Молчать, я ваш пахан!

(прочитать этот рассказ с иллюстрациями можно на моём Дзен-канале здесь: https://dzen.ru/a/anNdec25QynbIQBG)

Конвоир провёл Платона Сипягина по неуютным коридорам СИЗО. Перед ними с противным скрипом распахнулась дверь камеры.

- Заходим! – сказал охранник. – Не задерживай.

Сипягин покрылся мурашками. В изолятор он попал впервые. Это был упитанный, холёный мужчина, никогда не нюхавший тюрьмы. Тюрьму Платон знал исключительно по фильмам «Джентльмены удачи» и «Побег из Шоушенка».

- А м-можно я тут снаружи, у стеночки постою? – спросил он умоляюще. – Честное банкирское, я не сбегу!

- Марш в камеру, кастрюля! – рявкнул конвойный. – Некогда мне с тобой!

Сипягин зажмурился от страха. Он был уверен, что камера битком набита матёрыми уголовниками. Они покрыты татуировками и никогда не чистят зубов. Под подушками у них заточки, а в углу стоит зловонное отхожее место. Увидев сладкого, откормленного Сипягина, сокамерники, конечно, немедля устроят ему «прописку», отберут вещи и сунут носом в унитаз. Во всех книгах блатные поступали с новичками именно так.

Конвойному надоело ждать. Он выругался на кудряво-пенитенциарном наречии, впихнул Сипягина в бокс и захлопнул железную дверь. Минут пять Сипягин стоял не дыша. Ничего не произошло.

Удивляясь, что всё ещё жив, Платон робко приоткрыл один глаз. Камера была пуста, если не считать стола и четырёх двухъярусных шконок. Сипягин оказался единственным жильцом!

«Спасён! – возликовал Платон. – Никаких тебе урок, никаких «прописок». В одиночку я хоть сто лет просижу!... Нет, сто лишковато будет. Надеюсь, адвокаты скостят лет девяносто девять. А может, под залог удастся выйти».

Независимым шагом Сипягин прогулялся по новой обители, привыкая к статусу единоличного хозяина. Посидел на всех койках. Поглазел в зарешёченное окошко. Спустил воду в унитазе. Больше делать было нечего.

Понаслышке банкир Платон знал, что самой престижной считается койка у окна. Поскольку конкурентов не было, он занял лучшее место. Снял ботинки, уселся по-турецки и грозно осмотрел камеру.

- Эй ты, голень куриная! – сказал он голосом старого пахана. – Давай того не этого… Дышать через раз, слушаться меня! Всех на яичную вермишель почикаю! Сударь, ваше место у ватерклозета!

Конвойный в коридоре услыхал крик новенького. Заглянул в глазок, буркнул:

- Во даёт, павлин. Не успел сесть – уже по фазе съехал! Что с ним через пяток лет будет?

Зато Сипягин торжествовал. Его осенила дерзкая мысль:

- Постойте, ребятки. Получается, в данный момент я здесь – самый старший и старосидящий? Я козырь. И попробуй поспорь! Или кто-то не согласен? Ась?

Возражений не последовало. Камера хранила молчание, признавая за Сипягиным должность главного бугра.

Подследственный Сипягин наслаждался уединением минут двадцать-тридцать. За это время ощутил себя бывалым арестантом, прожжённым уркаганом и коронованным царём всех сибирских зон. Оспорить его титул было некому.

Спустя пять минут Сипягина было не узнать. Его распирало от собственной крутизны. Развалившись на шконке, он учился гнуть пальцы, цыкать сквозь зубы, а заодно придумал себе суровое погоняло Сиплый.

Самостоятельность Платона длилась недолго. В разгар упражнений к нему привели новосёла. Дверь камеры открылась, конвойный в коридоре гаркнул:

- Подследственный Мультяшкин! В номера – марш!

Сипягин настолько вжился в роль главного, что милостиво кивнул с койки:

- Так и быть, пусть эта вошь вползёт! Просите!

Конвойный хмыкнул. В камеру бочком втиснулся пузатый человечек: такой же бледный и растерянный, каким недавно был сам Платон. Было ясно, что он тоже первоходок и не ждёт от изолятора ничего хорошего.

