Мне жениться – что воды напиться
Мы с Мишкой брели по пустынному каменистому пляжу в поисках просто посидеть где-нибудь на берегу с кружкой-другой пива и поболтать о вечном, ну, то есть, о работе, о бабах, об этом мерзком противном и дождливом лете и об ещё более унылой осени… Вот и опять небо затянули серые тучи, но было ещё тепло и на подстилках на крупной гальке иногда попадались отдыхающие и, мало того, некоторые из них отчаянно барахтались в прибое – то ли пытаясь выбраться на осыпающиеся под ногами прибрежные камушки, то ли просто дёргались в такт набегающей волне, чтобы не замёрзнуть.
Заходить в многочисленные армянские шалманы, слепленные абы из чего тут же – на берегу в три яруса – не хотелось: надоело. Манты-понты, шашлык-машлык были везде одинаковые, как и пиво, как эта опостылевшая за две недели осенняя погода.
К удивлению друзей, на пирсе-волноломе со стоянкой катамаранов им попалось непривычное для этих курортных мест сооружение в виде простого дощатого довольно длинного стола с простыми лавками вместо плетёных кресел и шезлонгов. Ещё больше они удивились, разглядев сидящих за столом двух молодых дам. Обе были в белых нарядах непонятного названия – то ли сарафаны с накидкой-пелериной, то ли платья чуть ли не подвенечные, хотя не такие вычурные. У обоих было по бокалу некоего напитка, скорее всего вина, которое они медленно и лениво потягивали, тихо переговариваясь между собой.
Само собой, мы, не сговариваясь, направились к этому странному столу и расположились на лавке за столом напротив этих белых созданий. «Мишкина», ну, сидящая от него через стол, мне показалась посимпатичней «моей». Быстро подбежавший халдей из местных пообещал доставить нам пиво с барабулькой.
Мишка, хоть и сел решительно, даже опередив меня, рассмотрев дам поближе, стушевался и заблеял что-то о погоде, о холодной воде и отчаянных купальщиках. Дамы оказались довольно молоды и выглядели прилично – не вызывающе по типу «понаехавших» эскортниц, но и не броско, скажем так – чувствовался стиль.
Узнав, что они употребляли, мы заказали и себе такового же, предложили им взять ещё, но они отказались. Потом им принесли кофе, а нам обещанное пиво и тоже вино. От кофе шел аромат, как от настоящего, и мы тоже запросили по чашечке. Разговор не клеился, но, хотя бы удалось познакомиться – их звали (вот «Мишкину» - ей богу не помню как), а «мою» – Катя.
Из-за туч ненадолго выглянуло заходящее солнце и осветило наш стол и нас всех. Катя повернула голову к солнцу, и мне удалось рассмотреть её поподробнее: всё у неё оказалось на месте - личико очень милое с губками натуральной пухлости, щёчки с ямочками, волосы с бронзовым оттенком (может, от солнца), цвет глаз тогда сразу не рассмотрел, но они были, и точно на месте. Мало того, эти глазки изредка бросали на меня внимательные изучающие взгляды (прикиньте, она оказалась психолог по второму - ! - образованию).
Допив, доев и перезнакомившись, мы предложили барышням прогуляться по набережной. Они согласились. К моему удивлению Катя сразу взяла меня под руку, что несколько тогда меня насторожило – у меня были на оставшиеся от отпуска пару дней свои планы и надежды, но об этом потом. Но она точно не была похожа на искательницу курортных приключений. При этом, когда они обе вышли из-за стола, я машинально отметил про себя наличие у обеих всех необходимых форм и округлостей.
Мы бродили до сумерек, покупали мороженое, любовались закатом. Даже зарулили в какой-то припляжный дансинг, где мне удалось потеснее прижаться к партнёрше по танцам, – а она и не возражала. Мишка с Катиной подружкой куда-то по дороге потерялись, но я об э том не жалел – мне хватало Кати. Ей оказалось 28 лет (мне 32 – кто ещё не в курсе), и она закончила библиотечный факультет Питерского института культуры – вот тянет же людей в такую экзотику пыль глотать! Получается, она была «книжным червём»? – но выглядела при этом достаточно раскованно.
Меня не сильно удивило её сообщение о былом замужестве – выскочила, как это часто принято - за сокурсника перед окончанием ВУЗа, но через пару лет разбежались, что тоже, увы, у современной молодёжи часто принято (себя я уже к молодёжи не относил). Живёт с родителями в Питере, что меня полностью устраивало. Почему – отвечу чуть позже.
Мне она нравилась всё больше, и я чувствовал её встречный интерес. Чтобы поплотнее запутать девушку в свои коварные сети, я применил своё безотказное секретное оружие: начал читать стихи Лорки в подлиннике на испанском. Ну, тут уже ей деваться было некуда, и мы начали целоваться, спрятавшись от прохожих за странным памятником доктору Айболиту и его обезьянам.
Я распалился не на шутку и, чувствуя встречное движение, расстегнул пелеринку и пару крючков на топе платья – сопротивления не было оказано. Мало того, когда под моими ладонями обнажились два полушария с торчащими сосками, Катя спросила: «Вам нравится, сударь?», – видимо, это была цитата из какой-то книжки, – и затем продолжила, – «Угощайтесь!». Я прильнул, раз предложили – не отказываться же!
Ну, а потом мы поехали в мой номер в гостинице. Но это было не всё. Это было только начало.
Наутро, едва разлепившись, я сказал Кате всё ту же дурацкую фразу: «Теперь, как честный человек, я обязан на тебе жениться», - она залилась смехом. Она думала, что это шутка, но ошибалась: там же в постели я сделал ей предложение руки и сердца, правда, без обручального кольца. Но на одно колено встал и протянул ей букетик подвядших цветов, который вытащил из вазочки на столе.
Со стороны выглядело всё это, конечно, комично, даже, скорее, несколько издевательски по отношению к одинокой барышне, но я совсем не думал шутить и причины на то были более чем основательные. Помимо того, что Катя мне нравилась – я реально на неё, что говорится, запал, но вот именно жениться мне тоже «приспичило». Я и прибыл на юг с этой миссией. В надежде «добыть» себе невесту в этих не очень пуританских краях - мне казалось, здесь это будет сделать попроще.
Дело в том, что я служил в российском посольстве в Буэнос-Айресе (Аргентина) в должности помощника атташе по культуре. Сам атташе переводился послом в ЮНЕСКО, а его должность предложили мне, но при этом я должен быть женат – таковы правила МИДа. На решение этой задачи мне дали два отпускных месяца, которые как раз подходили к концу, и я сильно рисковал продолжить прозябание в должности помощника с зыбкой перспективой на дальнейшую карьеру. Как вы понимаете, женится мне было нужно до зарезу и незамедлительно.
Насчёт посольства: я в своё время сумел поступить и закончить МГИМО – без всякого блата и связей – по квоте победителей школьных олимпиад по истории, сперва в области, а потом и на всероссийской. После выпуска пару лет прокантовался в России чиновником для поручений (сопровождал делегации), стажировался в Африке, а потом меня направили в Аргентину – я сносно владел испанским. Женат не был, что-то не подвернулся никто, когда был помоложе.
Вы, конечно, скажете, мол, надо было цеплять невесту раньше, ещё в МГИМО, но уверяю вас, что там пасутся только избалованные, капризные и, увы, извращённые доченьки состоятельных высокопоставленных родителей. Мне бы кого попроще.
А тут Катя! Всё при всём. Одна. Идеальный вариант – ну, соглашайся!
Когда я обрисовал всю эту ситуацию поподробнее, Катя спросила: «Ты что, тот самый принц на белом коне?». – «Несомненно!» - ответил я, - и мы вновь упали в параллельные миры.
На следующий день мы вылетели в Москву, нас провожали Мишка и его новая пассия – Катина подружка. По её лицу было понятно, что ей пока замуж не предложили.
Нужно было всё успеть в несколько оставшихся у меня дней. Перво-наперво мы подали заявление в ЗАГС. Ну, как подали – это так только говорится: нас расписали в тот же день по звонку из МИДа по причине как бы сильной беременности у невесты. Свадьбу справлять было некогда. Катя умчалась в Петербург уволиться с работы, проститься с родителями и собрать вещи. Мне было недосуг даже съездить в Питер познакомиться с новыми родственниками – я оформлял себе и Кате бумаге на выезд, в том числе дипломатический паспорт для неё – теперь уже законной жены мидовского чиновника – атташе в заграничном представительстве.
Буэнос-Айрес у наших ног
Катюха (я теперь так стал её называть) быстренько освоилась в новом для себя мире и даже стала играть в нём всё возрастающую роль. Оказалось, она занималась в своё время танцами и теперь на всех приёмах и раутах выдавала такие па, что ей (и мне, соответственно), завидовали не только наши посольские дамы, но и спутницы столпов дипкорпуса Буэнос-Айреса, собравшиеся со всего мира. Особенно ей удавалось то самое знаменитое аргентинское танго. Но вот я как партнёр в этом смысле был никудышным, и для выступлений Катюхе приглашали профессионального танцора из местных. Послы и атташе стояли в очереди за право провести с ней тур фокса или того же танго. И, соответственно, их жёны не очень-то приветствовали появление в сложившемся замкнутом кругу такой новой отчаянной девахи из России.
В этом смысле особенно настырным приставалой и прилипалой к моей жене оказался один американец – дюжий военный из военно-морского представительства США в Аргентине (помощник атташе), разряженный как петух в своём мундире со всеми регалиями и нашивками. Все знали, что он цэрэушник – один из заместителей американского резидента в Аргентине – и поэтому слегка опасались и прощали многие его грубые выходки. Но, когда он в наглую на одном из коктейлей позволил себе излишне прижаться к моей жене, то тут уж моё ангельское терпение кончилось: я оттащил его в туалетную комнату, где этот бугай, ухмыляясь, принял было боксёрскую стойку. Но он, несмотря на все его карате и джиу-джитсу, был не знаком с обычной уличной дракой, где законы боевых искусств не работают. Поэтому, покуда он чуть отклонился, чтобы врезать мне с разворота, я успел провести «двоечку» с правой и следом тут же «троечку» с левой («троечка» - кто не в курсе, - это когда третьим после кулака и локтя по челюсти следует удар ногой противнику в пах). Этот «капитан Америка» свалился на пол, и я тут же надавил ему коленом на горло. Дальше я вежливо попросил его, используя своеобразную русскую лексику, никогда не сметь приближаться к моей жене. Тот абсолютно всё понял, и поверженный голиаф только утвердительно моргал глазами, не в состоянии говорить.
Парень явно не жил в детстве и юности в небольшом городке, где пацаны с нашей Котяховки (так называли в народе мой микрорайон) никогда не смели появляться на «Шинном» (это другой, враждебный нам микрорайон) – и наоборот – без риска быть изувеченными именно в такой уличной без всяких правил драке, зачастую с арматурой и кастетами.
Хотя нас было при этом только двое, и я никому ничего не докладывал о произошедшем – даже жене – весь дипломатический Буэнос-Айрес и даже сотрудники консульств с других городов страны заметно ко мне потеплели. Этот случай позволил мне завести новые полезные знакомства и не только в дипломатической среде, но и в кругу столичного бомонда. Скорей всего, законопослушный американин сам доложил по команде о стычке с русским атташе (и наверняка при этом выставил себя в самом выгодном свете) – откуда и пошёл слушок о «сражении США и РФ в туалете», - но прямых последствий с той стороны я не ощутил никаких. Пока.
Дуайен (старейшина и как бы «смотрящий») дипкорпуса в Аргентине был посол Испании – и как посол бывшей метрополии, так и по сроку пребывания в должности посла в стране – старый жуир и реально испанский гранд, разряженный на официальных приёмах в мундир с золотым шитьём и в шляпе с перьями, который также подкатывал было к моей Катюхе, так и тот, после негласного инцидента с цэрэушником, стал относиться к нам обоим с ещё большой любезностью, но приближаться к Кате ближе чем на метр не рисковал. Даже в танце. Ну, почти не приближался – там всё-таки было можно.
Катюха блистала. Она как родилась для раутов и вечеринок. Но – одна беда: я не мог ей обеспечить должное количество нарядов и украшений. Между нами, помимо голого оклада (хотя, и довольно внушительного по меркам моей далёкой родины) и нечастых премиальных за отличия по службе, у меня был небольшой, подпитывающий скромное существование молодой семьи, гешефт.
В ту пору - уж не знаю почему - во всём мире, в том числе и у нас на родине, возникла вдруг мода на маски перуанских индейцев-инков. Перу относительно Аргентины – понятное дело – за Кордильерами, то есть, Андами по-местному, но мы постоянно контачили с нашими коллегами в этой стране по разным вопросам, в том числе и по этим, в смысле, культурным. Я, как атташе по культуре, периодически вылетал в Лиму с заданием то принять кого-то из нашей российской народно-хореографической тусовки по культурному обмену, то, наоборот, помочь им отправиться обратно. И не столько им самим – несчастным многопудовым бабам в кокошниках в сопровождении вечно пьяных балалаечников и баянистов – как их багажу. Вот в багаже-то и была особая ценность.
Наши родные российские таможенники, а с ними и прочие спецорганы от Южной Америки никакого подвоха особо не ожидали и сбежавшего Гитлера больше там не искали – досмотр багажа был символический, особенно за небольшую доплату. Как и кто передавал эту нашу благодарность российской таможне – я не знаю, но система работала. Страшенные и зловещие маски инков запаковывались в нашем посольстве в Перу и потом переправлялись дипломатической почтой в Буэнос-Айрес, где я их и поджидал. Перекидка диппочты из одной страны Южной Америки в другую не представляла никаких проблем – это была рутина. Но вот в нашем посольстве в Буэнос-Айресе уже я – как атташе по культуре – имел возможность отправлять в Россию в опечатанных моей же печатью чемоданах образцы произведений искусства инкской цивилизации, как не имеющие никакой ценности предметы современного индейского быта. Ну, в рамках культурного обмена. Взамен я получал (в смысле, получало представительство в моём лице) кое-какие никчёмные поделки из России – керамику, игрушки-матрёшки, самобытный текстиль и тому подобные изделия народного творчества.
Это были почти невинные шалости.
Проблемы начались с появлением в посольстве нового шефа безопасности. Старый ни во что особо не встревал, спокойно дослужил до пенсии и уехал на историческую родину. Ещё со сталинских времён в загранпредставительствах внешней разведкой занимались представители ГРУ Министерства обороны, а внутренней безопасностью и контрразведкой люди из госбезопасности.
Резидент, что в нашем посольстве, что в конкурирующих, так сказать, организациях занимал, как правило, в посольстве официальную должность, как и его сотрудники – от атташе или даже советника-посланника (первого зама посла) до простого шофёра. У них были свои завербованные агенты-поставщики информации из местных или из дипломатического корпуса третьих стран, с которыми им время от времени приходилось встречаться как в столице, так и за её пределами.
ГРУшники добытой информацией с гэбэшниками не делились, а тем было очень любопытно знать, что и как. Обычно за некий промежуток времени контрразведка страны пребывания (или конкурирующие «фирмы») вычисляли кто именно в данном представительстве занимается сбором разведданных и к этим выявленным агентам приставлялись свои – наружное наблюдение - и тогда работа агентов усложнялась. Поэтому иногда по отдельному распоряжению посла и мы, обычные работники посольства, не входящие в круг агентов ГРУ, принимали участие в их операциях. Ну, как операциях? – просто приходилось то передать что-либо, то, наоборот, незаметно получить какое-то сообщение от источника. Встречи эти могли происходить где угодно: на концерте, на пресс-конференциях, на стадионах, да хоть в примерочной какого-нибудь бутика, а то и просто в туалете.
Новый шеф ГБ стал вызывать к себе по одному всех нас таких квази-агентов и пытался вербовать: содержимого полученных или отправленных таким образом «посылок» мы – понятное дело – не знали, нас использовали вслепую, но шефу важно было установить хотя бы примерный круг наших ресспондентов. Заодно он по старой доброй привычке НКВД предлагал доносить ему о разговорах в кулуарах посольства и вне его, дабы узнать, так сказать, настроения в массах.
По службе мы с ним практически не соприкасались, этот дядя никак не был моим начальником, и я просто вежливо послал его куда подальше. Этот разговор нигде не был зафиксирован, но, как оказалось, не забылся. Я попал в некие чёрные списки неблагонадёжных.
Как меня подставили в Танзании
А потом произошла катастрофа. В аэропорту Дар-эс-Салама (Танзания) при досмотре багажа пёс-нюхач заскулил возле больших, облепленных наклейками, квитанциями и надписями на непонятном языке, чемоданов. К тому же на замках и защёлках обнаружились пластиковые печати – то есть, багаж был опечатан отправителем. Хозяин груза – понятное дело - не объявился и тогда местные власти решили вскрыть подозрительные саквояжи-контейнеры. Получателем груза значилось некое ведомство в Москве, но по законам Танзании при подозрении на наркоту этот факт должен быть зафиксирован на месте.
Внутри помимо бумаг и прочего непонятного для непосвящённого барахла обнаружились пакеты с белым порошком, общим весом 4 килограмма. Кокс!
Всё бы ничего – дело обычное, вот только отправителем значилось посольство России в Аргентине, а оттиски на печатях соответствовали моим личным номерным. То есть, только я собственной персоной мог опечатать эти чемоданы перед отправкой их на родину. Но, во-первых, я никогда не имел дела ни с чем таким, а во-вторых, как груз оказался в Дар-эс-Саламе?
Чтобы замять это дело из Москвы в Танзанию была направлена целая делегация из ответственных лиц и ветеранов МИДа, курировавших ещё в 60-х годах контакты с лидерами местного антиколониального движения. Старые связи помогли: многие из тогдашних лидеров повстанцев - как это водится в Африке - до сих пор сидели в правительственных креслах и весьма благожелательно отнеслись к старым знакомым. Дело свернули, чемоданы отправили по назначению, а меня, совершенно не подозревавшего о произошедшем, взяли под белы рученьки прямо на служебной квартире дюжие хлопцы из службы безопасности и отправили в уединённое помещение на территории посольства – на тот самый «цугундер».
К допросам приступил сам новоявленный шеф из госбезопасности, которому я вдобавок незадолго перед этим отказал в сотрудничестве. Оказалось, вот что.
После ликвидации в Колумбии Медельинского наркокартеля и его главы Эскобара, дурь в Южной Америке выращивать не перестали, только наркотрафик сместился в Аргентину. В российском наркоконтроле этот факт не остался незамеченным, тем более, что в Москве появился кокс с характерными именно для этого региона микрочастицами. Прямого авиарейса из Буэнос-Айреса в Москву тогда не существовало, авиасообщение шло с пересадкой пассажиров и соответственно, перевалкой багажа в аэропорту Афин.
В ходе расследования было установлено, что какая-то часть порошка прибывает в Афины с дипломатическим багажом и диппочтой из Аргентины. Далее пока непонятным образом этот порошок изымался неизвестными лицами, причём не нарушая пломбы, и переправлялся дальше в Россию грузовым автотранспортом в контейнерах с овощами и фруктами через Турцию, Армению и Азербайджан. Цепочка была понятна, но имена конкретных исполнителей оставались в тени.
Но! Тщательная и законспирированная работа контрразведки в российском представительстве в Буэнос-Айресе позволила установить ряд причастных к этому «мероприятию» лиц из посольства. Во-первых, это советник атташе по культуре, он же нынешний атташе – иначе говоря, это я и есть! А во-вторых, к вящему удивлению следователей, подозрение также пало на предыдущего руководителя службы безопасности, которого и убрали по-тихому из посольства под предлогом выслуги лет и отправки его на пенсию. Вот тогда-то и прислали нового шефа для окончательного разбирательства.
И пока он гадал что, да, как и искал ко мне подходы с помощью несостоявшейся вербовки как раз и произошёл этот инцидент в аэропорту Дар-эс-Салама. Подозрительный груз попал вместо Греции в Танзанию. Но с моей печатью на пломбе и с моими отпечатками пальцев на чемоданах. И с наркотой. Это был не только конец карьеры, это был не просто финиш, а минимум 10 лет строгого режима и не на «красной» зоне, а в обычной зэковской – так мне обрисовал перспективы новый шеф безопасности.
Но это, во-первых. А вот «во-вторых» мне не понравилось ещё больше, поскольку оно касалось моей Катюхи. Ушлый гэбист-контрразведчик, прибыв на задание, установил все сопутствующие его подследственному (то есть, мне) любопытные, характерные и, особенно компрометирующие обстоятельства, в кои, безусловно входила моя стычка с американским офицером ЦРУ. Выяснил при этом – и это безусловно – об особом интересе этого офицера к моей жене. Поэтому один из его планов был таков: отправить меня обратно в Россию на доследование и предание суду, а Катюху оставить здесь, объяснив ей популярно, что она отнюдь не жена декабриста и ехать за мной в Сибирь не обязана – есть другие варианты. Какие именно он ей пока не разъяснил, а мне намекнул, что после вербовки моя жена должна будет послужить для американца «медовой ловушкой» и, впоследствии, шантажируя его связью с русской шпионкой, наши спецслужбы могли бы вытягивать потихонечку из-за забора посольства США интересующие нас сведения.
Мне же в этих вариантах оставалось только одно: чистосердечное признание с указанием от кого получал кокс и кому он был предназначен. Ну, чтобы на суде мне скостили годик-другой.
Но некие возможности торга со следствием ещё не исключались: для этого я должен сдать некую новую цепочку посредников в трафике через Дар-эс-Салам – и тогда меня просто выгонят со службы, а уголовное преследование в отношении меня будет прекращено (лишний скандал в МИДе – он ведь никому не нужен).
Предложение просто царское – я выхожу практически сухим из воды, но одна беда! – я ничего такого не делал… Да, запихивал в дипломатический багаж – и то изредка – перуанские маски инков, как правило, инкрустированные дешёвыми камушками, - но не более того. Какой кокс, какие Афины?! И где этот Дар-эс-Салам я даже толком не знал.
К тому же судьба Катюхи была мне небезразлична – она пока ни о чём не подозревала: я просто исчез на несколько дней, что бывало и ранее при разъездах по стране. Ведь мы в ответе за тех, на ком поженились (перефразируя классика). Эта легкомысленная красотка легко могла увлечься перспективой стать Матой Хари, а то и агентом 007 в российском варианте.
Я попросил у шефа время на подумать. Он дал сутки.
Меня поселили в комнате без окон, но с удобствами в виде диванчика, умывальника и туалета в отдельной нише. Дверь, правда, была стальной и на клинкетах, как на подводной лодке – бежать не получится. И я начал в тиши уединения раскидывать мозгами: что же это могло быть и «кто подставил кролика Роджера» (был такой нашумевший фильм с Ким Бессинджер)?
Загадок было несколько. Самая простая про мои отпечатки на чемоданах: ну, это элементарно – я же их и запаковывал на самом деле. А вот про мою личную печать на бирках с пломбами – это уже интересней. Печать эта оставалась ещё со времён, когда я был помощником атташе – на ней нет моего имени, но установлен мой личный номер по картотеке МИДа. Почему-то моему следователю не приходило в голову, что этих печатей изначально могло быть изготовлено две!
