Свобода быть собой

Москва. Конец семидесятых. Год уже не важен — 76-й или 77-й, они пахнут одинаково: сырой зимой, которая никак не сдаст свои позиции, и тем особенным, чуть тревожным, но живым воздухом, когда будто сама улица дышит в такт твоим шагам.

Я возвращалась домой после концерта.

«Вечер отдыха молодёжи» в ДК у самой черты кольцевой дороги. Меня туда затащила моя двоюродная сестра Жанна. Это был её мир. Для меня же всё было в диковинку: необычно и интересно.

Путь туда — два выброшенных часа жизни и две пересадки: сначала на метро до вокзала, а потом в этой ледяной электричке. И тряска в тамбуре. Это ритуал!

К сожалению, я даже не помню, где именно находился этот ДК. Я тогда только приехала, город ещё плыл перед глазами незнакомыми маршрутами, и меня вела сестра. Я тупо следовала за ней, доверяя каждому повороту: от метро до вокзала, потом эта ледяная электричка, тряска в тамбуре... Для Жанны всё это было привычно. Для меня же — чистым слепым доверием.

Концерт для своих, неформалов. По существу, неформалами были все, кто хоть немного выпадал из обыденности.

Достаточно было джинсов не той ширины (или их наличия вообще).
Волос длиннее положенного сантиметра.
Взгляда чуть более пристального, чем принято.
Желания петь. Петь о том, что болит, а не о том, что нужно.

Никаких афиш, никаких объявлений — только короткие фразы, будто тайные знаки: «сегодня там-то, после восьми, спроси Валеру». И ты срывалась с места, ехала через весь город, пересаживалась, мёрзла на платформах — и от всего этого адреналин щекотал где-то под рёбрами, а ощущение сопричастности к чему-то тайному и настоящему делало даже самый промозглый вечер тёплым.

Подпольные рок-группы, песни собственного сочинения, западные хиты, записанные на плёнку «под одеялом», — всё это было прямым ответом на официальную фальшь. Выражением себя там, где за любое другое слово могли спросить. Мы собирались не столько слушать, сколько дышать одним воздухом — тем, в котором можно не врать.

Атмосфера в таких местах была особенной: теснота — да! Полумрак — да. Запах сигарет — да! Сырой верхней одежды и ещё чего-то неуловимого... Несомненно! Энергия молодых людей, которые наконец могли выдохнуть — это мы! Мы такие, какие есть! Мы есть!

По общепринятым меркам тусовок я не тянула на клёвую герлу, как сказала бы Жанна. Я была скромной. С лёгким налётом моды того времени. Но вот джинсы-клёш у меня были что надо! Шикарные — клёш от бедра, предмет моей особой гордости. Мне их привезли из Франции, с лёгкой руки сестрицы, знакомые студенты-иностранцы — за мани, конечно. В то время это ощущалось не просто деньгами, а целым состоянием, вложенным в мечту о другой жизни. Мечтала ли я о них самозабвенно? Скорее всего — нет. Оказавшись в кругу неформалов, я на какое-то время приняла эти правила игры.

Я надевала их нечасто, берегла для особых случаев, и этот концерт был как раз таким. В остальном же я была просто собой — и, знаешь, именно в этом и была вся прелесть: не нужно было притворяться, натягивать чужую роль.

Я не умничала, рассуждая о Pink Floyd или The Rolling Stones. Я их знала. Женька, старший брат, он обожал музыку. Любую. Для него это была не дань моде, а любовь. И они были его любимцами. Эта волна подхватила и меня. В моём музыкальном багаже царил полнейший винегрет: хриплый надрыв Высоцкого спорил с пронзительным вокалом Эллы Фицджеральд, блатные аккорды Шуфутинского сменялись сложными риффами Queen. Но всё это было не набором модных пластинок для понтов, а тем самым кислородом, который брат впустил в наш дом.

Поэтому сегодня, слушая подпольные рок-группы, я чувствовала себя своей. Это тоже была не дань моде. Это была та самая любовь — честная, без снобизма, родом из нашей общей детской.

Я могла говорить глупости. Вернее, для подруг Жанны это были глупости. Я была провинциалкой из Баку, и это прощало всё.

Родители не контролировали каждый мой шаг. Их не было рядом. В Москву я приехала учиться и могла позволить себе задержаться после концерта, продлить это ощущение общности и свободы. Но что-то заставило меня уйти сразу после концерта.

Жанна со своими выясняла, кто кого продинамил и что теперь делать, а я вдруг почувствовала острую необходимость остаться одна.

— Ты куда? Дороги ведь не знаешь, ночь... — поймала меня за локоть Жанна уже у самых дверей вестибюля.

Я аккуратно высвободила руку из её пальцев.
— Не маленькая, Жан. Справлюсь.

Тяжелая дубовая дверь ДК гулко отсекла от меня тепло зала, бас-гитару и чужой сигаретный дым.