Зато тюремный стаж тёртого Сипягина насчитывал целых полчаса, поэтому он сразу указал новичку его место:

- Стой где стоишь, балалайка гремучая! – потребовал на правах старшего. – Или тебя этикету не обучали? Кто таков? Обзовись в натуре!

- К-кондратий Мультяшкин! – представился пузатый, безоговорочно признавая верховенство Платона. – Я тут, знаете ли, впервые… по случайному стечению.

- Да уж вижу, чай не слепой! – глубокомысленно сказал Платон. – Мультяшкин? Стало быть, будешь Мультяй. А я – Сиплый.

Мультяшкин хотел ответить, но Платон прикрикнул:

- Цыть, бородавка примятая! Вякать будешь, когда спросят. Здесь тебе не Страдивари, а хата с понятиями. И не жунди, короста, пока я тебе дебет с Пхукетом не свёл.

Сипягин радовался, как ловко выстраивает беседу. Теперь трусливый Мультяшкин видит, что перед ним тёртый калач. Что ни говори, а приятно пользоваться привилегиями в местах заключения.

- По какой статье канаешь? – спросил Сипягин, начищая ногти. – Кто по жизни? Вор, овца или мокрушник?

Пузатый Мультяшкин опасливо пожал плечами. Сесть он так и не решался.

- Мокрушник, ваше превосходительство, – сказал он, опустив глаза в пол. – Отъявленный мокрушник! Народу положил немерено.

- Ой ли? – озадачился Сипягин. – А не гонишь, шлепота секвестированная? Что-то не похож ты на киллера.

- Я не киллер, я владелец ресторана «Диарейные посиделки», - пояснил Мультяшкин. – И вчера у нас на банкете случайно отравились полста персон!

- Хы-хы! – засмеялся Сипягин. – Не мокрушник ты, а фуфлыжник! Сидеть тебе возле вон того биде и носа не высовывать! А вот я – вор! Честный вор.
 
- Квартиру обокрали? – понимающе спросил Мультяй. – Или ювелирку?

- Буду я размениваться! – отмахнулся Сипягин. – Я владел «Шнырь-банком» и немножко кинул два миллиона человек! Так что парень я отпетый и поперёк дороги у меня не стой. Усвоил, эпилеписия?

Чтобы закрепить статус, Сипягин устроил Мультяшкину тюремную прописку по всем правилам. Точнее, правил он не знал, но выдумывал их на ходу с удивительной быстротой. Во-первых, велел обращаться к себе «Ваше паханство Платон Олегович». Во-вторых, объявил, что все передачки Мультяшкин будет делить с ним. В-третьих, возложил на новичка обязанности младшего камерного менеджриллы – заправлять ему постель, подносить ботинки и развлекать светскими анекдотами.

- Вопросы есть? – прищурился Сипягин. – Запомни, шнурок: кто вор – тот и на хате рулит! К исполнению приступить! Иначе… ух что будет! Я те всю педизадическую таблицу Моисеева на отдельные элементы распинаю!

Затем Сиплый решил подсластить пилюлю и назначил ресторатора Мультяя своим заместителем. Жаль, в этот момент в камеру ввели третьего подследственного.

У нового гостя на лице было написано, что судимостей на нём больше, чем волос. Он имел узкий лоб, татуировку на пальцах и настоящие, а не поддельные уголовные манеры.

- Исполать, арестанты! – сказал третий. – Я кличусь Семафор, статья сто шестьдесят первая, часть вторая. Ну что, мурзявые? Полапырим на сухую или трынчу в бубу ряпнем?

Сипягин ничего не понял. Но понял, что его паханство приказало долго жить.

- А я чо? – сказал он, слезая со шконки. – Я ничо. Для вас место берёг, герр Семафор. Чтоб всякие Мультяи не заняли.

***

…спустя много лет Платон Сипягин не очень любил вспоминать своё уголовное прошлое. Но порой говорил:

- Что вы можете лапырить по тюремной житухе, хорьки мурзявые? Вот когда чалился я на оренбургском СИЗО и стоял смотрящим по камере – у меня такой порядок был!... Все сорок пять минут.