Других вариантов я не вижу: потому что я точно не отсылал дурь никогда, никуда и никому. Но следователь, наоборот, уверен, что именно я и есть тот самый искомый глава мафии и наркобарон, поэтому он и не подумал о возможности существования двух идентичных печатей, из которых вторая не поддельная, а именно заказанная у одного и того же исполнителя. Здесь же, в Аргентине. Поэтому насчёт пользования печатью только мной можно поспорить и попытаться это доказать, выйдя на мастерскую через сохранившиеся где-то в посольской бухгалтерии бумагах об оплате заказа. Хотя, в контракте, скорее всего, найдётся указание только на изготовление одной-единственной печати, но, зная исполнителя, можно на него надавить и выжать имя заказчика второй, «левой» печати.
Теперь о происхождении кокса и как он попадал в мою корреспонденцию на Москву. Вопросами перегона грузов в Россию по нашему отделу (культуры, связи со страной пребывания и т.п.) непосредственно у нас занимался мой помощник некто Жорж – так он представлялся, и так все звали этого пронырливого молодого человека, обладавшего связями не только в столице страны, но и по всей Южной Америке. Он числился при посольстве вольнонаёмным сотрудником и не обладал дипломатическим иммунитетом. Но был знаком со всеми и при этом был, как говориться, на короткой ноге чуть ли не с самим послом.
Именно Жорж и соблазнил меня в минуту тяжкой финансовой невзгоды немного подзаработать на контрабанде предметов индейского культа. Собственно, этими масками занимался только он, а я же, как его начальник, только декларировал содержимое отправляемого багажа и, вскользь проверив соответствие бумагам, пломбировал замки. При этом закрывал глаза на некие посторонние предметы. Но пакетов с дурью там не было точно. Наверно. Как я думаю. Или были?
По здравому размышлению, только этот Жорж и мог оформить какой-то груз помимо меня и отправить в том числе кокс на родину. Вернее, он мог его упаковать так, чтобы у меня не возникло никаких подозрений – вот для чего он меня и втянул в эту аферу с индейским масками – под ними, скорей всего, он как-то и маскировал эти злосчастные пакеты с порошком.
Назавтра я высказал все эти соображения насчёт печатей и Жоржа нашему шефу безопасности. Он куда-то позвонил и тихо, чтоб я не слышал, о чём-то распорядился. Затем покопался на столе в бумагах, достал одну и зачитал мне сообщение, из которого явствовало, что сотрудник российского посольства гражданин России Георгий… (далее следовала фамилия Жоржа) два дня назад погиб в автомобильной катастрофе в столице страны на Авенида Кабильо. Причём, тело несчастного обгорело до неузнаваемости – его опознали по фрагментам одежды, остову телефона, ключам и часам.
После этого, ошеломившего меня сообщения, шеф где-то с час занимался своими делами, а я молча сидел перед столом и пытался сообразить, что же делать дальше.
А дальше, отозвавшись на один из звонков, шеф, положив трубку, сказал мне, что сотрудник мастерской по изготовлению печатей, штампов и прочего по имени «такой-то» сегодня ночью выпал из окна своей квартиры на 9-м этаже, когда пытался закурить в пьяном виде.
Вот так обе мои спасительные нитки оборвались самым загадочным образом.
Обе эти смерти шеф-дознаватель с ходу повесил на меня: вроде как это я сумел дать сигнал своим подельникам вне посольства и те устранили опасных свидетелей. Но при этом для меня обвинения оставались прежние: именно я и есть глава этой наркомафии и, если я не сдам некую мифическую новую цепочку посредников и получателей в новом трафике через Дар-эс-Салам, то меня ждёт «суровая кара советских законов, гнев и презрение трудящихся» (это из текста военной присяги в СССР). И я попросил ещё время «на подумать».
Пришлось сочинять несуществующих людей-дилеров, курьеров и посредников, места встреч с ними и адреса перевалочных пунктов и при этом потребовать, чтобы я лично мог встретиться со своими доверенными лицами и, так сказать, компаньонами – как в Африке, так и в Москве. А там, глядишь, мне и удастся сбежать от сопровождающих агентов (как я надеялся).
Вот только в качестве бонуса за мои будущие услуги родному правительству в борьбе с наркомафией надо потребовать немедленной отправки моей жены к родителям в Питер и чтоб дали мне с ней объясниться хотя бы по телефону. Я ей наплету о моём новом секретном задании, за что меня потом обязательно наградят орденом, может, даже посмертно, а заодно намекну, чтобы она первое время обосновалась у той самой своей подруги, чтобы её не смогли сразу найти. А я, если вырвусь от сопровождающих, заберу её потом. Последнее я ей не скажу, но буду иметь в виду.
В Дар-эс-Саламе я не бывал, но около года провёл на стажировке в соседней (через кусочек Кении) Сомали – в её столице Могадишо. Подумал: да какая разница – негры и там, и там, и кажется, приверженцы ислама, язык хоть и разный, но имена (как и названия улиц и площадей) для европейца звучат одинаково бессмысленно. Поэтому я решил давать показания насчёт перевалочной базы в Дар-эс-Саламе, имея в виду знакомые мне имена людей и названия улиц Могадишо. Вряд ли кто заметит подмену. К утру я продумал все (как мне казалось) «локации и навигации».
В мою бытность Могадишо - как и всё Сомали - был совершенно дикий край, где только что закончилась очередная гражданская война всех против всех. Диппредставительства нашей страны там не было, как и всех прочих стран – иностранцы обитали в сохранившемся со времён португальской, а затем итальянской колонизации европейском квартале, обнесённым стеной с колючей проволокой под охраной миротворческого африканского корпуса. При необходимости выезда за пределы квартала нас сопровождали бронемашины. С окраин довольно большого – на пару миллионов жителей - города постоянно доносилась автоматная стрельба, а то и взрывы.
Там я и познакомился с Мишкой, который представлял тогда в Могадишо некую секретную структуру Главного штаба ВМФ, собиравшего информацию о пресловутых сомалийских пиратах. Я уже тогда в МИДе проходил по линии культурного обмена со странами Восточной Африки, а конкретно со странами и этническими догосударственными образованиями Африканского Рога- Сомалийского полуострова.
С Мишкой мы впервые пересеклись в баре при небольшой российской колонии в белом квартале в Могадишо. Оказалось, что он тоже закончил МГИМО, правда, двумя годами ранее, но у нас оказалось слишком много общих знакомых (особенно среди сокурсниц), чтобы мы могли расстаться просто так, не подружившись.
Впоследствии, я был направлен служить в Аргентину, а Мишка, выполнив свою миссию в Сомали, пребывал на родине в непонятном статусе. Непонятном для меня. Но, когда я приехал в Россию в свой первый отпуск, он незамедлительно меня нашёл – то есть, у него были возможности по своей службе для такого поиска, и мы продолжили наше знакомство, переросшее в дружбу.
Да, между прочим, при этом я был уверен, что посольские чемоданы с моими пломбами попали, в Дар-эс-Салам чисто случайно, как ошибка загрузки багажа в терминале международного аэропорта Буэнос-Айреса. Но, естественно, я не стал убеждать в обратном своего обвинителя и следователя, который, исходя из факта появления моего багажа в Танзании, накрутил свою схему как бы раскрытого им преступного сообщества и все тайные тропы поставок наркоты в Россию с этой стороны. На его месте я бы сперва поинтересовался странной и подозрительно своевременной автокатастрофой, когда погиб Жорж, и насколько случайно выпал из окна мастер по изготовлению печатей.
Но мне всё же было позволено – согласно договорённости – связаться по телефону с Катюхой. И, хотя разговор, естественно, записывался, я ей между рекомендациями подчиниться обстоятельствам и уехать в Россию и конкретно домой в Петербург – ибо, с моих слов, так было надо нам обоим – сумел передать, чтобы она первое время пожила у того человека, с кем я её увидел во время первой нашей встречи. Я имел в виду ту самую безымянную для меня подругу Кати, с кем тогда ушёл друг Мишка. Присутствующие при разговоре агенты совершенно не поняли этот мой внеплановый пассаж и были сильно недовольны моей отсебятиной, но, что сделано – то сделано! Они не могли знать кого я имел в виду. Конечно, докопаются, но не сразу и не факт, что им это сильно понадобится.
По моей легенде покойный Жорж был поставщиком товара, который мы запаковывали в дипломатическую почту, и я отправлял груз на родину сперва через Афины и вот теперь - через Дар-эс-Салам. С кем конкретно работал Жорж в Аргентине - я, типа, не знал и все поставки висели на Жорже и его связях. После первых затруднений в трансфере через Грецию мной лично был разработан коридор через Танзанию (Дар-эс-Салам), где у меня – как я это наплёл своим доверчивым слушателям – со времён работы в Могадишо оставались связи с местным криминалитетом. Я согласен сдать всю цепочку посредников, кроме, увы, поставщиков, которых знал только безвременно покинувший этот мир Жорж (а оно так и было: этот аферист, не ставя меня в известность, сам отправлял почту, заряженную коксом, используя мои документы и печати). Также я наобещал слить покупателя в Москве, конечно, не самого воротилу этого бизнеса, но его доверенное лицо, выходившее со мной на связь.
Я им много чего наобещал, но моим подлинным планом был побег из-под стражи ещё на этапе Буэнос-Айрес – Танзания, а в идеале здесь, на месте, в Аргентине.
Насчёт Дар-эс-Салама я предположил – по аналогии с более-менее известным мне таким же африканским Могадишо, - что здесь должна быть старая португальская крепость на побережье в районе порта. Португальская потому, что эти пронырливые черти обосновались на восточном побережье Африки ещё со времён Васко да Гамы. Правда, с конца 19 века Танзания непродолжительное время была колонией кайзеровской Германии, но это ничего не меняло в моих планах. Я сказал своим «кураторам», что мой агент Жорж встречался с посредниками в Дар-эс-Саламе именно у старой крепости. Жорж в своё время прилетал сюда в составе делегации обществ дружбы и связей по культурному обмену – ну, что-то такое никому не нужное бла-бла-бла под эгидой ЮНЕСКО.
Меня же они знают по фотографии, предъявленной им Жоржем в тот свой визит. Никаких мессенджеров при контактах не использовалось по соображениям конспирации. Встречи при отлаживании нового маршрута поставок предполагались каждые второе и четвёртое воскресенье месяца на площади у португальской крепости около 6 вечера по местному времени.
Сочиняя для своих визави такие подробности, я рассчитывал улизнуть от сопровождающих при первом удобном случае. Я знал, что в портовых городах Восточной Африки пестрели толпы разнообразного народа, причём пестрели в буквальном смысле из-за обилия экзотических для европейца одеяний. Пока мои сопровождающие высматривали бы по моим приметам нужного человека, я надеялся, просто шагнув в сторону от своих сторожей, сразу раствориться в толпе местных и приезжих. Ну, а на дальнейшее у меня тоже был план, который по счастью не понадобился. Но об этом потом.
Особо размышлять мне не дали: назавтра шеф посольской безопасности, он же по совместительству надзиратель и смотрящий от спецслужб объявил мне, что в Дар-эс-Салам вылетаем сегодня же и что всё согласовано с Москвой и с тамошним нашим представительством. К тому же подходило нужное по срокам воскресенье.
Побег из Буэнос-Айреса в Уругвай
Посольская машина доставила меня в сопровождении двух неразговорчивых людей к международному терминалу аэропорта Буэнос-Айреса «Министро Пистарини». К одному из агентов я был прикован наручником рука за руку – чтоб не сбежал. При передвижении по аэропорту мы шли с моим цербером, невольно прижавшись, словно два старых добрых друга, вот только свёрнутый плащ скрывал от публики наручники. Но уже непосредственно перед контролем им пришлось меня отстегнуть – у местных властей по этому поводу могли возникнуть ненужные вопросы.
Посадка задерживалась и я, чтобы дополнительно помучить своих сторожей, напросился в туалет. Тогда мне снова повесили наручники. Со мной пошёл только один, он повёл меня в платное заведение для VIP-клиентов – видимо, его снабдили не только инструкциями на мой счёт, но и солидными командировочными и представительскими. При входе в небольшой пустынный коридорчик мой страж отстегнул, всё же, наручники и сказал: «Пять минут». Я повернулся и пошел по назначению.
Почти сразу же за моей спиной раздался сдавленный приглушённый вскрик и следом звук падения тела. Я тут же обернулся. Мой сопровождающий лежал на полу и, был, похоже, без сознания, а за ним стояла некая фигура в обтягивающем по последней местной моде женском прикиде и в закрывающих пол лица тёмных очках. В руках фигура держала некое приспособление, присмотревшись к которому я, наконец понял – кто передо мной: это была Катюха! А держала она одно известное резиновое изделие, очень популярное у одиноких дам, выполненное со всеми подробностями, но почему-то синего цвета – Катюха как-то притащила его в качестве прикола с какого-то собрания феминисток. Этим-то изделием она и обездвижила моего стража, ударив его со всего размаху по загривку. Катюха схватила меня за руку и потащила на выход. Зная, что за нами немедленно будет организована погоня, она велела мне схватить первое попавшееся такси, доехать до города, там пересесть на другое такси и затем ждать меня в кафе, где мы любили сидеть за завтраком по выходным дням – она меня там найдёт. Она успела сунуть мне телефон со своими контактами, пачку долларов и местных песо.
Вот что оказалось. А оказалось, что жена моя авантюристка (в хорошем смысле этого слова) и интриганка – она всё знала про меня: и про арест, и про нависшие надо мной подозрения и обвинения. Откуда, спросите вы? – отвечу…
У шефа безопасности есть жена, а ещё у него есть дочка, которая приятельствует с моей женой, мало того, они вместе занимаются престижным в местном бомонде видом спорта - конным поло (ещё одна статья расходов, не предусмотренная семейным бюджетом), практически это закрытый клуб для женской половины дипломатического корпуса и представительниц столичной аристократии. Какие бы тайны, хотя бы и за семью печатями, в этом городе не существовали, они все равно выползали наружу, так как у общества всегда есть запрос на секреты, тайны, головоломки и сплетни.
Вот и в случае со мной: Катюха, вся в подозрениях относительно истинных целей моего вояжа (так было преподнесено ей моё исчезновение из посольства), в смысле, не замешана ли здесь какая-либо местная (или иностранная) донья, поделилась подозрениями с подружкой – дочкой шефа безопасности – а та выведала через мамочку у папаши подлинное положение дел. Да ещё во всех подробностях насчёт наркотрафика на Россию, где я оказался главный наркобарон. В ту же канву и ложилось предписание моей жене от посла отбыть на родину в течение нескольких суток, не дожидаясь возвращения мужа (то есть, меня) из командировки.
Таким образом Катюха всё просчитала и составила план моего побега, зная, когда именно меня повезут в аэропорт. Немного изменив облик и спрятавши лицо за большими очками, – чтобы её впоследствии не опознали по видеокамерам – она в качестве оружия избрала вот тот самый предмет, который оказался вполне себе подходящим по убойной силе и отправилась на такси вслед за посольской машиной. Дальше вы знаете что произошло.
Она появилась в том кафе, как и обещала. Слежки за ней никто не устанавливал по простой причине: подобной прыти от неё никто не мог ожидать, в том числе и я. Моя предусмотрительная жёнушка сняла на ночь комнату в небольшом отеле, где не требовали документов, имён и фамилий – там мы обо всём напоследок и договорились.
Она улетала в Москву завтра-послезавтра, вещи уже были собраны, но вот что эта международная авантюристка (как я начал про неё думать) предложила мне. Понятно, что посольские будут меня искать по всем доступным им каналам и с помощью всех своих связей в полиции и спецслужбах – а таковые имелись. Поэтому аэропорт, железная дорога и даже автотранспорт исключались – хотя бы по отсутствию документов. Мои остались на руках сопровождающих, одного из которых вырубила моя ласковая жёнушка, но вот только моих бумаг у него не оказалось – мы успели его обшарить.
Оставалось только море. Возможно, меня будут поджидать и в порту, огромном морском порту многомиллионного города, но мы даже и туда соваться не будем. По мнению Катюхи (а я, как глава семьи во всём согласен с её мнением) мне предстоит завтра с утра потолкаться в портовых забегаловках, присмотреться к посетителям – народ там разный, от матросов с пассажирских лайнеров до пропитых и просоленных местных контрабандистов вполне себе пиратского вида и договориться о переброске меня в соседний морской порт Монтевидео на уругвайской стороне залива. Там тоже было наше представительство, но уж в Уругвае меня точно искать не будут, вернее, нашим было бы намного труднее что-то предпринимать в Уругвае с территории Аргентины.
В порту Монтевидео мне предстояло также через портовые кабаки выйти на кого-нибудь из офицеров многочисленных контейнеровозов, прибывающих в Монтевидео на разгрузку – это конечная точка маршрута в Южную Америку из Европы, Северной Америки и даже Китая. Поэтому здесь же кто-то из экипажей после рейса вполне мог пропасть, или «зависнуть» (по-нашему) и тогда кадровый вопрос решался по старинке – путём простого найма матроса на один рейс без всякого профсоюза и прочих бюрократических формальностей. Отсюда и многонациональные команды – как правило – на большинстве морских судов: с бору по сосенке, как говорится.
Помимо испанского, я вполне себе владел английским и ещё французским. Последний – это мировой дипломатический язык протоколов, актов, меморандумов… Так что договориться я смогу с кем угодно, на море меня не укачивает, тяжёлой работы не боюсь, ещё и денег дадут, если не потонем. Если повезёт, наймусь на рейс куда-нибудь в Европу, идеально в Стамбул, но можно и в Штаты. А там опять как-нибудь. Глядишь, и до Питера доберусь.
После нашей с Катей прощальной ночи я поехал в порт, а она на нашу квартиру дособирать вещи к отъезду. Когда я доберусь до России, я должен послать ей условную весточку – пока не скажу какую и куда – это секрет, но встретиться мы договорились на той самой лавочке, где я её впервые увидел – на лавочке у простого дощатого стола на сочинском пляже. Мы понимали, что после моего бегства теперь за ней будут присматривать и скорее всего, поставят телефоны на прослушку. По возможности я буду просто отправлять ей открытки с видами мест отправления на Главпочтамт в Москве до востребования, но на имя Катиной подруги, чтобы нас не расшифровали.
Пока же я потолкался в припортовых питейных и развлекательных заведениях в Буэнос-Айресе, но народу было мало – как всегда и везде основной наплыв посетителей идёт к вечеру и в ночь, но и среди дня попадались отдельные колоритные персонажи. Я прислушивался к разговорам и вот, в одном из кабачков меня заинтересовал спор двух негров насчёт неведомой мне Матильды, которая обреталась как раз в Монтевидео, а эти двое сцепились на тему кто из них пойдёт к ней сегодня на свидание. Похоже, это были какие-то контрабандисты, или, может, рыбаки с небольшой прибрежной посудины, шныряющей через пролив Ла-Плата между двумя столицами. Для справки: Буэнос-Айрес и Монтевидео расположены на южном и северном берегах соответственно широченного залива-эстуария рек Парана и Уругвай шириной в десятки километров.
Я сидел за соседним столиком и потягивал местное пойло, которое все тут называли ром. У этих двоих дело подходило к драке и я, чтобы разрулить ситуацию посоветовал им просто бросить жребий – кинуть монетку. Они оба мгновенно заткнулись и уставились на меня, затем, который поздоровее принялся меня обзывать нехорошими – на местном сленге - словами, которые я не все понимал, но что-то обидное насчёт грязной белой свиньи, которая суёт своё вонючий пятачок не в своё дело. Они были уже в изрядном подпитии и поэтому ничто им не препятствовало затеять ссору с любым подвернувшимся под их горячую руку человеком.
Здоровяк по имени Мигель подпрыгнул, продолжая изрыгать проклятия и угрозы, ко мне и замахнулся для всесокрушающего удара. Кулак просвистел мимо. Во-первых, потому что обладатель его был пьян, а во-вторых, я попросту чуть пригнулся и тут же нанёс ему свою коронную двоечку. Троечка не понадобилась. Мигель не упал, но пошатнулся и с удивлением посмотрел на меня. Его партнёр по любви к Матильде не проявил агрессивных намерений и не потому, что был «потрясён» силой и ловкостью белого незнакомца, а потому, что Мигель его осадил, повелительно двинув рукой – мол, стой, где стоишь!
Затем Мигель потрогал свою челюсть, пошевелил ею, и, видимо, оставшись доволен её состоянием вдруг улыбнулся во все свои 32 белых негритянских зуба и протянул мне руку: «Мигель» - он, наконец, представился. Я назвался Хуаном – это просто первое, что пришло тогда мне в голову – и с той поры я остался Хуаном на всё время своих приключений.
Парни затащил и меня за свой столик, и мы продолжили уже втроём. Выяснилось, что «это я удачно зашёл» - они оказались из команды небольшого буксирчика, шнырявшего в порту по заданиям диспетчера грузового порта, в свободное время наведывались через неширокий пролив в соседний Уругвай, где, то ли сигары были дешевле аргентинских, то ли выпивка дороже, короче понемногу контрабандили и имели небольшой гешефт с этих операций. Береговая охрана обеих стран смотрела сквозь пальцы на подобные шалости морячков и не потому, что была подкуплена (доходы от бизнеса не позволяли поддерживать ещё и полицию), а потому, что это была такая мелочь, ради которой и не стоило заводит моторы катеров охраны района и портов.
В разговоре я выразил желание попасть в Монтевидео, признавшись об отсутствии любых документов – тут парни посмотрел и на меня с особым уважением, думая, что я откуда-нибудь сбежал, хотя, так ведь оно и было…
Оплатив за ребят выпивку, что сильно добавило их ко мне уважения и респекта, мы отправились на их кораблик. Это оказался малопрезентабельный портовый буксир-трудяга, то есть как раз то, что надо. Парни представили меня капитану – пожилому креолу с непременной трубкой в зубах и в капитанской фуражке – как это и положено настоящему капитану. Они пошептались, чтобы я не слышал лишнего и после восклицаний типа «О,кей» и «Я-а, кье бьен» отвели меня в трюм, где среди кучи ящиков раскинули кровать-раскладушку и, бросив туда матрас, предложили прилечь – это моя койка. Объяснили, что с наступлением темноты они отправятся в Монтевидео, где и высадят меня вблизи грузового порта и покажут, как пройти до припортовых городских кварталов. С капитаном Мигель договорился и денег тот с меня не потребует.
В ящиках оказалось вино аргентинского производства, но мне и без вина хватило впечатлений, и я завалился спать.
В тревожные сны вмешались звуки беготни по палубе, крики команд и вибрация от прокрутки двигателя – мы отчаливали. Ко мне спустился Мигель и позвал в рубку, где он заменил капитана у штурвала, а тот присел в своё кресло рядом с неизменной трубкой во рту – как капитану и положено. На палубе суетились три матроса, внизу в машине, очевидно были ещё люди из команды. Меня посадили рядом с капитаном и я, как и он, тоже начал вглядываться в сгущающиеся вокруг сумерки.