Интуиция? Или хотелось на морозный воздух, чтобы остудить внутренний жар от музыки и голосов?

Ночь была удивительной — или, как сказали бы в те времена, клёвой. Я шла медленно, растягивая каждое мгновение, боясь расплескать то чувство лёгкости, которое осталось после песен. Воздух после душного зала ударил морозом. Обжёг щёки, перехватил дыхание. Зато голова сразу прояснилась.

Внезапно я услышала за спиной шаги.
 
Я обернулась на звук шагов — типичный московский парень-неформал: джинсы-клёш, какие-то модные шузы, шарф, намотанный так же лихо, как у меня, — шёл шагах в десяти позади. Случайность маршрута. Он держал дистанцию, я шла домой. Точка.

Я отвернулась и пошла дальше. Просто шла вперёд, слушая хруст снега.
Между нами была пустота улицы и десять шагов расстояния. Никакой неловкости — просто два параллельных маршрута, которые случайно совпали.

Села в электричку и уткнулась в книгу. Буквы прыгали перед глазами. Внутри всё ещё звучала музыка. В ушах стоял гул голосов. За окном пролетали редкие огоньки спящих платформ. Потом — Москва, перрон, спуск в метро, и эта особенная сутолока, когда тебя то и дело подталкивают то в одну, то в другую сторону, будто проверяя, насколько ты умеешь держать равновесие. Я пропускала один поезд, другой словно специально тянула время, не хотела, чтобы этот вечер заканчивался.

Подходит следующий поезд, и тут чьи-то сильные руки буквально вносят меня в вагон, стискивая рёбра так, что перехватывает дыхание. Я пытаюсь повернуть голову, чтобы поблагодарить спасителя, но не то что повернуться, руку поднять — достижение. Постепенно толпа разошлась, будто волна отхлынула, оставив на берегу только тех, кому некуда спешить.

На следующей остановке людской поток хлынул наружу, освобождая пространство у дверей. Воспользовавшись этим просветом, я сместилась вбок и облокотилась на поручень бокового сиденья. 

Напротив, точно так же облокотившись о свой поручень, замер парень. И вдруг наши глаза встретились — и в этой застывшей картине под стук колёс произошло то самое узнавание без слов. Словно мы сто лет знакомы.

Он подался вперёд, пытаясь заговорить, но вагон резко затормозил, и его голова впечаталась в стеклянную перегородку. И тут меня накрыло: я прыснула, не смогла сдержаться. Его лицо осветила широкая улыбка, и он громко расхохотался — так искренне, так заразительно, что мой смех тут же подхватил его, и мы хохотали в голос, будто сбросили с плеч всю эту взрослую серьёзность, всю важность, все «как положено».

Мы честно старались успокоиться. Отворачивались, изучали схему метро над дверью. Бесполезно. Один случайный взгляд — и мы снова сползали по сиденьям, захлёбываясь смехом. Вагон был уже почти пуст, и наш смех метался от стенки к стенке, ища выход.

Он вновь попытался со мной заговорить, но смех перехватывал дыхание, вырывался наружу, не давал сказать ни слова. Наконец, справившись с собой, он произнёс, всё ещё улыбаясь, сквозь смех:

— А ты молодец! Не из трусливых. — Первую секунду — недоумение, холодок вдоль позвоночника, а потом дошло: те самые неторопливые шаги за моей спиной в пустом сквере, тот парень, который шёл в том же ритме, что и я, — это был он. И я опять начала смеяться, до слёз, до того, что живот заболел, до того, что дышать стало трудно, но это был такой хороший, такой настоящий смех — тот, который идёт откуда-то из самого солнечного сплетения, из самого сердца.

Я вышла на «Комсомольской», предстояла ещё одна пересадка — до моей «Щёлковской». На перроне, перекрывая гул толпы, раздался ровный голос диктора: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — "Красные ворота"». Будто нарочно подвёл черту, вернул к будням.

Створки лязгнули, отрезав его от меня навсегда.

Он прижался лицом к дверям, скорчил мне такую уморительную рожицу, что я не удержалась и показала ему язык — легко, без злобы, просто от избытка жизни, от того, что можно вот так, запросто, без оглядки.

И поезд унёс его прочь, растворяя силуэт в полумраке тоннеля.

Я не помню его лица, только ощущение тепла и смеха, который звенел внутри, как те самые снежинки на морозе. Наши пути больше никогда не пересеклись. Но сегодня, в холодный и сырой день, мне почему-то вспомнился именно этот случай из далёкой юности. Мороз всё так же привычно щиплет щёки, пока я иду, соединяя две эпохи одной температурой. И как оказалось, несмотря на прошедшие десятилетия, он всё ещё греет меня изнутри — тот смех, та свобода, то ощущение счастья от хорошей музыки, неожиданной встречи и права быть собой, даже если это значит скорчить рожицу в вагоне метро.