ибо старшины и вообще сельское начальство вполне разделяют убеждение крестьян, что от холеры можно спастись посредством зарытия в землю живого человека. «Случаи погребения живых людей, — говорит этот автор, — как видно из приведенных фактов, повторялись в Новогрудском уезде нередко, но только немногие стали известны, благодаря случайности».

Со своей стороны, мы находим, что соображения, высказанные г. А. С. о живучести в Новогрудском уезде этого вредного суеверия, заслуживают полного внимания, ибо мы вполне согласны, что случаи его проявления бывают гораздо чаще, чем это можно предположить, судя по фактам, дошедшим до суда. Следователи узнают о преступлении из сообщений общей или сельской полиции; но если последняя сама находится под полным влиянием суеверия, то неудивительно, что погребения умирающих остаются безнаказанными. Отдельные проявления этого вредного суеверия констатированы почти при каждой сильной эпидемии в 1831, 1855 и 1872 году. Следовательно, вполне вероятно, что при новой эпидемии суеверие опять себя проявит.

Переходя от Минской губернии к другим областям России, мы должны сказать, что поверье о пользе человеческих жертв при борьбе с эпидемией не может быть названо суеверием местным, которое пустило корни только в Новогрудском уезде. Исследователь Туруханского края г. Третьяков (См. Туруханский край. Спб. 1871 г., стр. 311; Записки Географического Общества по общей географии. 1869 г. ч. 2, стр. 525; Дело 1872 г. ч. 3, стр. 83; Якушкин. Обычное право, т. II, стр. 383) сообщает, что в 1861 году крестьянин П., русский по происхождению, решился, для спасения себя и своего семейства от существующей повальной болезни, принести в жертву одну из своих родственниц и заживо похоронил эту девочку.

Такие факты глубоко возмущают каждого образованного человека. Совершение же подобных преступлений легко возможно, пока народ будет верить в полезность жертвоприношений, выражающихся в заклании живого существа. Конечно, обычай физических жертвоприношений чисто языческий, но нельзя не заметить, что он сохранился в некоторых местах отчасти благодаря терпимости, оказываемой этому обычаю служителями церкви. Напр., среди зырян (Заварин. Суеверия Вологодской епархии. Волог. Епарх. Вед., 1870 г., № 5, прил., стр. 175) Вологодской губернии в день Ильи Пророка приносят в жертву быков, баранов и других четвероногих. Назначенное в жертву животное загоняют в церковную ограду, закалывают и варят в большом котле. Одну половину мяса крестьяне берут себе, а другую отдают церковнослужителям.

Вообще надо сознаться, что следы человеческих жертвоприношений сохранились в быту народном и встречаются чаще, чем можно было бы ожидать. Это одно из тех переживаний старины, с которыми общий прогресс культуры еще не совсем справился, а пока эти поверья живы, их нельзя оставлять без внимания.

Затем мы считаем нелишним привести несколько поверий, представляющих собою остатки производившихся когда-то жертвоприношений.

В захолустьях Пошехонского уезда, Ярославской губернии, держится предание о том, что в прежнее время мельники, желая задобрить водяного и сохранить плотину от размыва при весеннем полноводье, топили какого-нибудь запоздалого пешехода в мельничном пруду (А. Балов. Народные суеверия и предрассудки в Пошехонском уезде. Ярославские Губ. Вед., 1888 г., № 43).

В Германии однородные поверья встречаются нередко, и там во многих провинциях народ убежден, что человеческая жертва необходима при постройке плотин, мостов и высоких зданий. В 1463 году прорвало громадную плотину на реке Ногать (Зап. Пруссия); народ, после тщетных усилий засыпать промытое отверстие, сбросил в воду старика нищего. Настоящий рассказ есть, конечно, предание, но возможно допустить, что такой факт имел место, тем более, что это поверье не исчезло из памяти народной. В 1841 году строился Елизаветинский мост в г. Галле и, так как в то время подобная постройка считалась сложным техническим сооружением, то в народе поговаривали, что инженерам придется замуровать ребенка; про мост, построенный в G;llschthal'е (Бавария) упорно держится поверье, что ребенок замурован в его устоях.

Но самым трогательным из сказаний данной группы является рассказ о постройке замка Либенштейн в Тюрингии. Чтобы сооруженное здание вышло покрепче, каменщики купили ребенка у нищей и поместили его в нише замковой стены. Сначала девочка не понимала, что с ней делают, и переговаривалась с матерью, пока около нее выводили стену. Потом она начала плакать, говоря, что не видит матери, и стала упрашивать каменщиков оставить ей хоть небольшое отверстие, чтобы видеть голубое небо. Старик-рабочий, растроганный мольбой ребенка, отказался класть камни, но его сменил подмастерье и, когда последний камень был положен, то сквозь свежую кладку был слышен плач ребенка, который, рыдая, звал свою мать.

Все эти сказания, из которых многие полны поэзии, являются, по мнению Wuttke (Der deutsche Volksaberglaube der Gegenwart. 2 Aufl. 1869 § 440), отголоском человеческих жертвоприношений. И в настоящее время следы этого обычая сохранились, но форма его изменилась совершенно. В жертву приносят не людей, а червонцы, опускаемые в фундамент при закладке здания.