Пароходик оказался не так прост, как показался при первом знакомстве – на столике перед капитаном на мониторе локатора светились отметки всех судов в заливе, тут же моргала разными лампочками рация или что-то в этом роде. При выходе из порта кораблик подал прощальный сигнал ревуном и через некоторое время капитан самолично отключил ходовые огни. Я было заволновался, но Мигель пояснил, что так надо, так у них принято, чтоб перед береговой охраной лишний раз не светиться. Но локатор работал исправно и капитан, глядя на экран, изредка подвал короткие команды Мигелю, а тот исправно крутил колесо штурвала в нужную сторону.
Берега залива – и аргентинская сторона, и уругвайская - светились огнями, наш кораблик шёл не быстро – узлов не более 15, а это значит, что до цели путешествия было 3-4 часа максимум. За кормой оставалось зарево мегаполиса Буэнос-Айрес, а перед носом вдали уже вставал «рассвет» Монтевидео.
Но до самого города (и порта) мы не дошли. После переговоров по рации из темноты и также без ходовых огней к нам причалил большой катер – это были партнёры «моей» команды по контрабандному бизнесу с уругвайской стороны. Я помог «своим» перегрузить ящики с вином на катер, а оттуда нам свалили мешки уж не знаю с чем. Бартер.
Капитан и Мигель переговорили несколько минут с хозяином катера (там было трое человек) и затем окликнули меня. Мигель пояснил, что я перехожу на катер их друзей, они доставят меня на некую пристань, а там отведут ночевать к одному из них. Наутро мне помогут добраться до негласной морской биржи, где вербуют матросов на вакантные места на уходящие в плаванье корабли. Мигель сказал передать хозяину ночлега 100 долларов за услуги и на этом всё. Дальше сам. Мы простились с ним, как неразлучные друзья, чуть ли не со слезами – уж не знаю почему; на прощанье Мигель сунул мне карточку со своим адресом и номером телефона – на всякий случай – «ты заходи, если что…». Пока мне везло, посмотрим, что будет дальше.
Бенитес – так звали нового знакомого – провёл меня через нагромождение морских контейнеров за пределы порта. Вскоре мы остановились у одной из лачуг, Бенитес открыл дверь, и мы вошли. Сам он здесь не жил, но в двух комнатках стояли топчаны для ночлега, была газовая плита с баллоном, в углу за дверцей – туалет и умывальник. Мини-ночлежка для своих, как я понял, для деловых людей из их приграничного бизнеса.
Наутро хозяин заявился довольно поздно, велел умываться-одеваться, дал хлебнуть кофе из своего термоса, снабдил небольшой булочкой на завтрак, и мы отправились на биржу – здесь же, неподалёку от порта. Бенитес называл это место «Матросская гавань» - площадка, где представители судовых компаний набирали себе в команду рядовых матросов, чтобы заполнить образовавшиеся вакансии. Как правило, это была неквалифицированная рабочая сила – палубные матросы для тяжёлых работ на один рейс.
Прощаясь, Бенитес позволил мне вернуться в его «гостевой дом» в случае неудачи. Но за 50 долларов.
Потолкавшись в разноплемённой толпе претендентов на морские прогулки, я понял, что именно мне здесь особо ничего не светило – я был в этой профессиональной среде чужой и не понимал, как себя вести и каков вообще порядок найма.
Но вот среди иноязычного многоголосия уши мои уловили знакомые с детства слова – русский разухабистый мат. В одном из человеческих сгустков что-то происходило – недаром здесь собралось десятка два-три бродяг, возбуждённо обсуждающих между собой нечто, происходящее внутри этой массы. Я протиснулся среди таких же любопытствующих, как и я к источнику мата в центре этого народного собрания.
На небольшом очищенном от зрителей островке асфальта бились на кулаках двое: один средних лет довольно прилично выглядевший метис (похоже, из местных) и второй - постарше - оборванец в драной тельняшке, сквозь прорехи в которой проглядывали многочисленные татуировки. Ругался как раз этот – после каждого своего промаха и удара соперника по его уже окровавленному лицу. Побеждал явно метис. Это не было спортивным состязанием со ставками у букмекеров, а очевидная драка по неизвестным мне причинам.
Носитель русского мата упал после очередного пропущенного удара и более предпочитал не подниматься. Его противник пнул поверженного ногой, но не сильно, а больше так – для порядка, мол, это я тебя отхерачил. Толпа, лишившись зрелища, начала расходиться. Проигравший неведомую мне битву начал подавать признаки жизни, одновременно изрыгая проклятия, и вот, наконец, попытался подняться с асфальта. Я подал ему руку – он не отказался и промямлил на английском что-то типа экскьюзми, но я его тут же перебил на русском: «Давай знакомится, Кирюха»!
Мужик несказанно обрадовался земляку в этой уругвайской дали, но отметил, что он не Кирюха, а Петюня. Ну, что ж, Петюня, так Петюня, хотя на вид ему давно перевалило за сорок…
Я подтвердил Петюне, что я русский, но просил называть меня Хуаном, так как моё настоящее имя совершенно не важно для него в этой ситуации, а я не хочу от него отвыкать – кто знает, сколько времени мне ещё предстоит быть этим Хуаном. Да и посторонние уши – какие только нам не попадутся, - пусть слышат только этот нейм.
Кратенько о судьбе Петюни и что именно его занесло в столицу республики Уругвай (наискосок от аргентинского Буэнос-Айреса). Он действительно был матросом украинского торгового флота (название судовладельца нам ничего не скажет, но вот порт приписки – пожалуйста: Одесса), после схода на берег, соскучившись по земле и всем её приятностям, завис как никогда сильно в портовых кабаках и борделях, да так, что родной пароход, загрузившись говяжьими тушами, был вынужден уйти без него. Команда и офицеры корабля напрасно трое суток искали Петюню во всех им известных притонах – Петюня нашёл новые.
Когда кончились деньги, Петюня пришёл было в себя и попытался вырваться из цепких рук проституток и кабатчиков, отпускавших ему в кредит выпивку и себя, но не тут-то было: у него изъяли все ценности (часы, телефон, остатки валюты – гривны не взяли, кровососы! – форменную одежду, что на нём была) и, главное, документы. На прощание его избили и выбросили за дверь.
Петюня, поняв, что его посудина уже ушла, сунулся было по привычке в наше посольство, но его вид был настолько непрезентабельный, что внешняя охрана из местной полиции его попросту не подпустила даже к посольскому забору. Однажды он попытался дождаться выезда кого-нибудь из посольских на машине в город, дождался, подбежал к машине, вопя на русском, что он гражданин России и требует встречи с послом (насчёт России Петюня приврал осознанно, так как не был уверен, к забору какого именно посольства он попал). Это была его ошибка – насчёт посла: с оборванцами не то что сам его превосходительство, но и его собачка не пожелала бы увидиться.
Так Петюня бомжевал по Монтевидео – вблизи порта - уже с месяц, вконец оборвался, оголодал, ночевал в картонных ящиках, побирался кто что даст и даже пытался подворовывать, на чём и был застигнут, когда неумело «подрезал лопатник» у того самого метиса. Дальше вы знаете.
Насчёт себя я перед Петюней особо не распространялся, а он сильно и не интересовался: беглый – так беглый, и точка! Ну, то есть я сбежал в Уругвай от аргентинской полиции и вот теперь, оставшись без документов, ищу дорогу домой. Вот так и встретились два беспаспортных одиночества, «связанных одной цепью».
Кое-какие деньжата у меня ещё оставались, на часть из них я перво-наперво накормил бывшего соотечественника (и себя), затем на ближайшей барахолке мы кое-как приодели героя притонов и балаганов, а напоследок вечером я отвёл его в ночлежку к Бенитосу и ещё раз заплатил хозяину за себя и за своего нового приятеля.
На бирже чувствовалось, что Петюня здесь свой. К нему подходили разные люди, здоровались, в том числе агенты-наниматели, которым Петюня указывал на меня и что-то горячо объяснял. Но пока всё мимо цели – без документов брать на борт судна никто не рисковал. Хозяева и капитаны опасались не мифических бунтов и грабежей, а банального контроля на выходе из порта и при заходе в порты. Таможня, ветеринаро-санитары, да и просто полиция могли заявиться не только в самом порту, но и при стоянке на внешнем рейде. Надежда была только на какие-то совершенно «левые» пароходы с загадочным маршрутом при бесшабашном руководстве. Друзьям (а мы теперь с Петюней, безусловно, друзья) были предложения от хантер-брокеров на корабли, идущие в горячие точки, но сильно туда не хотелось. Даже с обещанием приличной оплаты. Кстати, на «нормальные» маршруты нас, если бы и взяли, то только за кормёжку и так сказать, проживание – без денег. Но цель-то была не заработать (хотя бы не помешало), но попасть домой.
Петюня, приодевшись и приведя себя в более-менее божеский вид, попёрся в посольство, хотя я ему этого не советовал, зная эту кухню изнутри. Он по наивности надеялся с ходу попасть на приём к ответственному за мигрантов, ремигрантов, перемещённых лиц и т. п. чиновнику в посольстве, но всё, что ему удалось добиться – это записаться на две недели вперёд в очередь на рассмотрение его дела, даже не дела, а только на подачу заявления-челобитной. Поняв, что с парадного крыльца ему домой не попасть, Петюня вернулся к идее добраться до Одессы попутным пароходом, а там пусть компетентные органы думают, что с ним делать.
Деньги кончались – я ведь отдавал Бенитесу по 50 баксов за сутки, а ещё надо было что-то есть и проблема прощания с гостеприимным Монтевидео вставала с каждым днём всё острее.
На маршруте Монтевидео-Кейптаун
Наконец, нас вычислил один из брокеров-агентов по найму этой биржы труда и сделал предложение, от которого невозможно было отказаться: нам с Петюней пришлось завербоваться на один рейс палубными матросами на судно, идущее в Кейптаун. Даже обещали заплатить. Мы подписали контракт здесь же, в небольшой грязной конторе в порту – в графе документы был поставлен прочерк, - и агент отвёл нас на пристань, где нам пришлось спрыгнуть на один из пришвартованных здесь катеров. Сам наш корабль стоял на внешнем рейде, туда мы и отправились.
Когда я прочитал на ржавом борту «JEANETTE» («Жанетта»), я чуть было не свалился в грязную воду залива Ла-Плата. Помните популярную некогда фольклорную песенку «В Кейптаунском порту, с какао на борту, «Жанетта» уходила на Сидней…»? И теперь это всё происходило со мной. Мы с Петюней согласились на Кейптаун, так как выбора у нас больше не было – деньги вышли, жить было негде и есть было нечего. А там посмотрим: в «Кейптаунском порту, с какао на борту» – оттуда, может, рванём с оказией в Европу, а там до Питера или Одессы-мамы рукой подать.
Все три недели путешествия через Атлантику нам – слава богу! – не попались ни «ревущие сороковые», ни «неистовые пятидесятые». Ну, то есть широты эти никуда с карты не делись, просто океан в эти дни был ко мне милостив и не продемонстрировал свой крутой нрав в этих легендарных штормовых параллелях – чего я опасался больше всего. Судите сами: высадить меня с корабля за профнепригодность было некуда – кругом вода, уж как-нибудь несколько суток я переживу, несмотря на непривычную мне работу и своеобразные отношения в экипаже.
«Жанетта» была относительно небольшая посудина – тысячи на две тонн водоизмещения, на вид потрёпанная, но бойкая. Помещения и каюты выглядели более-менее сносно – порядок поддерживался. Разноплеменная команда насчитывала всего-то человек 15-20, капитан и старший помощник – европейцы, откуда именно – определить не смог, мой непосредственный начальник – боцман – был то ли араб, то ли еврей с Израиля – чёрт их разберёт! Меня записали как аргентинца по имени Хуан Родригес, а Петюню – натурально, как русского, он этого не скрывал, как я, а наоборот всячески афишировал. И однажды чуть не получил за это по морде от боцмана, чтоб не задирался.
Мы с Петюней, как люди без паспорта, занимались самой грязной работой: вечно перетаскивали какие-то мешки на верхней палубе, драили её забортной водой и даже смывали гальюны. В общем – что прикажут. Поселили нас в каюту к двум индусам, которые, совершенно не обращали на нас внимание: всё свободное от вахт время они не водили свои хороводы «хара, Рама, хара, Кришна», а резались в карты. Насчёт пропитания жаловаться не приходилось – хватало.
И вот конечная (как мы с Петюней думали) остановка – Кейптаун. Но «Жанетта», не заходя в порт, легла в дрейф в паре миль от берега. На судно через некоторое время примчались на катере портовые власти, но подробностей что и как увидеть не удалось – боцман загнал нас с Петюней (мы ж без документов) в трюм, чуть ли не в холодильник и велел затаиться и помалкивать.
Затем он нас выпустил – видимо, с властями всё «перетёрли» и они убрались. А ночью к нам пришвартовался небольшой пароходик и нам пришлось краном перетаскивать оттуда небольшие контейнеры к себе на палубу и частично в трюм. После погрузки, когда пароходик отчалил также незаметно, как и прибыл, капитан собрал всех свободных от вахт и объявил, что компания-хозяин судна получил выгодный контракт на срочную доставку груза в Кабинду (город-порт в Ангольском анклаве на территории Конго), откуда после разгрузки мы пойдём на Дакар (Сенегал), а из Дакара обратно в Буэнос-Айрес. Но там мы с Петюней уже были и обратно нас не тянуло.
С желающими будет произведён расчёт в Кабинде или в Дакаре – и капитан посмотрел в нашу сторону. Боцман позже разъяснил нам с Петюней персонально, что за рейс в Конго нам тоже заплатят и довольно прилично, тем более нам дадут некие сертификаты, подтверждающие, что мы служили некоторое время на корабле такой-то судоходной компании. Хоть какой-то документ. Мы можем сойти в порту Кабинды или же добраться до Дакара на этом же корабле, но уже в качестве пассажиров – нас будут кормить (типа, так и быть, нищеброды), но денег, естественно не дадут. Спасибо, хоть с нас не потребуют. Но далее в наших услугах не нуждаются.
Ну, и что ж, Конго, так Конго – поехали! - как сказал бы один наш великий соотечественник. Скатаемся и в Дакар, да ещё с превеликим удовольствием: Дакар – это уже почти Франция, там к кому-нибудь наймёмся – я-то уже бывалый мореман, хотя жёсткие шторма ещё не переживал – на что теперь и документик имеется. С сертификатом от компании меня теперь с руками оторвут, правда, на самую чёрную работу.
По прибытии на рейд Кабинды «Жанетта» стала на якоря чуть ли не в миле от берега – шельф вполне это позволял - места там мелкие. Сам город Кабинда был невелик – нас просветили на этот счёт соседи-индусы, которые оказались ветеранами этой посудины, на которой служили уже целый год. С «Жанеттой» они бывали здесь ранее и даже съезжали на берег, который их совершенно не впечатлил – дыра дырой, не то что сверкающий огнями офранцуженный Дакар. Мы с Петюней уведомили капитана, что пойдём с «Жанеттой» до Дакара, на что он пообещал выдать нам расчёт именно там. Мы поверили – а что делать: может, даст, а, может, и нет – профсоюза моряков за нами нету.
Но попасть в вожделенный Дакар нам было не суждено.
Контрабанда и сокровище
Почему-то опять к тёмной южной ночи к нам борт к борту стали две самоходные баржи и поступила команда выгружать на них доставленные «Жанеттой» довольно большие ящики – их было много и на палубе, и в трюме. Что хранилось в этих грубосколоченных из досок-горбыля контейнерах мы не знали – не наше дело, видно, какое-то оборудование для нефтедобычи (провинция Кабинда была богатым нефтеносным районом, чем и привлекла в своё время португальцев). Петюня, как бывалый докер, распоряжался одним из бортовых кранов-стрелой, а я такелажил вместе с другими матросами, то есть, подвязывал тросы, накидывал цепи и т.п.
Распоряжался всем, естественно, боцман (который то ли еврей, то ли араб), но его подгоняли - почему-то - два поднявшихся с барж вездесущих китайца, которые чувствовали себя в Африке, как у себя в Шанхае. На освещённом мостике мелькали тени капитана, старшего помощника и ещё каких-то людей, явно не с «Жанетты» - там разгорался ожесточённый спор, но о чём именно мы не могли слышать – мешали работающие лебёдки и стук дизелей в машине.
Снизу с барж в свете прожекторов подавали огромные мешки-бигбэки с чем-то одновременно твёрдым и рассыпчатым – минудобрения, как предположили наши коллеги по погрузке из команды. Пока мы суетились с грузом на капитанском мостике продолжалась ругань, дошедшая до потасовки – боцман побежал разнимать дерущихся. Вскоре оттуда выскочили оба китайца в совершенно возбуждённом состоянии, подбежали к борту и начали что-то кричать своим внизу. Погрузка прекратилась, а китайцы и несколько их рабочих – местных негров – убрались на баржи по штормтрапу. Мы перебросили им швартовые концы и баржи отчалили в темноту. Но на нашей палубе осталось с десяток не отгруженных контейнеров, а на баржах, насколько я понимаю, не отданные нам бигбэки. Выходит, часть сделки сорвалась, и стороны разошлись, крайне недовольные друг другом.
Но наше дело маленькое: отработал – получи, боцман отпустил нас в каюту, и мы ушли спать. Соседей-индусов ещё не было - эти ребята, в отличие от нас с Петюней, входили в команду на законных основаниях и должны были отрабатывать контракт.
Разбудили меня грохот якорных цепей, крики и топот на верхней палубе, непонятный рёв с небес, какая-то частая дробь по корпусу судна, в том числе прямо у нашего иллюминатора. Затем раздался взрыв и через некоторое время на палубу рухнуло что-то огромное, от чего корпус корабля заметно содрогнулся.
Мы с Петюней, наскоро одевшись, попытались выскочить из каюты, но не тут-то было – дверь перекосило от того удара по палубе. В иллюминатор били видны отражения на воде сполохов пламени – корабль горел, а про нас забыли… Мы долго пытались открыть дверь, но тщетно.
Пришлось эвакуироваться из каюты через иллюминатор (благо, толстяками мы не были), и, спрыгнув из иллюминатора, мы поплыли в сторону носа, чтобы затем обогнуть его и найти с другой стороны штормтрап, если, конечно, его не убрали. Иначе нам крышка! Наши вопли и крики о помощи ни к чему не привели – нас никто не слышал.
Штормтрап был на месте. На корабле работали генераторы, горели ходовые (вернее, стояночные) огни, палуба была освещена, вот только людей не было. Вернее, были, но не совсем живые, а попросту мёртвые. Пока мы спали здесь произошла какая-то трагедия – там и сям валялись в разных позах окровавленные трупы членов нашей команды и несколько неизвестных чёрных в камуфляже. Ближе к носу – на баке – догорала туша … вертолёта. Его согнутые лопасти в момент падения натворили дополнительной беды, скосив на прощание бегучий и стоячий такелаж и заодно смесив несколько человек в мясо. Хвостовой части не было – видимо, упала в море. Внутри мы смогли разглядеть три обгоревших трупа вертолётчиков и мне сильно не понравились остатки надписи на борту на португальском языке: «Береговая охрана». То есть, это был правительственный геликоптер и, если сюда нагрянут какие-то местные власти, то мы с Петюней окажемся главными злодеями.
То, что они непременно нагрянут, сомнений не было – «Жанетта» дрейфовала с поднятыми якорями по течению и ветру с ярким освещением, хотя береговых огней, или же портовых не наблюдалось – похоже, нас прилично отнесло от берега.
Дополнительно нас поразила картина на ходовом мостике, где мы обнаружили ещё несколько трупов, в том числе капитана и старшего помощника, у которого вообще было перерезано горло. Хаос в забрызганной кровью рубке свидетельствовал об отчаянной борьбе, о сути которой мы даже не догадывались.
Мы с Петюней облазили весь корабль в поисках выживших, но обнаружили только отсутствие спасательного моторного баркаса – кто-то на нём ушёл, так как ещё две спасательные шлюпки и плоты были на месте. Я вернулся на мостик осмотреть его повнимательней насчёт раций и панелей управления кораблём, в чём я совершенно не смыслил, но надо же было что-то делать! Петюня побежал осматривать что конкретно горит - может, удастся потушить огонь. Он-то, как бывалый мореход, как раз «шарил» во всех этих спасательных делах: оказалось, что после срочной службы в морской пехоте Петюня сразу устроился работать на суда Одесского морского пароходства и уже лет 20 бороздил моря и океаны простым матросом. Ну, ладно, не простым, а матросом 1-го класса. Как он говорил, его неоднократно повышали до боцмана, но мешали пьянки и загулы.
При беглом осмотре ходового мостика чисто внешне казалось, что аппаратура вся работает: по крайней мере моргали индикаторы, светились экраны, а по кругу локатора бегали отметки эхосигналов – было видно очертания берегов, несколько точек-судов, но как узнать расстояние до объектов я не понимал. Трупы были на месте.
Вдруг я услышал явственный человеческий вздох, звук шёл из-за штурманского столика с картами. Я наклонился за стол и увидел окровавленного, но ещё живого нашего боцмана, мистера Мо. Боцман был прострелен в нескольких местах, в руках он держал сумку-баул, которую судорожно прижимал к себе. Меня он сразу узнал и попытался что-то сказать, но я не разобрал. Из-под сумки тоже сочилась кровь, и я понял, что он ранен ещё и в живот. Сорвав со стены аптечку, я принялся было затыкать его раны ватными тампонами, но тщетно… Пришлось вколоть ему промедол – боцман терял сознание и, похоже, жизнь. Тут нужен был специалист не моего уровня.
Я попытался забрать у раненого мешавшую сумку, чтобы добраться до раны на животе, но боцман вцепился в неё ещё крепче, при этом он что-то пытался сказать. Я прислушался: он говорил, чтобы мы тушили огонь, иначе может рвануть – в контейнерах было оружие и боеприпасы. Так вот что мы тащили сюда из Кейптауна, а может и с самого Монтевидео – не зря все погрузки-выгрузки совершались по ночам. На мой вопрос, а что же, в таком случае, нам загружали здесь в бигбэках, боцман ответил, что это рудный концентрат лития – ценного редкоземельного металла. На вопрос, что за заваруха произошла на корабле и с кем, боцман прохрипел, что сперва налетел полицейский вертолёт, а следом за ним местные бандюки на катерах, они-то и сбили из гранатомёта полицейских, а затем залезли на палубу и начали крошить всех без разбору. Кто выжил из команды - они забрали с собой.
После этих слов на мостик заскочил весь в саже и копоти Петюня и начал было что-то рассказывать возбуждённым голосом, но я его оборвал: «Надо срочно тушить огонь, особенно в районе контейнеров – там боеприпасы – взлетим на воздух!». Больше я ему ничего не успел сказать из услышанного от боцмана, и мы побежали с Петюней к пожарным щитам и рукавам. Матрос первого класса Петюня был знаком с правилами борьбы за живучесть корабля и где что из потребного оборудования должно находится. Он мгновенно сориентировался среди дыма и копоти, размотал с моей помощью пожарные рукава и подключил насосы. Меня он поставил тушить в первую очередь загоревшиеся контейнеры, а сам метнулся к установке порошкового огнетушителя и принялся заливать уже тлевшее палубное электрооборудование.
Через некоторое время мы сбили пламя, потушив, в том числе, и частично загоревшийся вертолёт и вернулись на мостик к боцману. Мистер Мо, увы, за это время скончался. Я попытался сдвинуть с его груди этот злополучный баул, но покойник вцепился в него уже реально мёртвой хваткой – я еле смог разжать его окаменевшие пальцы. Раскрыв баул, мы с Петюней остолбенели – он был набит пачками американских долларов, в основном, в стодолларовых купюрах. Так вот с чем не мог расстаться боцман до своего последнего вздоха. Там, по прикидке, было миллиона на три, а то и больше. Я сунул руку вглубь, чтобы убедится в плотности насыпки пачек – действительно, ими был набит весь баул до дна, хотя там был ещё какой-то небольшой свёрток. Я ещё обшарил карманы капитана и помощника и полазил по столам и ящичкам. Результат: много бумажек аргентинских и уругвайских песо, южноафриканских рандов, а, главное американских долларов и даже евро в мелких купюрах. Пригодятся.
Ни я, ни – уверен – Петюня в тот момент не осознавали, что означали эти деньги для нашей дальнейшей судьбы. Да тогда это было и не важно – нужно было спасать, как говорят америкосы, свою задницу.
Ну, а я, как и всезнающий моряк Петюня не знал, как пользоваться рацией и вообще корабельными системами связи (кроме внутренней трансляции – это было просто, но уже не нужно – не для кого). То есть, подать в эфир сигналы бедствия типа SOS или May Day мы были не в состоянии. Максимум, на что был способен даже я – это отстреливать ракеты-фальшфейеры, но для этого надо было встретить какое-нибудь судно. На экране локатора появлялись отметки неких кораблей, но, зная пеленг на них относительно продольной оси «Жанетты» (он даётся в градусах на экране), определить дистанцию мы не умели, хотя, наверняка, это было очень просто. Также радар показывал береговую линию, но сколько до неё было миль тоже оставалось загадкой. Так что, как говорил классик: «Учите матчасть, ребята!».
Также мы были не в состоянии определить своё местоположение. На штурманском столе лежали морские карты, на верхней отображалась прокладка курса относительно предыдущей карты, но эта информация ничего не давала – мы и без того знали, где корабль находился в тот момент. Но нас за это время отнесли от берега течение и ветер и, скорее всего, мы были уже за пределами территориальных вод.
Светало, гасли звёзды. Я попытался напрячь память, чтобы извлечь из неё хоть какие-то познания в астрономии. Даже дети знают, что Полярная звезда указывает на север и все знают, как её отыскать относительно приметной на ночном небе Большой Медведицы, но это в Северном полушарии, а мы были в Южном. В голове пронеслись забытые сведения ещё из школьного курса, что в Южном полушарии надо искать созвездие Южный крест, но вот что дальше – где юг, а где север у этого креста – я вспомнить не мог.
Из ступора меня вывел Петюня, который просто тупо подошёл к установленному в рубке компасу и сразу определился где, что и как. Я не смог признаться ему, что на тот момент вообще забыл о существовании компасов.
Я, как представитель команды, избрал единогласно Петюню новым капитаном, а он меня назначил своим старшим помощником и боцманом в одном лице. На экспресс-совещании двух руководителей мы решили попытаться подключить к винтам работающую машину, ну, попросту, дать кораблю ход и держать курс на север, где по нашим прикидкам через сутки-двое хода средней скоростью мы должны упереться в южную оконечность Центральной Африки. Если раньше нас не подберёт какой-нибудь корабль. Хотя, последнее было не очень желательно: допустим, трупы мы уберём, возможно, даже остов сгоревшего вертолёта, возможно скинем в воду выпавшее из ящиков оружие, но как мы объясним любому подкатившему к нам интересанту что тут произошло на самом деле - о чём мы и сами мало что знали. Как бы там ни было, трупы налётчиков и наших убитых коллег мы постепенно перетащили в морозильную камеру.
Касательно денег мы решили на возможные вопросы о них отвечать уклончиво, по возможности их приватизировать, разделив в пропорции 50 на 50. Но это когда-нибудь, вдалёком «потом», если сможем выбраться отсюда и вообще выпутаться из создавшегося положения.
Спустившись в машинное отделение, мы обнаружили там полный порядок, за исключением трупов нашего моториста и чужака-негра в камуфляже. Оба дизеля работали, управление было выведено в рулевую рубку, то есть на ходовой мостик. По крайней мере – по словам Петюни – так должно быть устроено. И мы вернулись в рубку искать эти рычаги и кнопки.
После ряда рискованных экспериментов с тумблерами и верньерами капитану корабля Петюне и его помощнику (то есть, мне) удалось установить нужные комбинации положений выключателей гидромуфты и регулятора числа оборотов вала, и «Жанетта» послушно начала двигаться под нашим управлением. Кэп по имени Петюня лично стал за штурвал и, глядя на нимб гирокомпаса, потихоньку стал выводить курс на север. Его старший помощник в моём лице (он же по совместительству штурман) систематически поглядывая на экран локатора, пытался практически наугад прокладывать карандашом от руки курс корабля на лежавшей сверху морской карте. И так, пока эта карта не кончилась на своём верхнем срезе миль через 20. Надо было искать следующую – но где?
Начальную точку нашего отправления я определил чисто эмпирически, даже можно сказать с элементами волюнтаризма, прикинув примерную скорость и направление ветра, а также вектор и силу течения, обозначенные на карте. Получалось, что мы были за пределами 12-мильной зоны территориальных вод Анголы в лице её анклава Кабинды на территории Конго, а также и следующей страны на нашем пути на север - Габона. Ближайший к нам крупный город и порт был как раз столица Габона – Либревиль. Вот туда-то мы теперь и целили. Всего каких-то 500-600 морских миль и мы почти на свободе.
Петюня выставил средние обороты, и мы шли со скоростью 12-13 узлов, иначе говоря, до точки на траверзе Либревиля оставалось не более двух суток хода, а то и меньше. Если, конечно, раньше солярка не закончится или, если нас не остановит какая-нибудь новая банда (или старая).
Между четырёхчасовыми вахтами по управлению «Жанеттой» я пытался размышлять, что же произошло на её борту в ту кровавую, почти что Варфоломеевскую ночь (даже не в ту, а вообще-то в прошлую). Получилось вот что.
Повстанцы в восточном Конго (если точнее, то в ДРК – Демократической республике Конго, ибо по правую сторону от реки Конго есть просто страна Конго) зафрахтовали у хозяев «Жанетты» корабль для перевозки оружия то ли из Кейптауна, то ли вообще из Уругвая. Но оружие они получают в обмен на концентрат руды редкоземельного лития, месторождения которого и находятся как раз на территории, контролируемой повстанцами – на границе с Руандой. Руду получали вездесущие теперь в Африке китайцы, возможно, оружие было закуплено именно ими. Но!..
Во время перегрузки над «Жанеттой» появился ангольский вертолёт береговой охраны, просто заинтересовавшийся что тут за незарегистрированная возня в территориальных водах. Его сбили из гранатомёта повстанцы с баржи. Китайцам это сильно не понравилось, но это было бы полбеды: на сцене возникает третья сила в лице катеров с вооруженными местными бандитами из Кабинды, пронюхавшие про сделку и решившие поживиться за счёт обеих сторон. Они высаживаются на судне как раз в момент завершающей фазы переброски грузов с баржи повстанцев на «Жанетту» и с неё оружия на баржу, и начинается пальба всех по всем. И скорее всего, местные бандиты в этом споре вышли победителями за счёт внезапности, и им удалось захватить баржи с уже выгруженным на них оружием (оставив часть ящиков на борту «Жанетты»). После чего победители забрали выживших членов экипажа судна для целей последующего выкупа и пленных с барж и растворились в ночи. О мешке с деньгами они тогда не подозревали, а деньги эти – явно некая добавка от одной из сторон другой как бонус за недостачу или, наоборот, за сверхплановую поставку относительно контракта.
О случившемся на борту «Жанетты» теперь знают: власти Кабинды от погибших вертолётчиков, наверняка успевших сообщить о поражении вертолёта неизвестными, но без подробностей и тем более без сведений о деньгах; хозяева оружия – китайцы, тоже явно успевшие сообщить своим о нападении; хозяева руды – повстанцы из Конго, и теперь ещё некая «третья (или уже четвёртая) сила» из местных бандформирований.
Снизу с барж в свете прожекторов подавали огромные мешки-бигбэки с чем-то одновременно твёрдым и рассыпчатым – минудобрения, как предположили наши коллеги по погрузке из команды. Пока мы суетились с грузом на капитанском мостике продолжалась ругань, дошедшая до потасовки – боцман побежал разнимать дерущихся. Вскоре оттуда выскочили оба китайца в совершенно возбуждённом состоянии, подбежали к борту и начали что-то кричать своим внизу. Погрузка прекратилась, а китайцы и несколько их рабочих – местных негров – убрались на баржи по штормтрапу. Мы перебросили им швартовые концы и баржи отчалили в темноту. Но на нашей палубе осталось с десяток не отгруженных контейнеров, а на баржах, насколько я понимаю, не отданные нам бигбэки. Выходит, часть сделки сорвалась, и стороны разошлись, крайне недовольные друг другом.
Но наше дело маленькое: отработал – получи, боцман отпустил нас в каюту, и мы ушли спать. Соседей-индусов ещё не было - эти ребята, в отличие от нас с Петюней, входили в команду на законных основаниях и должны были отрабатывать контракт.
Разбудили меня грохот якорных цепей, крики и топот на верхней палубе, непонятный рёв с небес, какая-то частая дробь по корпусу судна, в том числе прямо у нашего иллюминатора. Затем раздался взрыв и через некоторое время на палубу рухнуло что-то огромное, от чего корпус корабля заметно содрогнулся.
Мы с Петюней, наскоро одевшись, попытались выскочить из каюты, но не тут-то было – дверь перекосило от того удара по палубе. В иллюминатор били видны отражения на воде сполохов пламени – корабль горел, а про нас забыли… Мы долго пытались открыть дверь, но тщетно.
Пришлось эвакуироваться из каюты через иллюминатор (благо, толстяками мы не были), и мы, спрыгнув из иллюминатора, поплыли в сторону носа, чтобы затем обогнуть его и найти с другой стороны штормтрап, если, конечно, его не убрали. Иначе нам крышка! Наши вопли и крики о помощи ни к чему не привели – нас никто не слышал.
Штормтрап был на месте. На корабле работали генераторы, горели ходовые (вернее, стояночные) огни, палуба была освещена, вот только людей не было. Вернее, были, но не совсем живые, а попросту мёртвые. Пока мы спали здесь произошла какая-то трагедия – там и сям валялись в разных позах окровавленные трупы членов нашей команды и несколько неизвестных чёрных в камуфляже. Ближе к носу – на баке – догорала туша … вертолёта. Его согнутые лопасти в момент падения натворили дополнительной беды, скосив на прощание бегучий и стоячий такелаж и заодно смесив несколько человек в мясо. Хвостовой части не было – видимо, упала в море. Внутри мы смогли разглядеть три обгоревших трупа вертолётчиков и мне сильно не понравились остатки надписи на борту на португальском языке: «Береговая охрана». То есть, это был правительственный геликоптер и, если сюда нагрянут какие-то местные власти, то мы с Петюней окажемся главными злодеями.
То, что они непременно нагрянут, сомнений не было – «Жанетта» дрейфовала с поднятыми якорями по течению и ветру с ярким освещением, хотя береговых огней, или же портовых не наблюдалось – похоже, нас прилично отнесло от берега.
Дополнительно нас поразила картина на ходовом мостике, где мы обнаружили ещё несколько трупов, в том числе капитана и старшего помощника, у которого вообще было перерезано горло. Хаос в забрызганной кровью рубке свидетельствовал об отчаянной борьбе, о сути которой мы даже не догадывались.
Мы с Петюней облазили весь корабль в поисках выживших, но обнаружили только отсутствие спасательного моторного баркаса – кто-то на нём ушёл, так как ещё две спасательные шлюпки и плоты были на месте. Я вернулся на мостик осмотреть его повнимательней насчёт раций и панелей управления кораблём, в чём я совершенно не смыслил, но надо же было что-то делать! Петюня побежал осматривать что конкретно горит - может, удастся потушить огонь. Он-то, как бывалый мореход, как раз «шарил» во всех этих спасательных делах: оказалось, что после срочной службы в морской пехоте Петюня сразу устроился работать на суда Одесского морского пароходства и уже лет 20 бороздил моря и океаны простым матросом. Ну, ладно, не простым, а матросом 1-го класса. Как он говорил, его неоднократно повышали до боцмана, но мешали пьянки и загулы.
При беглом осмотре ходового мостика чисто внешне казалось, что аппаратура вся работает: по крайней мере моргали индикаторы, светились экраны, а по кругу локатора бегали отметки эхосигналов – было видно очертания берегов, несколько точек-судов, но как узнать расстояние до объектов я не понимал. Трупы были на месте.
Вдруг я услышал явственный человеческий вздох, звук шёл из-за штурманского столика с картами. Я наклонился за стол и увидел окровавленного, но ещё живого нашего боцмана, мистера Мо. Боцман был прострелен в нескольких местах, в руках он держал сумку-баул, которую судорожно прижимал к себе. Меня он сразу узнал и попытался что-то сказать, но я не разобрал. Из-под сумки тоже сочилась кровь, и я понял, что он ранен ещё и в живот. Сорвав со стены аптечку, я принялся было затыкать его раны ватными тампонами, но тщетно… Пришлось вколоть ему промедол – боцман терял сознание и, похоже, жизнь. Тут нужен был специалист не моего уровня.
Я попытался забрать у раненого мешавшую сумку, чтобы добраться до раны на животе, но боцман вцепился в неё ещё крепче, при этом он что-то пытался сказать. Я прислушался: он говорил, чтобы мы тушили огонь, иначе может рвануть – в контейнерах было оружие и боеприпасы. Так вот что мы тащили сюда из Кейптауна, а может и с самого Монтевидео – не зря все погрузки-выгрузки совершались по ночам. На мой вопрос, а что же, в таком случае, нам загружали здесь в бигбэках, боцман ответил, что это рудный концентрат лития – ценного редкоземельного металла. На вопрос, что за заваруха произошла на корабле и с кем, боцман прохрипел, что сперва налетел полицейский вертолёт, а следом за ним местные бандюки на катерах, они-то и сбили из гранатомёта полицейских, а затем залезли на палубу и начали крошить всех без разбору. Кто выжил из команды - они забрали с собой.
После этих слов на мостик заскочил весь в саже и копоти Петюня и начал было что-то рассказывать возбуждённым голосом, но я его оборвал: «Надо срочно тушить огонь, особенно в районе контейнеров – там боеприпасы – взлетим на воздух!». Больше я ему ничего не успел сказать из услышанного от боцмана, и мы побежали с Петюней к пожарным щитам и рукавам. Матрос первого класса Петюня был знаком с правилами борьбы за живучесть корабля и где что из потребного оборудования должно находится. Он мгновенно сориентировался среди дыма и копоти, размотал с моей помощью пожарные рукава и подключил насосы. Меня он поставил тушить в первую очередь загоревшиеся контейнеры, а сам метнулся к установке порошкового огнетушителя и принялся заливать уже тлевшее палубное электрооборудование.
Через некоторое время мы сбили пламя, потушив, в том числе, и частично загоревшийся вертолёт и вернулись на мостик к боцману. Мистер Мо, увы, за это время скончался. Я попытался сдвинуть с его груди этот злополучный баул, но покойник вцепился в него уже реально мёртвой хваткой – я еле смог разжать его окаменевшие пальцы. Раскрыв баул, мы с Петюней остолбенели – он был набит пачками американских долларов, в основном, в стодолларовых купюрах. Так вот с чем не мог расстаться боцман до своего последнего вздоха. Там, по прикидке, было миллиона на два, два с половиной. Я сунул руку вглубь, чтобы убедится в плотности насыпки пачек – действительно, ими был набит весь баул до дна, хотя там был ещё какой-то небольшой свёрток. Я ещё обшарил карманы капитана и помощника и полазил по столам и ящичкам. Результат: много бумажек аргентинских и уругвайских песо, южноафриканских рандов, а, главное американских долларов и даже евро в мелких купюрах. Пригодятся.
Одни в океане
Ни я, ни – уверен – Петюня в тот момент не осознавали, что означали эти деньги для нашей дальнейшей судьбы. Да тогда это было и не важно – нужно было спасать, как говорят америкосы, свою задницу.
Ну, а я, как и всезнающий моряк Петюня не знал, как пользоваться рацией и вообще корабельными системами связи (кроме внутренней трансляции – это было просто, но уже не нужно – не для кого). То есть, подать в эфир сигналы бедствия типа SOS или May Day мы были не в состоянии. Максимум, на что был способен даже я – это отстреливать ракеты-фальшфейеры, но для этого надо было встретить какое-нибудь судно. На экране локатора появлялись отметки неких кораблей, но, зная пеленг на них относительно продольной оси «Жанетты» (он даётся в градусах на экране), определить дистанцию мы не умели, хотя, наверняка, это было очень просто. Также радар показывал береговую линию, но сколько до неё было миль тоже оставалось загадкой. Так что, как говорил классик: «Учите матчасть, ребята!».
Также мы были не в состоянии определить своё местоположение. На штурманском столе лежали морские карты, на верхней отображалась прокладка курса относительно предыдущей карты, но эта информация ничего не давала – мы и без того знали, где корабль находился в тот момент. Но нас за это время отнесли от берега течение и ветер и, скорее всего, мы были уже за пределами территориальных вод.
Светало, гасли звёзды. Я попытался напрячь память, чтобы извлечь из неё хоть какие-то познания в астрономии. Даже дети знают, что Полярная звезда указывает на север и все знают, как её отыскать относительно приметной на ночном небе Большой Медведицы, но это в Северном полушарии, а мы были в Южном. В голове пронеслись забытые сведения ещё из школьного курса, что в Южном полушарии надо искать созвездие Южный крест, но вот что дальше – где юг, а где север у этого креста – я вспомнить не мог.
Из ступора меня вывел Петюня, который просто тупо подошёл к установленному в рубке компасу и сразу определился где что и как. Я не смог признаться ему, что на тот момент вообще забыл о существовании компасов.
Я, как представитель команды, избрал единогласно Петюню новым капитаном, а он меня назначил своим старшим помощником и боцманом в одном лице. На экспресс-совещании двух руководителей мы решили попытаться подключить к винтам работающую машину, ну, попросту, дать кораблю ход и держать курс на север, где по нашим прикидкам через сутки-двое хода средней скоростью мы должны упереться в южную оконечность Центральной Африки. Если раньше нас не подберёт какой-нибудь корабль. Хотя, последнее было не очень желательно: допустим, трупы мы уберём, возможно, даже остов сгоревшего вертолёта, возможно скинем в воду выпавшее из ящиков оружие, но как мы объясним любому подкатившему к нам интересанту что тут произошло на самом деле - о чём мы и сами мало что знали. Как бы там ни было, трупы налётчиков и наших убитых коллег мы постепенно перетащили в морозильную камеру.
Касательно денег мы решили на возможные вопросы о них отвечать уклончиво, по возможности их приватизировать, разделив в пропорции 50 на 50. Но это когда-нибудь, в далёком «потом», если сможем выбраться отсюда и вообще выпутаться из создавшегося положения.
Спустившись в машинное отделение, мы обнаружили там полный порядок, за исключением трупов нашего моториста и чужака-негра в камуфляже. Оба дизеля работали, управление было выведено в рулевую рубку, то есть на ходовой мостик. По крайней мере – по словам Петюни – так должно быть устроено. И мы вернулись в рубку искать эти рычаги и кнопки.
После ряда рискованных экспериментов с тумблерами и верньерами капитану корабля Петюне и его помощнику (то есть, мне) удалось установить нужные комбинации положений выключателей гидромуфты и регулятора числа оборотов вала, и «Жанетта» послушно начала двигаться под нашим управлением. Кэп по имени Петюня лично стал за штурвал и, глядя на нимб гирокомпаса, потихоньку стал выводить курс на север. Его старший помощник в моём лице (он же по совместительству штурман) систематически поглядывая на экран локатора, пытался практически наугад прокладывать карандашом от руки курс корабля на лежавшей сверху морской карте. И так, пока эта карта не кончилась на своём верхнем срезе миль через 20. Надо было искать следующую – но где?
Начальную точку нашего отправления я определил чисто эмпирически, даже можно сказать с элементами волюнтаризма, прикинув примерную скорость и направление ветра, а также вектор и силу течения, обозначенные на карте. Получалось, что мы были за пределами 12-мильной зоны территориальных вод Анголы в лице её анклава Кабинды на территории Конго, а также и следующей страны на нашем пути на север - Габона. Ближайший к нам крупный город и порт был как раз столица Габона – Либревиль. Вот туда-то мы теперь и целили. Всего каких-то 500-600 морских миль и мы почти на свободе.
Петюня выставил средние обороты, и мы шли со скоростью 12-13 узлов, иначе говоря, до точки на траверзе Либревиля оставалось не более двух суток хода, а то и меньше. Если, конечно, раньше солярка не закончится или, если нас не остановит какая-нибудь новая банда (или старая).
Между четырёхчасовыми вахтами по управлению «Жанеттой» я пытался размышлять, что же произошло на её борту в ту кровавую, почти что Варфоломеевскую ночь (даже не в ту, а вообще-то в прошлую). Получилось вот что.
Повстанцы в восточном Конго (если точнее, то в ДРК – Демократической республике Конго, ибо по правую сторону от реки Конго есть просто страна Конго) зафрахтовали у хозяев «Жанетты» корабль для перевозки оружия то ли из Кейптауна, то ли вообще из Уругвая. Но оружие они получают в обмен на концентрат руды редкоземельного лития, месторождения которого и находятся как раз на территории, контролируемой повстанцами – на границе с Руандой. Руду получали вездесущие теперь в Африке китайцы, возможно, оружие было закуплено именно ими. Но!..
Во время перегрузки над «Жанеттой» появился ангольский вертолёт береговой охраны, просто заинтересовавшийся что тут за незарегистрированная возня в территориальных водах. Его сбили из гранатомёта повстанцы с баржи. Китайцам это сильно не понравилось, но это было бы полбеды: на сцене возникает третья сила в лице катеров с вооруженными местными бандитами из Кабинды, пронюхавшие про сделку и решившие поживиться за счёт обеих сторон. Они высаживаются на судне как раз в момент завершающей фазы переброски грузов с баржи повстанцев на «Жанетту» и с неё оружия на баржу, и начинается пальба всех по всем. И скорее всего, местные бандиты в этом споре вышли победителями за счёт внезапности, и им удалось захватить баржи с уже выгруженным на них оружием (оставив часть ящиков на борту «Жанетты»). После чего победители забрали выживших членов экипажа судна для целей последующего выкупа и пленных с барж и растворились в ночи. О мешке с деньгами они тогда не подозревали, а деньги эти – явно некая добавка от одной из сторон другой как бонус за недостачу или, наоборот, за сверхплановую поставку относительно контракта.
О случившемся на борту «Жанетты» теперь знают: власти Кабинды от погибших вертолётчиков, наверняка успевших сообщить о поражении вертолёта неизвестными, но без подробностей и тем более без сведений о деньгах; хозяева оружия – китайцы, в свою очередь также явно успевшие сообщить своим о нападении; хозяева руды – повстанцы из Конго, тоже наверняка успевшие донести своим о случившемся; местные бандиты, вышедшие победителями в этой схватке. Теперь и они от пленных знают о мешке с деньгами и тоже присоединятся к остальным конкурентам в поисках «Жанетты». Вот только на наше с Петюней счастье никто из них не догадывался о нашем существовании и что корабль следует – а вот куда точно - мы и сами не знаем, но на первых порах хотелось бы в Либревиль – под управлением двух корсаров из России в поисках добычи – набитых золотом испанских галеонов (это шутка).
О своей Катюхе я ни на минуту не забывал – вру, конечно, забывал, ибо в этой суматохе бывало совсем не до неё, но вот теперь вспомнил и начал думать, как бы ей сообщить о себе. Телефоны-смартфоны у нас были – трофейные, они попросту валялись на палубе или в карманах убитых, в том числе у капитана и старпома (у настоящего капитана), но связи не было.
Если один из нас стоял за штурвалом, то второй был рядом, здесь же в рубке, на раскладушке, если спал, или занимался в свободное время поисками полезных нам вещей и гаджетов. Петюня, как бывший морпех, осмотрел содержимое ящиков с оружием и доложил на совещании командования корабля, что в обгоревших контейнерах он обнаружил миномёты калибра 80 или 85 мм с минами в упаковках-ящичках по три штуки в каждом, но, разумеется, в транспортном положении: противооткатная плита отдельно, сама труба и прицелы тоже отдельно. Стрелкового оружия он не нашёл, но были автоматические гранатомёты АГС и тоже в транспортном виде с треногой-подставкой отдельно от самого ствола, к ним запас выстрелов как отдельно в коробках, так и в барабанах-магазинах для автоматической стрельбы. Присутствовал также приличный запас – штук 20-30 - одноразовых гранатомётов, из чего и сбили вертолёт. Оружие не российского производства, но принцип действия был известен. Ну, корсары теперь были вооружены и очень опасны.
В рулевой рубке практически вся аппаратура была включена, вот только мы в ней особо не разбирались. В самом начале движения из рации на приём доносились нечленораздельные вопли, забиваемые помехами, но я понял, что хозяева корабля пытались вызвать «Жанетту» на связь. Чтобы не забивать им и себе голову совершенно фантастическими новостями, я эту рацию выключил.
Тем временем бывалый моряк Петюня разыскал на капитанском столике телефонную трубку, подключенную к увесистой, мигающей светодиодами, коробке и заявил, что это спутниковый телефон. Да, ладно! Там же нашёлся свод сигналов и коды для выхода на связь. Я по понятным причинам позвонить никому не мог: во-первых, Катюха могла быть (и наверняка) на прослушке, а телефоны родителей и знакомых я тупо не помнил – там же в каждом по 10 цифр! Но зато Петюня набрал номер своего домашнего телефона в Одессе и – о, чудо! – оттуда раздался сигнал вызова. Петюня надеялся услышать своего сына, но тот разумеется, где-то и с кем-то шлялся: а что вы хотите – пацану всего-то 18 лет - со слов его отца, - и он имеет полное право блудить ночью по Одессе со своими спутницами.
К стыду своему Петюня тоже не знал и не помнил номера мобилы своего сыночка – вся надежда была на городской телефон. И вот, всё же, где-то с третьей попытки сынок отозвался и был несказанно рад реинкарнации родного отца хотя бы и в телефонной трубке. Петюня-то ведь тоже числился пропавшим без вести – это после того, когда его не дождались на родном пароходе. Его даже объявляли в розыск через местную полицию, но не нашли. Чиновник в консульском отделе, в своё время выгнавший Петюню из приёмной по причине его затрапезного вида и смрадного дыхания, разумеется, в этом не признался. Вот так Петюня исчез из мира живых. Он попросил сына никому не трепаться о его воскрешении, а, главное, отправить от меня весточку Катюхе – открытку в Москву до востребования на имя Катиной подруги с коротким текстом: «Еду домой, скоро буду. Люблю, целую.». И подпись: «Принц». Принц – это я и есть, так меня иногда Катюха обзывала. Петюня, разумеется просил сына никому не сообщать о его звонке, в том числе маме – бывшей Петюниной жене, - и особенно бабушке. После этих звонков у меня зародилось нехорошее предчувствие: а не могут ли нас запеленговать хозяева «Жанетты» по этому выходу в эфир?
Прошел день и миновала ночь, до вожделённого Либревиля оставалось всего ничего, но… Всё более грозно перед двумя корсарами вставал вопрос: а что же дальше? Нам нужно было высадиться на берегу и пройти в город категорически незамеченными никем! Запасы дизельного топлива на «Жанетте» были не безграничны и подходили к концу. Конечно, имея мешок с долларами, нас бы заправили на любой пристани, где есть соответствующее оборудование и топливо, но вот только светиться нам было нельзя. Мы с Петюней не могли, как в той песне, «Ворваться на «Жанетте» в порт», и не только ворваться, но просто войти в территориальные воды: мы были никто и звать нас было никак.
Вся погранично-таможенная рать страны немедленно накинулась бы на незарегистрированный на визит в порт корабль, хотя бы даже стоящий не в порту, а на рейде, на якорях, или в дрейфе. И не от служебного рвения, а попросту из-за возможности поживиться, оформив задним числом проход в порт, но за приличные бабки. Это Африка, сынок, тут всё продаётся и всё покупается. Но не в нашем случае – он был слишком экстравагантен даже для прожжённых портовых и полицейских чиновников Либревиля.
Сражение с пиратами Кабинды
Тот звонок Петюни сыну оказался реально первым звоночком (как я и предчувствовал) в череде наших бед. Утром, когда капитан Петюня стоял на рулевой вахте, а я, наконец, занялся вполне подходящим делом для интеллигентного человека – деньги пересчитывал – на нас напали. Я ещё не успел добраться до таинственного мешочка на дне баула, как вдруг…
С мостика я услышал вопль Петюни: «Ванька, Ванька!» - это он так перевёл на русский мой псевдоним «Хуан». Я давно рассказал Петюне свою историю и как меня зовут на самом деле – я от него ничего не скрывал, - но он упрямо и по привычке назвал меня Ванькой.
Я оторвался от своего приятного занятия и выскочил на бак (площадка на носу судна), куда мне указывал с мостика Петюня. На нас мчались два катера с вооруженными людьми, один из которых – видимо, предводитель, стоя на носу катера, пытался нам что-то кричать в мегафон, но его не было слышно. Чуть позже я разобрал, что он требует остановить «Жанетту» и спустить им трап, иначе они все равно поднимутся на борт и прикончат нас.
Нас нашли, кто именно – уже и не важно, но от этой встречи ничего хорошего ожидать не приходилось. Уже потом до меня дошло, что помимо звонка по спутнику мы шли в открытую, не выключая никаких навигационных приборов, даже тех, в которых ничего не смыслили, а они наверняка «фонили» во всех диапазонах и нас вот так запеленговали.
Пока я был в панике и прострации Петюня – не зря он был капитан – распаковал ящики с оружием и достал оттуда гранатомёты (разовые, уже заряженные, типа нашей «Мухи») и автоматический гранатомёт (типа АГС), к которому приладил барабан с гранатами. Всё оружие было китайского производства, но бывший морпех Петюня, оказывается, умел весьма ловко с ним управляться.
Я по-прежнему метался в панике вдоль борта, к которому подрулил катер с предводителем бандитов, другой катер заезжал с противоположной стороны. Как только подошёл Петюня, вооружённый до зубов, как Рэмбо, эти сволочи принялись палить в нас из автоматов и даже с пулемёта. Пули защёлкали по борту и по надстройкам на палубе, я услышал, как ойкнул Петюня, стоявший чуть левее и позади меня – но нет, его не задело, но пуля сбила с его головы шикарную капитанскую фуражку, всю в позолоте и в орнаментах с якорями. Я думаю, это был предмет особой гордости покойного капитана и зависти капитанов всех кораблей в южных морях.
«Ах, так!» - взревел Петюня, и, прицелившись, всадил гранату от «Мухи» под борт катера с предводителем. Те опешили, но стрелять не перестали и вот, под непрерывным вражеским огнём Петюня прицелился ещё раз (не забывайте, что качало и нас и, особенно, мишень-катер) и всадил-таки гранату в борт этим уродам. После взрыва мы увидели, как с катера попадали в воду какие-то людишки, а сам катер с оторванной кормой начал погружаться. Понятное дело, что мегафон тоже заткнулся и нас перестали призывать к сдаче.
Пираты с другого катера не видели, что произошло с их подельниками, только слышали взрыв – они по-прежнему подгребали к нашем борту, один уже размахивал тросом с крючьями-кошкой, чтобы зацепится за наш борт.
Петюня переключил своё внимание на них. Он поднял АГС и принялся палить гранатами вдоль вражеской посудины. Теперь уже я, притащив с мостика наш мегафон, начал кричать этим людоедам в камуфляже на французском (Габон, возле берегов которого всё это происходило, был бывшей французской колонией, поэтому французский там был в чести), чтобы они побросали оружие в воду, иначе мы их подорвём. Для полной убедительности Петюня всадил одну гранатку (это небольшие снарядики калибром 35-40 мм) под планширь катера (верхняя часть борта) и там образовалась солидная дыра. Всё это время с другого борта «Жанетты» барахтались в воде выжившие пираты с другого катера.
У меня зародилась некая пока смутная мысль и я посоветовал Петюне оставить на борту катера одного только моториста (ну, негра, который сидел у двигателя) и чтобы остальные прыгнули за борт вслед за оружием. Наш капитан, а теперь ещё и командующий флотом ответил в том плане, что чёрт с ним, поступай, как знаешь. Я скомандовал экипажу катера покинуть своё судно путём прыжка в воду, иначе всех их ждёт расстрел, «а вас, моторист, я попрошу остаться». Четверо бандитов спрыгнули в воду, но пятый – моторист – остался: смышлёный, значит, раз угадал, что ему дядя с гранатомётом неразборчиво сказал на малознакомом языке.
Затем я начал кричать на французском этому малому, чтобы он подрулил к борту в указанном нами месте – моторист подчинился и подвёл свой катер под тали и «выстрел» (подобие крана), оставшиеся нависать с борта после угона неизвестными бандюками нашего (уже «нашего»!) баркаса. Туда к носу в катер на штормтрапе спустился Петюня, велев мне держать моториста - на всякий случай - на прицеле АГС и взявши с собой пару ракетниц для стрельбы из них в упор в случае сопротивления. Но перепуганный моторист не сопротивлялся и только всячески стремился помочь Петюне зацепить концы талей за рымы-кольца в корпусе катера для подъёма его на борт «Жанетты».
Я поднял катер лебёдкой. Пленного негра мы заперли в форпик (помещение в носу корабля со всяким боцманско-шкиперским хозяйством), предварительно его обыскав – был изъят довольно внушительный нож. При обшаривании катера в его небольшой каюте на носу был найден заряженный пистолет системы Люгер он же Парабеллум. Отчаянно барахтавшимся в воде нашим противникам мы по законам морской войны и согласно Женевской конвенции обращению с военнопленными сбросили надувной 10-местный плот. Контейнер с плотом при ударе о воду раскрылся и автоматически надулся от специального баллона. Там были запас воды, галеты, глюкоза, вёсла и даже удочка для рыбалки. Так что, за день они вполне могли догрести до берега.
Понятно, что координаты «Жанетты» были теперь известны всем заинтересованным сторонам и нам нужно было сматываться с места морской битвы как можно скорее и подальше. Пленный моторист показал, путаясь во французских и английских словах, но, в основном, на своём родном туземном диалекте, что их предводитель – масса Том - собрал своих парней для охоты за брошенным судном, где должно быть оружие и всё такое прочее – на корабле всегда найдётся чем поживиться. Он согласился – у него семья, её надо кормить. Звали его, между прочим, Жан-Пьер Нкрума. Это было смешно: мы оказались тёзками, ведь я по легенде Хуан-Иван, а значит по-французски Жан, а Петюня – Пьер.
Капитан Петюня поставил регулятор оборотов на максимум и «Жанетта» рванула как из-под себя – узлов под 20 – больше она не умела. Нам предстояло через пару часов, скрывшись в морской дали, покинуть гостеприимное судно и далее пробираться я к незнакомому и враждебному берегу на трофейном катере. Оттого я и решил взять с нами в качестве проводника пленного моториста, который наверняка знал где поблизости от Либревиля можно было бы пристать к берегу как можно незаметнее. К тому же нам требовалась хоть какая-нибудь пристань или пирс для швартовки, чтоб не разбиться о незнакомые нам камни на прибрежных пляжах (если они были). Понятно, что в порт нам соваться нельзя, а так, с краюшку, с помощью проводника можно.
Точно определяться в открытом море по каким-то приборам и сигналам радаров (в смысле, фиксировать своё местоположение) никто из нас не умел, поэтому приходилось верить только моим сугубо эмпирическим опытам с морской картой, показаниям лага (скорости судна), компаса и хронометра. Я пытался как мог фиксировать все изменения курса, чтобы выстроить хоть какое-то подобие траектории «Жанетты» по водной поверхности и вот, в определённый момент – примерно через сутки после того, как мы с Петюней отправились в одиночное плавание, я, как главный (и единственный) штурман объявил, что мы должны теперь находиться примерно на траверсе Либревиля и милях в 20 от берега, то есть, в нейтральных водах.
Настал момент прощания с «Жанеттой», тем более, что запасы солярки подходили к концу.
Деньги мы с Петюней разделили поровну, не считая – по пачкам, примерно – и распихали их по своим рюкзакам. Да, а в мешочке на дне баула – вот ведь «нечаянная радость»! – оказалась внушительная горсть необработанных алмазов. Ещё на несколько миллионов. Дело в том, что провинция Кабинда была и остаётся одним из мировых центров добычи алмазов – это продолжение всё той же сети южноафриканских месторождений-кимберлитовых трубок. Красота! Оставалось только выбраться в цивилизованное место и найти мою Катюху. Кулёк с алмазами приятно грел душу мне и Петюне, естественно, тоже, хотя, похоже, он ещё не вполне осознал, что стал миллионером.
Мы побросали в трофейный катер дополнительно к имевшимся на борту запасам ещё воды, консервов, галет, кое-что из снаряжения – бинокль, ещё компас, обязательно «Люгер»; Петюня прихватил – на всякий случай - парочку гранатомётов и свой любимый АГС с двумя запасными барабанами с гранатами, ракетницы и так, по мелочи – кто знает, сколько нам ещё предстоит болтаться в океане.
Привели пленного моториста Жана-Пьера Нкруму и усадили его за рабочее место у двигателя. Затем в катер влез и я, а Петюня спустил нас на воду, перебравшись затем к нам на штормтрапе. Прощай, гостеприимная «Жанетта»! Тебя, безусловно, найдут и подберут, как блудное дитя и, скорее всего, это будут владельцы судна, они же торговцы оружием. То-то удивятся ребята, обнаружив на борту помимо обгоревших контейнеров с оружием и рудой ещё и трупы в морозильной камере.
Мы держали курс на восток по компасу и на скорости под 50 км в час уже минут через сорок такой гонки в бинокль обнаружился берег – до него было ещё километров двадцать, а значит, что мы уже вошли в территориальные воды Габона. Ну, да, я ошибся в счислении по крайней мере миль на 15-20 по широте, интересно, что будет по меридиану – зависит от того, к какой точке берега мы выйдем.
Нкрума сбавил ход до половины, береговая линия постепенно приближалась, поблизости особо никого не было, разве что несколько рыбацких судёнышек в паре километров от нас. Нкрума постоянно что-то говорил, но я не прислушивался и так, пока он не начал фамильярно меня - массу Жана – трясти за рукав. С его слов оказалось, что мы находились севернее города, а не южнее, как я самонадеянно предполагал согласно своим прикидкам курса и местоположения «Жанетты». Нкруме было велено рулить в сторону Либревиля, чтобы мы могли высадиться на берег где-нибудь поблизости от города.
Из Габона в Нигерию через Камерун
Ещё через некоторое время наш моторист подвёл катер к неприметному строению среди прибрежных скал – это оказалась небольшая деревянная пристань, на небольшом пляжике дальше на берегу лежало несколько лодок-баркасов. Людей видно не было. Было время прилива и особого прибоя не наблюдалось. Нкрума подвёл катер к сваям, на которых держался настил из досок. Невдалеке в воду уходила деревянная лестница, к ней мы руками и подтянули наше судно.
Всё необходимое имущество мы постепенно вытащили на пирс, Нкруму тоже. Катер остался привязанным к сваям - кому надо потом найдут. Взяв самое необходимое, особенно наши бесценные рюкзаки, мы под водительством моториста отправились к прибрежному шоссе, которое, по словам Нкрумы, должно быть где-то здесь неподалёку. Оружие, за исключением Люгера, пришлось выбросить – к счастью, не пригодилось. Люгер Петюня оставил специально для Нкрумы, чтобы тот постоянно помнил о его наличии и не вздумал брыкаться.
Взобравшись на пригорок, мы действительно увидели неподалёку ленту шоссе, по которому шло довольно оживлённое движение – всё-таки, сказывалась близость столицы страны.
Двое белых с рюкзаками за плечами и один негр в камуфляже вышли на дорогу, по которой неслись мопеды-мотоциклы, перегруженные и украшенные всяким хламом грузовики, облепленные гогочущими пассажирами, ржавые, но все во флажках и ленточках автобусики, а кроме того повозки и просто одиночные ослики с поклажей. Наше появление не вызвало никакого любопытства у путешествующих, разве что куры в клетках, установленные в несколько рядов над бортами грузовиков, принимались кудахтать более оживлённо.
Моторист Нкрума принялся тормозить попутный транспорт. Он не пытался бежать в придорожные кусты, памятуя не только о Люгере в кармане Петюни, но о моём обещании дать ему денег, как только он нас сопроводит до морского порта в Либревиле.
Многие и без того перегруженные автоклячи разного рода притормаживали возле нас, завидев двух белых – потенциально щедрых – пассажиров, но сообразительный Нкрума им отказывал. В его понятиях наш статус победителей целой банды был неизмеримо выше предлагаемого уровня услуг. Наконец, мы поместились в некоем странном автобусе, в котором было отгорожено несколько кресел в передней части – где мы и разместились, - а задняя часть являла собой подобие походного алтаря с иконами, столом-жертвенником, или дароносицей со свечами, вокруг которого распивали какое-то винцо из богатых золочёных чаш весёлые негры-кюре в полном церковном облачении. Они, впрочем, ни в коей мере не отвлеклись от своего занятия при нашем появлении, только один из них изобразил рукой в нашу сторону нечто вроде благословления.
Вскоре мы въехали в город. Я сказал Нкруме, чтобы тот договорился с шофёром довезти нас до порта – мы заплатим. Негры-кюре были слишком сосредоточены на своём занятии и даже не поняли, что их походная церковь сделала незапланированный крюк по городу.
У порта мы вышли. Я дал Нкруме долларов 50 – тот был счастлив (шофёр был рад и десятке – это для них большие деньги). Здесь мы расстались с нашим пленным мотористом Жаном-Пьером, тот клялся всеми христианскими святыми и заодно духами своего племени, что никому не расскажет где мы сошли с автобуса – но на то у нас и был особый расчёт. Безусловно, Нкрума немедленно помчится докладывать своим хозяевам что с ним произошло и во всех подробностях, и что мы вышли именно в районе морского порта. Этого растяпу подельники вполне могут и грохнуть, но это уже не наше дело, - главное, он расскажет своим, что мы именно в порту. А мы туда не пойдём! План изначально был другим. Нам нужен был аэропорт.
Перед высадкой с «Жанетты» я выдрал из капитанской лоции (книга с описанием прибрежных вод – течений, ветров, глубин, отмелей и рифов, - а также портовых городов с фарватерами, основными достопримечательностями, а, главное, аэропортами) несколько страниц с видами западного побережья Африки, где, в том числе, были расписаны красоты столицы Габона и отмечен международный аэропорт.
Между прочим, ещё по дороге в Либревиль в автобусе с весёлыми служителями церкви я видел указатель «Аэропорт» (Петюня тоже), но мы не подали виду и не потребовали остановки - нам нужно было, чтобы моторист Нкрума сообщил своим только о нашем интересе к морскому порту и пусть нас ищут именно там. До вечера, а ещё и всю ночь: порт огромный с пассажирскими и грузовыми терминалами – мы вполне могли улизнуть на каком-нибудь пароходе (бандиты не знали об отсутствии у нас любого вида документов), или притаиться средь портовых сооружений.
Мы с Петюней прошли пару кварталов по центральной авеню Либревиля от порта к его главной площади, где остановили такси и поехали в аэропорт. Внимания на нас никто не обращал – город было вполне европеизированный, белых полно, а также индусов, китайцев и всех прочих представителей рода человеческого. В Африке я бывал только в Могадишо – это просто грязная дыра, раздираемая в клочья противоборствующими в гражданской войне группировками, - а тут вполне себе европейский город, надписи и реклама на французском и английском языках, стеклянные витрины, бутики, кафе и маркеты – у нас в России не каждый губернский центр может похвастаться такой чистотой и оригинальностью архитектурных форм – от колониального стиля к модерну. «Люгер» пришлось выбросить в ближайшую урну – нам и без него-то нельзя было нарываться на полицию, а уж с Люгером нам бы всё – кирдык!
По дороге нам попалась местная почта, и я не отказал себе в удовольствии отправить на родину открытку - ну, в Москву-матушку, до востребования на имя подруги моей Катюхи с текстом: «Грузите апельсины бочками. Братья Карамазовы». Я был в хорошем настроении и не мог не похохмить – Катюха поймёт по штемпелю из Либревиля, что я жив и мчусь на встречу с ней.
В международном аэропорту Либревиля мы с Петюней по понятным причинам не рванули сразу в кассу за билетами на Москву, или хотя бы «до городу Парижу», а расположились в одном из кафе-баров понаблюдать обстановку. Нам нужно было вычислить как попасть на борт грузового самолёта, летящего в нужную нам сторону (дальше на север, к Европе поближе) или же зафрахтовать частный самолёт с той же целью. Проблема отсутствия документов и виз существовала и в этих случаях, но мы рассчитывали на помощь долларов и евро.
Петюня и я уселись в тёмном уголке, чтобы не привлекать внимания, заказали кофе, по порции вискаря и гамбургеры –давно пора было перекусить. Кстати, о вискаре: Петюня доблестно держался всё наше путешествие от соблазнов и ни разу не перешёл ту самую невидимую черту. Ни во время рейса от Монтевидео на Кейптаун и дальше в Кабинду, где экипажу дозволялось «принимать на борт», но, разумеется, в адекватных количествах, ни в нашем с ним одиночном плаваньи в Либревиль, ни, даже после сражения с пиратами. У меня в рюкзаке была припасена бутылочка из запасов покойного капитана – на всякий пожарный случай, для дезинфекции, - но Петюня, даже зная о её существовании, ни разу не попросил отхлебнуть. Вот и сейчас он спокойно сидел за стаканом, изредка отхлёбывая, и, так же как, и я, осматривал публику.
В бар забегали длинноногие соблазнительные стюардессы, захаживали нарядные в золотом шитье пилоты, крутилась весьма приличная публика из пассажиров. Моё внимание привлёк (но не с первого разу) один чёрный месье в рабочей спецовке, который уже третий раз в течение часа подруливал к бармену и, получив от него порцию какого-то пойла, тут же его выпивал и отваливал на выход. Но в четвёртый его «подход к снаряду» обернулся небольшим скандалом: бармен ему не налил и даже зашумел в том плане, чтобы тот убирался.
Этот техник или, может, «специалист» по клирингу, проходил мимо нас к дверям в расстроенных чувствах, когда я его окликнул, пригласив к столику. Тот не преминул подсесть, тем более, услышав мой заказ насчёт виски и пива. Мы с Петюней представились Жаном и Пьером – туристами из Южной Африки; местный «специалист» назвался Симоном, мы его так и стали называть: Семён…
Семён оказался водителем электрокара, развозящего по территории аэропорта багаж и питание для пассажиров на поезде из тележек, и по этой причине он знал здесь все тайные ходы и выходы. Я пояснил Семёну ситуацию: нам нужно было как можно скорее добраться до Яунде – это столица соседнего Камеруна, до которой было по прямой километров 500, но так как мы очень спешим, а рейс на Яунде только завтра, то мы ищем частный самолёт и готовы хорошо заплатить. В том числе и ему некоторую комиссию.
Семён, хоть был немного подшофе, но насчёт денег соображал быстро, и, велев нам никуда не уходить, обещал вскоре вернуться с пилотом частного самолёта. И вот, минут через 20 он явился в сопровождении средних лет белого гражданина в рубашке с нашивками и лётчицком картузе. Они оба подсели к нам за столик: Семён за очередной стопкой виски, а гражданин, назвавшийся Куртом, ради переговоров о предстоящем полёте.
Курт с ходу заявил, что Камерун, в столицу которого мы должны были лететь, - это другая страна и что у него нет официального разрешения на полёты через границу, но он готов за определённую сумму пойти уважаемым туристам из ЮАР навстречу и всего за какие-то жалкие 10 тысяч долларов может нарушить законы родной страны. Сошлись мы в итоге на 6 тысячах. Дело в том, что мы торговались с этим Куртом не из жадности, а, чтобы он не заподозрил нас в чём-то особо противозаконном в случае быстрого согласия с его тарифом и не потребовал бы гораздо большего.
Мы все уселись в тележку электрокара, ведомого пьяненьким Семёном-Симоном и долго ездили вдоль рядов красавцев лайнеров, потом мимо аэродромной техники, огромных ангаров, вдоль какого-то забора, пока, наконец, не выехали за пределы основного международного аэропорта и не оказались практически в чистом поле с какими-то сараями, у которых стояли небольшие самолётики.
Я почему-то думал, что речь шла о подобии бизнес-джета, пусть даже старенького, но комфортабельного самолёта, но действительность превзошла всё! Нам предстояло испытание небом на аппарате, если не ошибаюсь, под названием «Сессна», или что-то вроде того – ну, это на чём в восемьдесят каком-то году Матиас Руст прилетел прямо на Красную площадь. Только у этой была пара крыльев – биплан, значит, очень похожий на «Фарман-Блерио» Первой мировой войны.
Мы с Петюней влезли в закрытую кабину, пилот разместился в кресле прямо перед нами. С Куртом рядом расположился небольшой мальчишка лет десяти с виду – как оказалось, сынок Курта. Тот ещё долго трепался о чём-то по рации и вот, наконец-то, стартовал. Эта воздушная колымага долго пыталась взлететь, подпрыгивая на кочках и я уже думал - всё, отбой, но после очередной кочки этот Фарман всё-таки оторвался от земли и начал медленно набирать высоту.
Эти несчастные 500 километров мы летели часа три. Нас болтало, укачивало, мотало и шатало во всех плоскостях, но, глядя на равнодушное лицо пилота, я понимал, что так и должно быть. Когда мы летели над шоссе, я видел, как некоторые машины обгоняли нас. Страшнее всего было, когда пилот-папа передавал управление пилоту-сыночку и при этом периодически заглядывал в некий ящичек, где что-то булькало – наш перевозчик пил прямо за рулём! Но всё когда-нибудь кончается и мы, наконец, приземлились, но не в аэропорту, как я ожидал, а снова среди какого-то поля. На мой немой вопрос пилот пояснил, что этот полёт неофициальный и незарегистрированный и, чтобы не лишиться лицензии, он вынужден приземлиться на этой площадке. Но мы не должны волноваться (хотя уже наступала ночь) - нас сейчас доставят-таки на джипе в аэропорт Яунде, который оказался совершено неподалёку от места нашей посадки. Он не впервые летает по этому маршруту и у них тут всё «схвачено».
Так и произошло. В аэропорту мы с Петюней сняли номер в отеле и наконец-то завалились спать. Отсутствие документов при регистрации пришлось компенсировать 100-долларовой бумажкой портье. Курт, получив расчёт, на прощание не только пожелал нам удачи, но и сунул визитку некоего господина Льюиса, которого он обозначил как местного «решалу» по всем вопросам бытия – от поставки запрещённых препаратов и девочек по вызову любой масти до помощи в миграции беженцам в Европу. Последняя опция всемогущего Льюиса нас сильно заинтриговала.
Назавтра я связался с телефона в номере с этим Льюисом, передав привет от Курта. На вопрос какие у нас к нему пожелания, я ответил, что есть тема, которая его наверняка заинтересует, и она связана с хорошей оплатой за услуги. Льюис обещал приехать к вечеру в ресторан отеля, предварительно сообщив о времени визита. Здесь, в столице Камеруна, я уже не опасался появления бандитов из соседнего Габона. И да, они наверняка с подачи Нкрумы и таксиста уже вычислили, что высадка у морского порта была уловкой, и что на самом деле мы направились в аэропорт, где наняли частный самолёт. Когда вернётся Курт, он безусловно им расскажет, что высадил нас в аэропорту Яунде, но вряд ли они появятся и здесь. Но расслабляться было нельзя – из Камеруна надо было выбираться, не мешкая.
Дождавшись предупреждающего звонка, мы с Петюней спустились в ресторан, где вскоре к нам за столик подсел элегантно одетый средних лет негр, представившийся мистером Льюисом. После взаимного приветствия, где мы обозначили себя всё теми же Жаном и Пьером (я предложил Петюне не менять свои псевдонимы, чтобы самим не запутаться) Льюис с ходу поинтересовался что за нужда заставила обратиться именно к нему.
Я обрисовал ситуацию примерно в таком ключе: мы – двое блогеров, путешествующих из страны в страну по маршруту мыс Доброй Надежды на южной оконечности Африки – мыс Нордкап на северной оконечности Европы. Нам нужно помочь добраться отсюда – из Яунде в Лагос в соседней Нигерии или можно дальше – в Бенин, Гану, даже в Буркина-Фассо. Но беда в том, что у нас в Габоне украли документы и мы не можем добраться до указанных мест на рейсовых самолётах, поэтому Курт и посоветовал обратиться к вам, мистер Льюис, как специалисту по таким вопросам. Так как отсутствие документов делает наш блогерский проект в дальнейшем невозможным, то в идеале нам хотелось бы прервать его и отправится сразу в одну из европейских стран. Если получится. На этот счёт кое-какие деньги у нас ещё остались.
Услышав про деньги, Льюис отошел от нас в сторонку и принялся кому-то звонить. Вернувшись через некоторое время, он сказал: «Лично в моих силах отправить вас только до Лагоса или Абиджы – столицы Нигерии, для чего можно снарядить прямо сейчас соответствующий частный самолёт – разумеется, не такую развалину, как у старины Курта, а нечто поприличней. В таком случае с вас 20 тысяч долларов за услуги. Без торга».
Я предварительно прикидывал по карте, что это порядка тысячи километров. Посовещавшись с Петюней, мы ответили согласием. Льюис еще добавил, что он всего лишь исполнительный директор по Камеруну одной адвокатской конторы, действующей по всему западному побережью Африки, а над ним стоит босс всей организации, офис которого находится как раз в Лагосе. Босс извещён Льюисом о двух белых, желающих прокатиться в Европу без документов, и он заинтересовался этим делом. Но сказал приготовить не менее ста пятидесяти тысяч долларов.
- «Ну, что ж! –о, кей…» - это уже был наш с Петюней консолидированный ответ.
Наутро за нами заехала машина от Льюиса и отвезла в дальний конец большого аэродромного поля к небольшому, элегантному самолётику. Внутри оказалось всего шесть просторных кресел со столиками, кроме нас пассажиров больше не было. В пилотской кабинке занимались своим делом двое лётчиков, один из которых в полёте, который длился три часа, пару раз предлагал нам напитки и сэндвичи.
После приземления в аэропорту Лагоса мы в сопровождении пилота-стюарда вышли за пределы лётного поля, где нас уже ждала машина, доставившая нас в местный отель. Ну, что ж – сервис пока соответствовал оплате. Как ни удивительно, но аэропорт оказался в самом городе.
Главного босса по всем вопросам в Западной Африке звали мистер Джошуа Биг Кинг - так следовало из визитки, которую, как вы понимаете, дают далеко не всем.
Я не стал тянуть резину и позвонил боссу всея Африки из отеля сразу, как только мы заселились. Ответил приятный женский голосок, –ну, секретарша, понятное дело, - поинтересовавшаяся кто спрашивает и по какому делу. Я доложил этой фифе (что фифа – было понятно и без видеокартинки, по её голосу и статусу мистера Джошуа), что осмеливаюсь беспокоить господина Биг Кинга не сам по себе, а с подачи мистера Льюиса из Камеруна, который предварительно должен был сообщить боссу о моём предстоящем звонке.
- «Одну минуту», - ответила фифа и, отключив мой вызов, стала по другой линии выспрашивать у шефа как поступить. Чуть позже она объявилась в моём телефоне: «Алё, вы ещё здесь?». – «Разумеется» - ответствовал я, и она продолжила: «Тогда мистер Джошуа ждёт вас сегодня к шести вечера».
Далее уже я: «А адрес, адрес, куда ехать?». На что фифа отозвалась совсем неожиданно: «Скажите таксисту, что к мистеру Биг Кингу и любой из них доставит вас к офису, охрана будет предупреждена. И да - как вас зовут?».
- «Нас двое: месье Жан и месье Пьер из Южной Африки». И вновь фифа: «До свиданья, мсье Жан, скажите охране на входе в офис ваши имена и вас проведут к шефу».
Баулы с долларами и алмазы мы с Петюней сдали на хранение в отеле – а куда деваться? – с собой к подозрительному боссу африканской мафии не повезёшь – опасно!
За два часа до назначенного нам приёма я вызвал по телефону такси (мы были в отеле в районе аэропорта), на вопрос диспетчера (диспетчерши, конечно), я ответил, что нам до центра Лагоса. Таксисту стоило только назвать «Офис Биг Кинга», как он, не переспрашивая, молча кивнул головой и помчал в город.
Лагос – это мегаполис на несколько миллионов населения, вполне себе европеизированный, особенно, разумеется, центр – не отличишь от такого же Монтевидео: такие же небоскрёбы, цветовые рекламы, банки, супермаркеты и т.п. Вот тебе и экваториальная Африка! Если бы не обилие негров, Москва, да Москва…
Таксист остановил у огромного бизнес-центра. Мы с Петюней поднялись на ступени ко входу, но путь нам преградили секьюрити – здоровенные чёрные мужики в чёрных костюмах, да ещё и в тёмных очках. После оглашения цели нашего посещения нас отвели в отдельную комнату и тщательно – до трусов буквально – обыскали на предмет, как я полагаю, не столько оружия, как записывающих жучков.
В приёмной Большого Джо сидела за секретарским местом действительно фифа, нет, не фифа, а бомбо-фифа: светло-шоколадного цвета кожи эдакая «девочка Да-Да». Увидев это чудо негритянской природы, я сглотнул густую слюну (уверен, что Петюня тоже), но тут же, вспомнив о своей Катюхе, отметил, что по совершенству форм моя не уступит, а по отдельным параметрам эту бомбу даже превзойдёт.
Босс действительно был большой. По фактуре он выглядел как боксёр-тяжеловес «негритянской национальности» на пенсии: эдакий классический мордоворот, с которым в глухом переулке лучше не встречаться. Впрочем, и не в глухом тоже. Колорита добавляла бритая налысо башка размером с большую чёрную тыкву и очки со стёклами без оправы. Но вот одет он был в строгий деловой костюм с белоснежной сорочкой. Глаза смотрели внимательно, оценивающе – было понятно, что этот дядя далеко не прост.
Он без прелюдий заявил, что Льюис вкратце передал ему наши, так сказать, к нему пожелания, но он хочет услышать это непосредственно от нас и во всех подробностях.
Я начал было свою «старую песню о главном», в том смысле, что мы – туристы-блогеры из ЮАР, снимающие репортажи о путешествии через два континента из страны в страну на частных самолётах, но вот в Габоне у нас были украдены документы, и мы вынуждены, таким образом, обратиться за помощью к такому специалисту по всем вопросам, как он – сэр Джошуа Биг Кинг.
Выслушав эту тираду, большой босс произнёс какую-то фразу на неизвестном мне языке, в котором я только смог уловить некие характерные звуки как для английского, так и для немецкого языков. Я ещё подумал, что это странный местный диалект на смеси туземного и одного из европейских языков, или же один из 500 диалектов этой густонаселённой разноплеменной и многоэтнической страны (население Нигерии – 210 миллионов человек).
Но, увидев моё недоумённое лицо, босс расхохотался и перешёл на английский (государственный язык в Нигерии). Он сказал, что произнёс на языке африкаанс фразу: «Не надо рассказывать мне сказки моей старой бабушки», а, поскольку, африкаанс - это общепринятый и государственный язык в Южно-Африканской республике, то мы, как граждане этой страны, не могли его не понимать. Так что не надо – перевожу на русский – вешать ему лапшу на уши.
Я было смутился, но сэр Джошуа все равно был настроен благодушно и приветливо, несмотря на такую мою осечку и поимку меня (и Петюни, соответственно) на лжи.
- «Ладно, ладно», - продолжил босс, - «Эту версию приберегите для полиции, но, насколько я понимаю – вы те самые двое белых с «Жанетты», перебившие целую габонскую банду и сбежавшие от них сюда, в Лагос?».
Что делать? – я смущённо поник головой. Петюня, понимавший по-английски, тоже. Надо сказать, что я успел в отеле просмотреть по интернету ленту новостей, в которых агенства наперебой и взахлёб обсуждали таинственную находку – брошенный корабль с трупами в морозильной камере. Да, «Жанетту» нашли – ещё бы: брошенное, дрейфующее на оживлённых морских путях судно, к тому же, разыскиваемое судовладельцем. Вот только нигде не было упомянуто о двух белых с «Жанетты», то есть, у Биг Кинга были свои источники информации.
Биг Кинг продолжил, что его заинтересовали как раз не деньги, которые он запросил с нас за помощь – это для него пустяк, - а возможность встретиться с героями – как он сказал – морского сражения, которое не часто встречается в этих водах. Ещё ему хотелось предложить нам работу, в смысле, у него в группировке, раз мы такие отчаянные головорезы – ему нужны такие ребята и именно белые для особых поручений в Европе. Я вежливо отклонил его просьбу и напомнил основную цель нашего визита – помочь нам добраться до Европы без особых поручений.
Лагос – город контрастов
То, что дальше обрисовал нам Большой Босс (после его предложения я не могу не называть его именно так – с большой буквы) превзошло все наши с Петюней надежды и ожидания: он обещал нам паспорта граждан Нигерии – то есть, мы становились бы резидентами этой страны – но это ещё не всё! Он имеет возможность отправить нас в Европу с делегацией от Нигерии на предстоящую в Вене конференцию стран ОПЭК. И это всё за те же 150 тысяч долларов, что запросил с нас ещё мистер Льюис. То есть, all inclusive (всё включено) в этот пакет услуг. Мечты сбываются?
Далее немного о деталях этого проекта.
Биг Кинг простился с нами, пожелал Good luck, и, вызвав Лолу (так звали фифу-секретаршу, может, от Лолиты?), приказал ей отвести нас к доверенному клерку. Та, вихляя чреслами, будто на шарнирах, повела нас по лестнице этажом ниже. По дороге Петюня не удержался и шлёпнул по шикарной Лолиной задней округлости. Та, было, негодующе обернулась, но затем вдруг рассмеялась, показав все свои 40 жемчужных зубов.
У клерка мы придумали свои новые имена и разработали подписи к ним. Я стал мистером Джоном Батистом Делагарди (люблю громкие имена), а Петюня теперь – Питер Дюк Гамбринус (так он решил выпендриться со своей Одессой). Нас сфотографировали и уже через полчаса мы стали гражданами Нигерии, даже с адресами местожительства – это некий жилой комплекс и нам было рекомендовано хотя бы найти его на карте. Кроме того, клерк вручил нам банковские карты с открытыми счетами с уже положенными на счёт 5 тысяч долларов – то есть, пояснил он, к сумме, оговорённой нами с боссом, следует теперь прибавить ещё 10 тысяч.
Но все эти радости африканской жизни мы получим только после поступления от нас денег на счета конторы, или сдачи наличных – можно прямо ему. Я сказал клерку, что деньги в хранилище в отеле и придётся за ними съездить. На что тот заявил, что на выходе нас ждёт машина с шофёром и охранником – эти черти всё предусмотрели.
Ну, а дальше мы с Петюней съехали из отеля в аэропорту, забрав, естественно, наше имущество, рассчитались с гостеприимными хозяевами и разместились в пятизвёздочном отеле здесь же, в центре Лагоса. Я уже говорил, что это мегаполис на несколько миллионов жителей (говорят, даже на 10 миллионов!). Я ещё подумал: «А, может, ну её, эту Родину, остаться здесь, а Катюху как-нибудь выкрадем. Например, она поедет в Египет на курорт – тут-то я её и перехвачу…». Я поделился этой идеей с Петюней-Питером, но тот только покрутил пальцем у виска.
Назавтра мы поехали в офис мистера Джошуа Биг Кинга, уже совершенно не опасаясь ни полиции, ни милиции, ни колдунов вуду и инспекторов местного ГАИ - если что, Большой Босс отмажет. А напрасно, но об этом ниже. Деньги сдали, паспорта получили и на радостях рванули… - нет, не в кабак, а в банк, где нам открыли счета. Банк имел до боли знакомое название: «Zenit-bank». Там мы с Петюней – по ранее достигнутой с ним договорённости – положили на счета по миллиону долларов, завели по банковской ячейке, куда сложили каждый свои горсти алмазов (но не все – нельзя все яйца складывать в одну корзину, и эти сохраненные в карманах алмазы нам потом пригодились в совершенно невероятном качестве) и еще по 500 тысяч. Но мы оставили по несколько пачек стодолларовых бумажек на непредвиденные расходы в дороге – мало ли что… Да, и надо было закупить в Вене сувениры родным и близким, особенно Катюхе.
Биг Кинг открыл нам тайну делегации от Нигерии (одной из крупнейших нефтедобывающих стран мира) на конференции ОПЭК в Вене: всего летит человек 50 – и мы с Петюней в том числе, - но из них реально делегатов и сопровождающих меньше 15, а остальные – это местные крупные чиновники, их жёны и любовницы, таким образом за государственный счёт посещающие Европу и её салоны с гипермаркетами. Я – мистер Джон Делагарди - числился в этой группе переводчиком, а мистер Гамбринус (Петюня) – секьюрити. Так что на нас внимания никто особо не обратит, ну, а по прибытии в столицу Австрии мы с Петюней вольны поступать как нам вздумается - как вольным гражданам республики Нигерия. Границы между Австрией и Германией практически не существует, полдня на машине, и я в Гамбурге, а там до Ленинграда-Санкт-Петербурга, а значит, и до Катюхи рукой подать. Петюне сложнее: ему надо в Одессу через Румынию – ну, да, разберётся.
Перед тем, как зайти к главному клерку и отдать те несчастные 160 тысяч баксов за наше предстоящее путешествие в Вену, Петюня, всё же, купил по дороге букетик местных цветов и буквально вынудил меня сперва подняться этажом выше в офис самого Джошуа, где он вручил эти цветы красотке Лоле.
Девочка сперва даже опешила, но потом рассмеялась и поцеловала дарителя прямо в губы. Я понимал, что в кабинете всё утыкано видеокамерами и что, скорее всего, эта сцена не понравиться Большому Боссу, но остановить Петюню не смог. Этот большой ребёнок, бывший лет на 15 старше меня, а уж Лоле годившийся точно в отцы, потом сказал мне, что испытывает к ней строго отцовские чувства. Впрочем, как и ко мне. Должен сказать, что, несмотря на разницу в возрасте, мы с Петюней ещё со времён «Жанетты» стали неразлучными друзьями – вот так! С попавшейся по дороге почты я вновь отправил открытку с видами Лагоса в Москву: «Мысленно вместе. Папа Карло». Ну, что поделаешь – люблю я похохмить, но Катюха, получив через подругу это загадочное сообщение, в любом случае догадается, что я на пути к ней.
В общем, мы с Петюней, пардон, мистером Питером Гамбринусом, кайфовали в отеле последние два дня перед вылетом практически на родину. Но, не тут-то было… Злой рок нас не отпускал.
Бой в отеле «Nordic Lagos»
В тот день средь предрассветной тишины - при естественном белом шуме большого города – нас с Петюней разбудили, уже ставшими знакомыми и как бы привычными, звуки автоматных очередей, а среди них и взрывов. Спросонья понять сразу было невозможно, что именно происходит, но уже через пару мгновений до нас стало доходить: мы опять вляпались в какую-то войнушку. Из коридора доносились вопли, крики и, главное - стрельба.
Наскоро кое-как одевшись (но не забыв про пачки долларов), мы вместе с Петюней осторожно выглянули в коридор. Там двое чёрных во всём чёрном и с балаклавами на головах гнали перед собой с помощью автоматов кое-как одетых, а то и вовсе раздетых постояльцев отеля с нашего этажа. Ещё двое таких же вдруг вынырнули из номера наискосок от нас, вытолкнув оттуда парочку людей в общую кучу, и направились в сторону нашей двери.
Думать было некогда. Я сжал в руках ту самую заветную так и не распечатанную бутылку виски, а Петюня вытащил из своего баула десантный нож, затрофеенный им ещё у пленных бандитов на «Жанетте». Откуда-то у меня в мозгу всполыхнула идея – разбросать по полу наши алмазы, чтобы эти в балаклавах с разбегу на них поехали, а дальше будь, что будет. Я вытащил из кармана свою долю в мешочке и высыпал у двери. Петюня мгновенно всё понял и высыпал свои чуть дальше.
Всё это заняло буквально секунды. Петюня успел меня проинструктировать, чтобы я бил первого, кто войдёт бутылкой по башке как можно сильнее, а он займётся вторым.
Двое неизвестных в балаклавах с автоматами в руках распахнули дверь в номер и начали было что-то орать, шагнув вперёд. Первый поскользнулся на алмазах, зашатался, пытаясь выровнять положение, но я тут же хряснул его со всей дури бутылкой вискаря по черепу. Он упал балаклавой вниз и даже не задёргался. Одновременно с этим действом второй бандит тоже заскользил на алмазах и как-то сразу беззвучно упал. Я не видел, что с ним конкретно произошло и, даже, обернувшись, сперва не разобрался – было всё-таки темновато – мы перед тем вырубили в номере свет. Но потом я разглядел в полумраке, что Петюня вытаскивает свой нож из глазницы этого второго, который уже не шевелился. Мне захотелось сблевать, но я сдержался.
Этот второй был, очевидно, мёртв, а «мой» - начал шевелиться, но Петюня долбанул его ещё раз бутылкой – она при этом, наконец-то, разбилась и разлившаяся жидкость принялась источать аромат ирландского самогона.
Мне всё это было в диковинку, но Петюня не потерял самообладания и принял перво-наперво самое разумное решение в этой ситуации – собрать обратно наши алмазы в кучу. Я принёс из ванны метлу и совок и собрал всё, включая битое бутылочное стекло, в одну кучу – сортировать было некогда.
Эти двое были наряжены во всё чёрное, включая бронежилет на каждом, помимо автомата (это были наши Калаши) у них на жилетах-разгрузке висели по три круглые размером с теннисный мяч гранаты (что это именно гранаты – Петюня подсказал, сам бы я не сообразил), запасные магазины, на поясе пистолеты и нож, на груди у каждого болталась рация, откуда всё время шла какая-то перебранка, или указания этим двоим – не разобрать… Я понял только, что их главный собирает подельников и захваченных заложников в вестибюле на первом этаже. Да, головы этих двоих были обмотаны зелёной банданой с надписями арабской вязью.
Мой капитан сэр Питер (бывший матрос 1-го класса Петюня) мгновенно сориентировался в обстановке и понял, что именно происходит: не что иное, как захват заложников. Ну, и нас в том числе. Как потом оказалось, это был не просто банальный захват с целью выкупа, а акция устрашения со стороны радикальной исламистской организации «Бока харам», выступающей за введение норм шариата по всей стране и ради своих целей не останавливающейся ни перед чем. В арсенале организации основное оружие – это массовый террор, убийства не только христиан, но и недостаточно - по мнению главарей организации - фанатичных приверженцев ислама.
Вот и мы с Петюней попали в подобную заварушку.
Организаторы захвата сумели собрать своих вооружённых до зубов и готовых на всё бойцов в районе отеля, которые по условному сигналу ринулись на штурм трёхэтажного здания в псевдоколониальном стиле. Они начали врываться в номера и вытаскивать оттуда всех постояльцев, невзирая на различия вероисповедания, цвета кожи и национальной принадлежности. Отель 5 звёзд и народ там подобрался соответственный, то есть не бедный (в том числе новоявленные миллионеры – мы с Петюней), но что конкретно добивались главари этого отряда поначалу было неизвестно никому, в том числе и нам.
Я же, увидев зелёные повязки на лбу наших врагов, вспомнил про эту «Боку харам» и о её кровавых акциях, когда они убивали за раз сотни своих мнимых и действительных врагов, взрывали и церкви, и мечети – без разбору…
Всё это я в срочном порядке поведал Петюне, пока мы судорожно сгребали рассыпанные алмазы вместе со стеклом. Петюня выдал умозаключение, что мы, возможно, нарвались на спланированную акцию массового убийства обычных граждан, акцию запугивания гражданского общества в своих целях. И нас тоже могут прикончить вместе со всеми. Поэтому, как подытожил Петюня: «Мы принимаем бой!».
Сообщники наверняка уже ищут своих пропавших подельников, не зря из раций постоянно сыпались вопросительные предложения, которые я не мог перевести – это был один из сотен диалектов местных наречий. Всё, что я мог, это периодически мычать в ответ в переговорник что-то типа «о,кей, йес, хай» и т.п.
Петюня велел мне быстренько переодеться в чёрный наряд наших поверженных врагов – мы влезли в их куртки и натянули бронежилеты со всеми разгрузками и навешенными рациями, ножами, магазинами и даже с гранатами. Пистолет и гранаты я не стал забирать – не умел ими пользоваться, а Петюня взял себе какую-то справную блестящую машинку (очередной Люгер), пристёгнутую к подобию портупеи – он как-то сумел во всё этом разобраться. Мы взяли, само собой, Калаши. Натянули и балаклавы – моя мерзко воняла чужим потом, не знаю, как у Петюни. Исламистские банданы мы оставили их владельцам, чтобы по отсутствию их на головах хоть как-то определять самих себя. Всё это заняло несколько минут.
Перед выходом в коридор Петюня зачем-то произнёс классическое: «Ну, что, Шарапов, окропим паркет красненьким?». И ещё напомнил, чтобы я зазря из Калаша не палил, только одиночными, или не более чем по 2-3 патрона на автоматике. В спину не стрелять (по возможности) – это сразу наповал, броник пробивается в упор даже из пистолета, а нет – противник все равно будет какое-то время в прострации и можно будет его добить.
На эту рекомендацию я заметил, что являюсь гуманистом, пацифистом и толстовцем. На что хохмач Петюня мне ответил: «Вот ты, Славик, такие умные слова говоришь, а я ведь не настоящий киллер» - и мы с ним рассмеялись. Возможно, напоследок. И да, Славик – это мое имя по свидетельству о рождении - перед Петюней мне нечего было скрывать.
Вооружённый до зубов и очень опасный Петюня первым выскочил в коридор с криком: «За родину, за Лолу!» (я же говорил – хохмач).
В просторном холле один из чёрных держал на прицеле группу полуодетых и испуганных постояльцев, а второй как раз в это время шуровал в одном из последних номеров на этаже и не мог нас видеть. Зато первый обернулся на крик Петюни – тот перешёл на родной русский – и несколько мгновений не мог понять, что за странные метаморфозы произошли в облике его единоверцев. Петюня, не дожидаясь разоблачения, выстрелил ему в грудь из калаша. Я же, как лошара, только мысленно фиксировал действия своего ведущего и их последствия: чёрный (во всех смыслах) упал - то ли пуля пробила броник, то ли нет, но, по крайней мере, ещё один из врагов на этом этаже был обездвижен.
На шум из номера выскочил второй и остановился в недоумении, увидев одного своего лежащего на полу, а двух других с нацеленными в него автоматами (это были мы с Петюней). Прийти к какому-то логическому объяснению происходящему мы ему не позволили: Петюня выстрелил в него первым, а вслед за ним, как-то машинально, и я. Этот тип отпрянул немного назад и затем свалился на паркет. Мы в ту минуту не знали, живы эти двое или только сильно контужены ударом пули через бронежилет. По-хорошему, как это делается в кино, надо бы сделать контрольный выстрел, но на это даже у Петюни духу не хватило. Возможно, если дать пистолет (или даже нож) тем, чьи близкие сейчас лежали в крови на полу, то они выполнили бы эту миссию с удовольствием, но мы - нет.
- «Минус четыре» – прокомментировал Петюня. Кроме этих двух на полу в разных позах лежали несколько постояльцев отеля – раненых или убитых – мы пока не знали, не до того. Оставшимся в живых я крикнул, чтобы вызывали полицию и вообще всех и, если есть раненые, то как-то попытаться им помочь. Мы с Петюней приобрели себе накануне новейшие айфоны, но сейчас было не до звонков. В этой небольшой толпе были также и дети, но среди тел на полу детей вроде не было.
Мы кинулись по лестнице с третьего этажа на второй. Даже здесь были трупы заложников. В коридоре этажа уже никого не было, через распахнутые двери номеров виднелись просторные и пустые апартаменты пятизвёздного отеля. Сверху – с крыши, послышался рёв вертолётного двигателя – это прибыл спецназ. Наверняка здание отеля уже оцеплено, и вот-вот в дело вступят местные переговорщики от властей. По крайней мере, так следовало из тех кинобоевиков, что я насмотрелся в детстве.
В холле второго этажа мы успели застать хвост колонны из перепуганных постояльцев, гонимых тычками в спину двумя боевиками. Догнав последнего, – те не обращали на нас внимания - вроде как на своих, Петюня крикнул ему по-русски: «Товарищ! Не подскажете как пройти в библиотеку?». Тот обернулся в недоумении и в то же мгновение получил удар прикладом автомата прямо по черепу.
Второй был чуть подальше от нас и намного шустрее и сообразительнее первого: он с первого взгляда понял, что дело тут нечисто, хотя предположить подобное было нетрудно, стоило только увидеть направленные прямо в грудь два автомата. Чёрный весь в чёрном террорист так резко отпрыгнул в открытую дверь ближайшего номера, забыв о своём автомате, что и мы с Петюней не успели ничего в связи с этим предпринять. Но это первое мгновение, а во второе Петюня сдёрнул с жилетки гранату-мячик, произвёл с ней некое действо и швырнул в номер вслед за бандюком. Перед взрывом он ещё успел оттолкнуть меня от двери. Не сказать, чтобы взрыв был оглушающий или какой-то необычайной силы, но на нашего противника он произвёл должное впечатление, и он далее из дымной комнаты не показывался.
- «Минус шесть» - продолжил подсчёт Петюня. Мы вернули с лестницы на первый этаж не успевших туда спуститься заложников, и комбриг Петюня также им наказал разыскать раненых и оказать первую помощь. В этот момент немного очухался и начал подавать признаки жизни тот – с прикладом по черепу. Петюня приставил ему к глазу свой ужасный десантный нож и спросил опять-таки по-русски: «Сколько вас всего человек?». Потом до него дошло, что испытуемый не понимает его и попросил меня перевести вопрос. Тот, вновь теряя сознание, прохрипел: «Шестнадцать…». Петюня констатировал: «Значит, осталось десять».
Я, со своей стороны, порекомендовал (приказывать я ещё не научился) всем живым заложникам или рассредоточится обратно по номерам, или бежать на третий этаж, и забрав с собой тех постояльцев, идти на крышу отеля, где в этот момент высаживались с вертолётов десантники. Крыша отеля – это была не просто крыша в нашем обывательском понимании, а как бы огромная открытая мансарда с небольшим бассейном, садом, танцполом и рестораном.
Мы же с Петюней спустились на промежуточную площадку между первым и вторым этажом, снизу – ещё через один марш широкой нарядной лестницы с балюстрадой – раздавались крики захватчиков и плач заложников. Что там происходило конкретно мы не могли видеть из-за широких прямоугольных колонн, идущих от лестницы к выходу из отеля. Там был просторный холл с барами, рецепшен, даже аптека. Заложников с первого и частично с о второго этажей загнали именно в этот холл и держали на коленях под дулами автоматов. Их было немного – человек 30-40 разного пола, возраста и вероисповедания. Это я разглядел, выставив из-за колонны свой айфон и засняв видео. Картинка тут же передавалась на телефон Петюне.
В кадр попало только шестеро бандитов из десяти, которые должны были оставаться в строю в результате нашей с Петюней деятельности. Значит, четверо ещё держали под контролем выходы из отеля – центральный и рабочие. Их мы видеть не могли.
Командовал группой некий главарь, бывший не в балаклаве, как все, а с замотанной чалмой головой. Он размахивал пистолетом, обращаясь к одному из заложников, стоявшему перед ним на коленях, и говорил при этом с кем-то по мобильному телефону. Рядом суетился один из бандитов и снимал происходящее почему-то на видеокамеру.
Вдруг этот главарь быстро приставил пистолет ко лбу заложника и выстрелил – демонстративно, на камеру, видимо, не договорившись в нужном ему ключе с переговорщиком от полиции. Оставшиеся, несмотря на окрики бандитов, завыли и запричитали ещё громче. Главарь кивнул головой в сторону нашей лестницы и один из бандитов, выставив перед собой автомат, направился, осматриваясь, в нашу сторону. Видимо, тот в чалме начал что-то подозревать о судьбе своих бойцов на верхних этажах (не получая информации с раций) и отправил ещё одного разобраться в обстановке.
Петюня был от меня у другой стены, и в постоянном грохоте я не мог слышать его команды – он набрал мне на телефон, - как ни странно, связь была. Мне было приказано (именно приказано) взять на себя этого посыльного от главаря, а Петюня, когда мы одномоментно на счёт «три» выскочим на прямую видимость группы из бандитов и заложников, должен ликвидировать самого главаря и этого, с видеокамерой. А дальше надо было палить по оставшимся террористам поверх стоявших на коленях заложников. Петюня велел сменить магазин в моём автомате.
Я уже был не то, чтобы на взводе, но в состоянии работы на автопилоте и выполнял всё, что мне прикажут, не раздумывая – я верил своему командиру.
После восклицания «Три!» я одним прыжком выскочил на центр коридора и несколько раз выстрелил практически в упор (оставалось метров 5) в идущего на меня бандита, в ту же секунду Петюня короткими очередями срезал главаря и кинооператора, и мы оба тут же перенесли огонь на оставшихся членов банды, не успевших поднять своё оружие в нашу сторону. Первые три цели (две Петюниных и одна моя) упали, получив по несколько попаданий. Было неизвестно, в каком они состоянии, но, по крайней мере, они не стреляли, в отличие от оставшихся своих подельников, которые палили в нас с Петюней, постепенно отступая вглубь холла.
Я ощутил два удара в грудь, отбросивших меня несколько назад, я даже на мгновение потерял сознание и потом очнулся уже, сидя на полу – Петюня бил меня по щекам, призывая прийти в себя. Две автоматные пули проковыряли ямки в моём бронежилете, но до тела не добрались, потом у меня был синяк на полживота.
До меня постепенно (но это «постепенно» длилось всего несколько секунд) начал доходить смысл Петюниных криков мне в ухо: он призывал меня подняться и бежать отсюда, так как сверху уже доносился грохот башмаков бежавших десантников, а у выходов из отеля разгоралась целая битва спецназа с оставшимися террористами – там рвались светошумовые гранаты и велась стрельба.
Башка моя быстро прояснилась, причём настолько, что я сообразил о крайней нежелательности нашего появления вот в таком одеянии, да ещё с оружием, перед полицией и вообще перед кем бы то ни было. Мы должны сохранить свое инкогнито и вообще свой показной как бы нейтралитет в этой бойне. Мы – тупо постояльцы отеля, граждане Нигерии, подвергшиеся, как и остальные, этому ужасному нападению и желающие только, чтобы их оставили в покое.
Я крикнул Петюне, чтобы он разоблачался от бандитской амуниции и избавлялся от оружия, и что мы должны вернуться в наш номер, причём на лифте, так как по этажам уже бегает и ищет террористов спецназ, а насчёт лифтов они вряд ли ещё сообразили.
Мы скинули с себя всё чужое: пусть потом следствие разбирается чьё это и почему валяется отдельно от своих владельцев, ну, в смысле, от тех, который один мёртвый без глаза, а другой, с разбитым бутылкой черепом, но, возможно, ещё живой, хотя вряд ли – Петюня очень хорошо приложился к бутылке (в хорошем смысле) после меня.
Нам удалось пробраться в свой номер незамеченными, мы успели вытащить тех двоих в коридор и затем стали ждать своих «освободителей» от бандитов в лице полицейских дознавателей.
Когда через какое-то время нас с Петюней опрашивали следователи, мы с невинным видом заявили, что с самого начала прятались в шкафах и поэтому бандиты нас не нашли, а обо всём прочем ничего не видели и ничего не знаем. Так и приписали нас тоже к жертвам налёта и даже пообещали компенсацию за моральный ущерб от правительства.
В плен в итоге попало всего трое террористов, из них двое были выжившие после контузии от наших с Петюней выстрелов через бронежилет. Главарь был убит пулей в голову – Петюня знал, что делал. Свидетели из заложников показывали на следствии странную картину, будто двое из террористов стали стрелять по своим, чем спасли многих постояльцев отеля и его служащих. Но все равно жертв было много – десятки.
Уже потом из прессы я узнал, будто специальное ведомство полиции заслало своих агентов в ряды террористической организации (агенты под прикрытием), и вот они-то и спасли основную часть заложников, будучи в рядах бандитов. Руководство этого отдела, как и всей полиции получило за это награды, повышения по службе и денежные премии. А мы с Петюней – скромные подлинные герои - так и остались в тени. Увы! Так проходит земная слава…
Но! Всевидящий и всезнающий Большой Босс, он же мистер Джошуа Биг Кинг сложил пазлы из слухов и фактов и сделал правильный вывод. Он изволил лично посетить нас с Петюней в нашем новом отеле (нас переселили, как и всех других жертв нападения), чтобы выразить своё восхищение своими новыми друзьями (это он сам так сказал) и пригласить на закрытый торжественный ужин в нашу честь в его собственном ресторане. Официально торжество будет посвящено нашему предстоящему отъезду в Вену в качестве членов делегации, но на самом деле… А, вот что на самом деле – то знать никому не полагалось. По нашей просьбе – излишний шум нам был не нужен, даже вреден.
На банкет секретарша Лола явилась в умопомрачительном и слишком откровенном наряде, так что у старика Петюни крыша съехала окончательно. Она танцевала только с ним. Ну, как танцевала: прижималась под музыку. Оказалось, что накануне празднества Петюня подарил ей шикарный гарнитур из жемчуга, чем окончательно покорил эту африканскую красотку. Большой босс смотрел на её шалости без осуждения и у меня, наконец, отлегло за судьбу Петюни. Биг Кинг снова предлагал нам хорошо оплачиваемую и не очень-то пыльную работёнку, но мы не повелись. Если и были такие мысли, то после нападения банды террористов в центре мегаполиса на безоружных людей мысли эти испарились. Не знаю, может, когда-нибудь…
В наш новый отель мы приехали все вместе: я, Петюня и Лола, вот только ночевать эти двое ушли в номер к Петюне, а я к себе. Вот тебе и «отеческая любовь»!
В день отлёта Лола никак не могла отлепиться от улетавшего в Европу Петюни, она была вся в слезах. Не знаю, что уж такого ей сделал этот «отец», но девочка не желала его отпускать. Петюне пришлось наплести, будто обустроившись на новом месте, он позовёт Лолу к себе. Она немного успокоилась. А, может, он так и думал?
Мы в Европе!
Хотя бы перелёт прошёл без приключений. В Вене нам встретили организаторы конференции и отвезли в отель на автобусе. Отель почти весь сдавался для подобных делегаций из нефтедобывающих стран. Россия, хотя и не входила в структуры ОПЭК непосредственно, но постоянно присылала на подобные форумы своих наблюдателей. Я опасался встречи со своими соотечественниками, из которых, наверняка, половина была гэбистами, в том числе и по этой причине мы с Петюней наутро перебрались в другое место. По-английски, не прощаясь с «коллегами» по форуму.
В тот день я провожал Петюню, который за день-два, спускаясь вниз по Дунаю на круизном теплоходе, мог добраться почти до Одессы. Если быть точнее, то до порта Констанца в Румынии, откуда до его Одессы можно было добраться автобусом (всего 500 км) или снова морем. Я не сомневался, что гражданин республики Нигерия, бывалый моряк и, как оказалось, супер-Рэмбо - Петюня - по любому доберётся до своего Гамбринуса. Мы расстались с ним лучше, чем родные братья-однояйцевые близнецы. Безусловно, мы с ним обменялись всеми своими координатами – как физически-почтовыми, так и цифровыми в виде номеров мобильников и домашних телефонов, а также локациями всех родственников, через которых можно было бы найти друг друга, если что. Перед расставанием ещё в отеле мы с Петюней пересчитали и поделили оставшиеся у нас необработанные алмазы – их было под тысячу штук, правда, в основном, мелкие, по 4-6 миллиметров в диаметре и меньше. Поделили и доллары, вышло тысяч по 10 на брата (не забываем, что в Zenit-банке в Лагосе у нас еще по миллиону с хвостиком и платёжные карты). Я сдал ему, а он мне свои пароли и коды от банковских ячеек в «Zenit-банке» Лагоса. И это тоже на всякий случай. На случай гибели одного, чтобы второй смог бы воспользоваться нашим общим трофеем. Ну, и помочь таким образом семье покойного, как бы ни было неприятно об этом говорить.
Ну, а я – что? У меня был свой план. Красоты Вены меня не интересовали, тем более, что я здесь уже бывал, будучи студентом, на МИДовской практике. Поэтому, взяв в каршеринге машину, я через несколько часов гонки по автобану был уже в Гамбурге. Граница между Австрией и Германией была обозначена просто-напросто извещением для любопытствующих путём надписи на асфальте. И всё!
А вот дальше я оказался в тупике: во-первых, я чисто физически никак не могу попасть на Родину, в которой в настоящее время граница вновь была «на замке» (впрочем, почти как всегда); во-вторых, даже попади я в Петербург к своей Катюхе, то дальше-то что – я человек ниоткуда и без документов, объявленный в розыск, сбежавший из-под следствия и к тому же незаконно пересекший границу. А это безусловный арест, суд, строгий режим лет на 15. Или прятаться сколько смогу где-нибудь у друзей на даче в погребе, пока соленья не закончатся или пока не сдадут.
Да, я мог сесть в Гамбурге на паром до, положим, Таллинна, а оттуда доехать до Нарвы - на границе - и там найти какого-нибудь гипотетического сталкера-проводника (уже звучит как фантастика). Или я мог бы там добраться до эстонской стороны Чудского озера и переплыть его на российскую сторону с какими-нибудь отчаянными эстонскими контрабандистами (хотя трудно таких представить). И даже, допустим, что меня по пути не застрелят пограничники и не загрызут пограничные собаки – дальше-то что?! Все равно тюрьма.
Даже были дурные идеи улететь в Ташкент, там подкупить кого следует, чтоб меня отправили в Россию как трудового мигранта (благо, экзамен по русскому языку я бы точно сдал). Но как найти этого подкупаемого? У меня в Ташкенте не было знакомого вроде мистера Джошуа Биг Кинга, но только местной национальности.
Образовался тупик, даже тупичище.
Санкт-Петербург и Катюха были рядом, но я не мог до них добраться. Через несколько дней я дозвонился на Петюнину квартиру (с пятого раза), пока, наконец, мне не ответил некий молодой голос – сын, наверное. Я спросил про папашу, особо себя не афишируя (мало ли что), но намекнул, что его разыскивает партнёр по путешествиям. Оказалось – ура! – Петюня добрался до родной Одессы и до родного дома и теперь на радостях шарился по кабакам, в том числе в том самом «Гамбринусе».
Я попросил сыночка, передать папе, чтоб набрал мне на мобильник или в номер отеля (цифры он записал). Я едва удержался, чтобы не подколоть парнишку: знает ли он что к ним из Африки может скоро приехать новая мама – почти его ровесница?
И да: Петюня потом перезвонил, наутро, когда протрезвел. После восторгов и пожеланий всего, мне удалось между его не совсем корректными междометиями обрисовать возникшую передо мной проблему трансфера на родину, о чём мы с ним раньше просто не задумывались. Он-то тупо сел в Констанце на рейсовый автобус и спокойно пересёк румыно-украинскую границу практически без досмотра, тем более с паспортом гражданина республики Нигерия. Украинские погранцы ни грамма не парились по поводу наличия такого странного документа у местного одесского хлопчика.
Петюня с ходу рекомендовал мне повторить его маршрут. Но! Не факт, что на границе ко мне отнесутся так же благосклонно, как к нему, а главное – с Украины мне тоже хода в Россию не было бы никакого. Тем более в современной действительности. Ещё шлёпнут, как шпиона – без разницы кто: могут и те, и эти.
Ладно, мы много о чём ещё говорили, но это к делу не относится. Хотя, нет: Петюня сообщил, что, когда он окончательно снимет (на днях) накопившийся в организме стресс, он разработает план как ему вытащить в Одессу Лолу, или как переехать вместе с ней куда-нибудь в спокойное место.
Я снова под арестом
И я запил. Хотя ранее никогда особо алкоголем не увлекался. А тут – раз рюмочка успокоительного, два - и захорошело, и проблемы куда-то ушли. Сразу потянуло к людям, и я отправился по гамбургским кабакам.
Гамбурга я совершенно не знал и, когда ехал от Вены, пытался разобраться по карте в хитросплетениях улочек старинного города. Как ни удивительно - один из крупнейших в мире - порт Гамбурга оказался в центре города, но сам этот гигантский морской (вернее, речной - на Эльбе) муравейник мне не был нужен – я просто инстинктивно стремился расположиться поближе к причалам, откуда мог бы отправится в Россию. Чтобы долго не блудить в незнакомом мегаполисе, я как ехал с юга Германии, так и попал в Гамбург в его южные районы, а точнее в ближний пригород Харбург. Аэропорт Гамбурга оказался почти в черте города.
Потом я постоянно посещал центр города, по которому шлялся в одиночестве, иногда, впрочем, мешаясь с группами организованных экскурсантов с гидами. Главным моим занятием было путешествие на корабликах-трамвайчиках по протокам и рукавам Эльбы с выходом из устья реки в Северное море – я внимательно присматривался к портовым сооружениям, следил за погрузкой и выгрузкой с кораблей. Почти как шпион, но меня интересовало одно: как добраться до России. Цели было всего две: Калининград и Санкт-Петербург с его портами, но они оказались недостижимы после известных событий – из Европы в Россию не ходили не только пассажирские, но и грузовые корабли. То есть, я даже не мог – как мечтал по наивности об этом ранее – наняться на какой-нибудь корабль матросом и затем, приблизившись к родным берегам, нырнуть за борт и добраться до берега вплавь. Даже этот безумный путь был для меня исключён.
Я стал завсегдатаем баров и кабачков, в изобилии понатыканных по северному берегу Эльбы в историческом центре Гамбурга. Тут же, кстати, располагался и знаменитый квартал красных фонарей – улица Репербан. Непосредственно эти заведения я не посещал, но, пытаясь следить за разговорами моряков, для которых этот квартал был своего рода Меккой, долгожданным и вожделённым оазисом, посещал питейные заведения и на этой, известной каждому моряку в мире, улице. Вот, подслушивая, в том числе, и пьяные выкрики разгорячённых желанной целью моряков, до меня постепенно дошло, что до России мне не добраться. Это во-первых, а во-вторых, и незачем: меня там ждали арест, суд, Сибирь.
Но планида переменчива.
Однажды, через пару недель моего пребывания в столице гамбургеров, я сидел за столиком в каком-то баре вблизи этой Репербан и потягивал мерзкий местный шнапс. Приходилось экономить деньги, которых из десяти тысяч баксов оставалось уже меньше половины (банковская карта нигерийского банка здесь не действовала – надо было иметь счёт в европейском банке), и поэтому более дорогие напитки не входили в мой рацион. Рядом двое моряков о чём-то оживлённо беседовали. Волей-неволей, но до моих ушей долетали обрывки их разговора. Это были суровые мужики средних лет с задубелыми на ветрах лицами багрового оттенка (а, может, от виски), возможно, уже посетивших заведения на знаменитой на весь мир гамбургской улице свободной любви, причём национальную их принадлежность определить вот так с ходу было затроуднительно. Они говорили на морском своеобразном «суржике», в основе которого лежал английский язык, но со значительными включениями оборотов, междометий, идиом и сленга всех прибрежных местностей Земли. Вот Петюня этим языком владел, а я нет, но мог понять, о чём идёт речь.
Поначалу я потягивал свой «бир» и «дюппель-шнапс» (шестой за вечер), погружённый в свои мрачные раздумья, и не прислушивался к соседям. Но!
Вдруг я уловил знакомые слова: «Лагос, отель «Нордик» (это тот самый, где была бойня в Нигерии), террористы, взрывы, стрельба…». Мужики говорили о том инциденте в Лагосе при нашим с Петюней участием. И я сразу «повесил уши на гвоздь внимания».
Конечно, был бы я трезв, аки голубь, ничего бы этого не произошло, но и не случилось бы того, что разрулило мою безнадёжную ситуацию. Так что спасибо алкоголю – он опять сделал своё доброе дело.
Из обрывков разговора, да к тому же на не совсем знакомом языке я уловил следующее. Тот чувачок из бандитов, которого мы с Петюней били бутылкой виски по голове, всё-таки очухался, но не совсем – его признали умственно нездоровым. Показания этого свидетеля путали местной полиции все карты и рушили стройную картину произошедшего: он утверждал, якобы на него и его напарника напали двое белых, что не соответствовало концепции властей о наличии в той банде двух нигерийских засекреченных агентов под прикрытием, которые и помогли обезвредить террористов. Кроме того, наиболее наблюдательные свидетели из бывших заложников тоже пытались показать на следствии, что в прорезях маски для рта и глаз они видели фрагменты лица белого человека европейского типа. Но эти показания также в дело не вошли.
Двое моих соседей по гаштету договорились до того, что один из них был как раз в этот момент со своим судном в порту Лагоса и не только слышал стрельбу и взрывы со стороны того самого отеля, но и видел, как он горел. Второй только поддакивал и всё переспрашивал про детали и подробности. Они оба были в подпитии (как и я – каюсь!) и уже путались в очерёдности событий, присочиняя всё новые небылицы.
Услышав про пожар в отеле, я не утерпел и заявил им, что пожара не было, так как начавшие было гореть после взрывов мебель и ковры быстро потушили спасатели, которые спустились с крыши отеля вместе со спецназом. Рассказчик перевёл на меня осоловелые глаза и начал возбухать, мол, он там был самолично, а я … Далее последовало несколько общепринятых во всём мире обидных слов. Я бы пропустил их мимо ушей – я же толстовец и гуманист, - но когда и второй начал обвинять меня в – извините – брехне, то тут уже, экскьюзе муа, как говорят французы, и я плеснул из своего стакана ему в красную задубелую рожу.
Он кинулся на меня – его приятель не встревал, - типа, это джентльменские разборки один на один, но я опрометчиво схватил стул и швырнул его в сторону нападавшего. Но промахнулся и стул улетел в стойку за барменом – посыпались разбитые бутылки. Тут уже выскочил бармен и подоспевший на шум охранник. Откуда-то нарисовалась и полиция. Дальше не помню.
Пришёл я в себя уже в участке. Вернее, на топчане в запертой клетке полицейского участка. Голова побаливала, тело ломило какой-то ноющей болью. Оглядев себя насколько мог, я обнаружил синяки на руках и на левой ключице, фонарь под глазом и вывернутые пустые карманы брюк, рубахи и куртки. Ни паспорта, ни телефона, ни денег и в том числе банковской карточки не было – алмазы и большую часть оставшихся долларов я оставил на хранение в отеле.
В этой камере был ещё один топчан, на котором спиной ко мне валялся какой-то бродяга. Если б он не спал, то наверняка подумал бы обо мне то же самое. Перед клеткой немного поодаль стоял стол, заваленный бумагами, за которыми сидел полицай в форме. Увидев, что я очнулся, он подошел к дверце, отпёр её одним из многочисленных ключей и поманил меня на выход. Бродяга остался в клетке – он даже не пошевельнулся на шум.
Полицейский отвёл меня к дежурному офицеру. Тот сидел в отдельном кабинете и крутил в руках мой нигерийский паспорт, перед ним лежало всё моё, изъятое из карманов, имущество. Офицер обратился ко мне на немецком языке. Я ответил, что «нихт шпрехен» - инглиш, битте. Тот перешёл на английский (что значит, Европа, а ещё вернее, многоязычный интернациональный гамбургский порт).
- «Герр Джон Батист Делагарди?» - начал было он свой допрос, - «Гражданин республики Нигерия?» – уже несколько недоверчиво.
- «Ну, йес, само-собой, Нигерии» - это я так ответствовал.
Офицер совершенно не придирался ко мне насчёт стычки в гаштете и очевидного ущерба заведению от моих действий – его интересовало другое: каким образом я, не имея визы, оказался на территории Федеративной республики Германии, если я должен был быть в Вене и мало того, должен был уехать оттуда еще неделю назад?
Я ему пояснил, что приехал сюда в Гамбург полюбоваться местными достопримечательностями, особенно (далее я приврал для пользы дела) заведениями на улице Репербан, постепенно увлёкся красотами города и, особенно этой знаменитой улицы – да так тут временно и застрял. Но я не какой-нибудь бродяга, я зарегистрировался и проживаю в одном известном отеле – в моих карманах есть оттуда браслетик-пропуск, у меня паспорт, виза в Австрию, удостоверение участника конференции стран ОПЭК (оно осталось в отеле), у себя на родине в Нигерии (вот это я отмочил – Родина!) я уважаемый член общества, а произошедшее в баре просто досадное недоразумение, за которое я готов возместить моральный и прочие ущербы.
Но, как оказалось, возмещать ущерб мне пришлось только гаштету за разбитые стул, витрину и десяток бутылок виски и коньяка (правда, дорогих сортов), а парни, с кем я сцепился ко мне никаких претензий не предъявили, их отпустили тут же, проверив документы.
Но претензии возникли у сидящего напротив меня офицера полиции, которому не понравилось сочетание моего европейского лица и африканского гражданства. Он заподозрил, что паспорт у меня поддельный, или краденый с вклеенным фото. Вердикт после допроса был таков: они посылают запрос в Министерство внутренних дел республики Нигерия, и, если там подтвердят мою личность, то меня отпустят на все четыре стороны, несмотря на вольное обращение с пересечением границ Евросоюза, а если нет – то меня ждёт суд и небольшой – в полгодика – срок в немецкой тюрьме для иностранцев. Потом высылка всё в ту же Нигерию.
- «Как-то нелогично», – это я попытался обратить внимание офицера на очевидную - с моей точки зрения - нелепость: не проще ли выслать меня сразу. Но он ответил, что такова процедура, и он не вправе что-либо менять.
На вопрос как долго ждать ответа, офицер сказал, что из опыта работы с африканскими странами, ответа можно ждать уже через двое суток, а можно и через месяц – как повезёт. А пока мне придётся посидеть пару дней в той же камере, где я себя обнаружил, а потом меня переведут в городскую тюрьму. – Прелестно!
-«А как же мои вещи в отеле?» (хотя их у меня почти не было) – «Они будут ждать вас в специальном хранилище – всё предусмотрено».
На прощание добродушно настроенный немец в форме ошарашил меня откровением: «Это я ещё не интересуюсь, почему вы во время стычки с моряками кричали по-русски: «Русские не сдаются!» - так нам перевёл один из присутствовавших в баре свидетелей.
И меня вернули в камеру к бродяге.
Одновременно служитель притащил нам с бродягой завтрак, на звуки булькающего из кофейника кофе сосед мой заворочался и, кряхтя, начал оборачиваться и пытаться сесть. Немецкая тюрьма мне понравилась с первого же раза: на завтрак кофе, тосты с повидлом и булочка с ветчиной.
Сосед наконец-то сел и бессмысленно взглянул на меня. Рожа его была опухшая и небритая. Но я его все равно сразу узнал – это был … покойник Жорж. Да-да! – тот самый Жорж, раздавленный в Буэнос-Айресе грузовиком два месяца назад, который волшебным образом телепортировался в Гамбург в полицейский участок, но уже живым, хотя и сильно помятым.
Я встал с топчана и подошёл к нему вплотную. Жорж меня явно не узнавал. Тогда я врезал ему по щеке хорошенького леща, после которого он покачнулся, но усидел на месте, вытаращив на меня глаза. Тогда я зарядил ему по другой щеке – чтобы окончательно привести его в чувство, и тогда Жорж, пристально вглядевшись в своего обидчика, начал заикаясь, блеять: «С-с-с-с…лавик?!».
- «Кому Славик, гнида, а кому Вячеслав Арсентьевич! Давай, колись, почему ты живой и валяешься здесь, в Гамбурге, в полицейском участке весь оборванный и обглоданный?».
- «А ты?», - начал было этот урод, но тут же поправился: «А вы?».
- «Не обо мне речь, и я первый спросил. Говори, а то ещё врежу».
Он начал было блеять что-то вроде того, что он не хотел, его заставили, ему пришлось, это всё Джеймс… Тут я вновь замахнулся для «леща», после чего Жорж начал, наконец свой, потрясший меня, рассказ.
Джеймс, как оказалось – это тот самый цереушник из американского посольства, «капитан Америка» – ну, с кем я поцапался в туалете из-за жены, оказывается, он не оставил этот инцидент без внимания и затаил на меня великую злобу. И у этого Джеймса – он же зам резидента в Аргентине, - наш сотрудник Жорж был давно, что называется, на крючке. Его тёмные делишки привлекли внимание американской резидентуры, и однажды Жорж попался им на видеокамеру со своей очередной махинацией с контрабандой через посольство. И речь шла не о безобидных масках перуанских индейцев, а о полудрагоценных камнях: Жорж скупал у старателей за бесценок разные поделки из голубых опалов во время своих командировок в Перу и потом переправлял их в Россию под видом изделий местных промыслов, как бы по культурному обмену на нашу Хохлому, Гжель и прочее. Я, как его начальник, хотя и запечатывал сам и своей печатью свою же почту, но частенько доверял это дело Жоржу, который с моего ведома упаковывал в баулы, добытые им в Перу маски, и, как теперь оказалось – камни-опалы. Они были приделаны к маскам и я был уверен, что так оно и положено – для красоты.
Какого-либо скандала из-за масок я совершенно не опасался: я мог по своему усмотрению, как ответственное лицо самостоятельно определять, что именно нужно для выставок и согласовывал все позиции с заинтересованными сторонами. Маски входили в ассортимент, а камни – нет! Мой знакомый – однокашник в МИДе на Смоленской площади, - разбиравший мои посылки из Аргентины, иногда реализовывал индейские маски «налево», а вот насчёт камней я впервые услышал от Жоржа только здесь - в тюремной камере в Гамбурге. Гешефт с камнями они осуществляли за моей спиной. Опал – камень не дорогой, но, наверняка, Жорж находил и приобретал на перепродажу что-то более существенное, например, колумбийские изумруды. На этом его Джеймс и подловил.
Сообразив это, в этом месте я его перебил и спросил: «Изумруды через него проходили?». Жорж замялся, погрустнел и промямлил, что да. А вот это уже серьёзно, изумруды – они подороже брюликов будут – это компромат весомее каких-то там опалов, хотя бы и голубых. Жорж-подонок проводил изумруды через мою почту под видом как раз опалов как фрагментов украшений на масках и, мало того, он, получается, был в доле с резидентом ЦРУ – а это уже попахивает государственной изменой.
Но Джеймсу и этого было мало. Поняв, что подставить и меня на изумрудах – это дело долгое, то есть, эта афёра может длиться годами (когда ещё там наши разберутся, что, да как с этими камнями, даже если он настучит моему руководству напрямую), а ему приспичило отомстить мне здесь и сейчас – немедленно! И для этого дела как нельзя лучше подходила специально им разработанная операция по пересылке с моей почтой партии колумбийской дури – с помощью того же Жоржа. И именно через Дар-эс-Салам, где по законам этой страны весь багаж проходил контроль на взрывчатку и на это дело (при перегрузке в Афинах диппочту отправляли автоматически).
В аэропорту Буэноса-Айреса наши курьеры сдали багаж как положено, а уже при транспортировке его к самолёту на Афины в нужный момент по пути на транпортёре сработала не та стрелка и мои чемоданы уехали к лайнеру на Танзанию. Вроде как ошибочка вышла - извиняемся, граждане…
Жорж, рассказав всё это, продолжал ныть и канючить, что это не он, его вынудили, просил его понять и простить. Я его перебил (ну, вербально, конечно, не физически): «Как тебе удалось выжить в автокатастрофе, и почему ты живой и почти здоровый валяешься теперь на лавке в полицейском участке за тридевять земель от Аргентины»?
- «Мы договорились с Джеймсом, вернее, он мне обещал, если я подложу в твои отправления в Москву пакеты с дурью и запечатаю твоей печатью – и, да, её изготовили в той же мастерской, что и оригинал – это была точная копия, - то он мало того, что не сдаст меня нашему начальству, а очень хорошо заплатит и, главное, обеспечит вид на жительство в Германии. На родине меня будут считать покойником – так что никаких преследований не ожидалось. Люди Джеймса подстроили ту автокатастрофу, переодев в мою одежду местного бомжа и снабдив труп моими часами - лицо было изуродовано, как я понимаю, намеренно, да ещё обгорело при возникшем пожаре. Никому - ни местной полиции, ни нашим спецам не пришло в голову сомневаться – не было причины.
Когда я отсиживался в одной местной ночлежке, в ожидании обещанного, то узнал из новостей, что хозяин мастерской выпал из окна 9-го этажа, а в аэропорту была небольшая заварушка с участием представителей российского посольства – в лентах крутили даже видеокартинку, где было ясно видно, как ты – извините, вы, - идёте в сопровождении двух плечистых парней. Связав всё воедино, я понял, что я следующий на очереди у мистера Джеймса после того слесаря – как ненужный свидетель, - а ты, (извините, вы) можете начать меня искать и тоже ничего хорошего от этой встречи мне ждать не приходилось. И я решил валить из Аргентины и вообще из Южной Америки – деньги у меня были. Тогда. А сейчас нету. Я перебрался, на всякий случай, сперва в соседний Монтевидео и оттуда по своему паспорту улетел в Германию, сперва во Франкурт-на-Майне), а потом уже сюда – в Гамбург. Здесь проигрался вдрызг в казино и прогулял всё на улице Репербан – и вот я здесь, на дне, как в пьесе Горького».
Обдумав услышанное, я решил сделать Жоржу «предложение, от которого он не смог бы отказаться».
- «Слушай сюда, скотина!» - я не мог по-иному обращаться к виновнику всех моих несчастий, но и, как ни крути, модератору наших с Петюней находок на борту «Жанетты» - я имею в виду баул с валютой и алмазы. Оценив последнее, я немного сбавил тон: «Я скоро выйду отсюда, даже если меня и тебя тоже переведут в городскую тюрьму – я тебя найду и заплачу за тебя залог, чтобы тебя выпустили. Мало того, я дам тебе денег, достаточно, чтобы ты свалил куда-нибудь, где тебя не будут искать. Но! Вот это всё ты мне надиктуешь на телефон, даже на видеозапись, когда тебя выпустят – абгемахт?» (это по-немецки «договорились»?).
И вы представляете, этот прохвост, сидящий как сам сказал «на дне», а точнее – в дерьме, тем не менее переспросил: «А денег сколько?».
Я, конечно, опешил от такой наглости, но с ходу предложил ему сто тысяч долларов (а чего мелочиться нам-то, миллионерам?). Жорж – я видел это – согласился бы и на меньшее, а сейчас только согласно закивал головой как китайский божок. Мне все равно пришло время открыть счёт в немецком известном банке, куда после моего обращения банк в Лагосе перекинул определённую сумму.
Нигерийские власти сработали чётко: через два дня пришёл положительный ответ на запрос насчёт моей личности и подлинности паспорта и гражданства. Меня отпустили, а Жоржа перевели в местную тюрьму. Я нашёл по объявлению в инете первого попавшегося лоера (адвоката) из дешёвых, чтобы он оформил выход Жоржа под залог и закрытия его дела по малозначимости. Гонорар в 5 тысяч я вычел из обещанного Жоржу – нечего баловать. Пусть этот проходимец привыкает к честной жизни.
У меня в номере Жорж повторил свой рассказ под видеозапись, получил 95 тысяч и затем исчез с моих радаров. Надеюсь, навсегда.
Наполеоновские планы
А я вернулся в Вену. Снял номер в не самом фешенебельном отеле и набрал офис мистера Джошуа Биг Кинга в Нигерии. Отозвалась, конечно, Лола. Она, узнав меня, долго щебетала, как ей приятно слышать мистера Жана, но ей было бы ещё приятней, если бы я рассказал, как поживает месье Пьер. Я-то знал, что Петюня созванивался с ней буквально пару дней назад, и что Лола трясет меня просто по инерции, по своей неизбывной бабьей привычке узнать что-нибудь эдакое о своём избраннике от его приятеля. Но я сказал только, что Петюня готовит для них двоих новое гнёздышко и скоро за ней приедет. И на самом деле, Петюня прикупил в пригороде Одессе дом со спуском к морю и теперь перестраивал его на свой вкус. Но с учётом новой африканской жены.
Лола переключила меня на босса. Тот тоже долго и витиевато меня приветствовал – таков был его стиль общения как с клиентами, так и со знакомыми (но не с врагами). Я просил Джошуа похлопотать, чтобы мне продлили визу в Вену, желательно на полгода сразу. Он заломил 20 тысяч. Но оно того стоило - я не торговался. Деньги я перевёл со своей карты на контору мистера Биг Кинга и уже назавтра я заглянул в посольство Нигерии в Вене, где клерк любезно предоставил мне нужные бумаги.
Теперь я – как официальный подданный республики Нигерии - мог, ничего не опасаясь, сдать свои алмазы в ювелирные конторы Вены. Вышло под 300 тысяч евро – и на том спасибо. Я открыл счёт и в австрийском банке и начал вести жизнь мелкого буржуа, не лишенную приятностей. Но мне надо было каким-то образом вытащить сюда Катюху, на которую я по своим документам не имел никаких прав. Но это чуть позже.
А пока… Отъехав на каршеринговой машине подальше от своего отеля, я зашел в один из интернет-клубов, откуда разослал в наиболее значимые мировые агенства видео-откровения Жоржа о его совместной «работе» с официальным представителем правительства США по дискредитации сотрудника российского посольства. Такую же видеопосылку получили через интернет и в МИД России, и в ФСБ, а также в Госдепе США.
На другой день началось… Моя видеопосылка попала на сайты и потом в ленты новостей СМИ в удачный момент: в этот день не было никаких мировых катаклизмов и прочих достойных упоминания событий, кроме… кроме моего послания. Оно буквально облетело весь мир, даже в России со всеми её запрещёнными мессенджерами многие узнали (надеюсь, и Катюха) о личной мести американского мидовского чиновника таковому же чиновнику из России. Реакция МИДа РФ И ФСБ осталась мне неизвестной – я по-прежнему предпочитал не высовываться и не объявляться российским властям. У них, несмотря на откровения Жоржа, все равно должны были оставаться ко мне вопросы, хотя бы насчёт того, где я скрывался с момента побега в аэропорту Буэнос-Айреса и по настоящее время. И не был ли я по дороге завербован в каком-нибудь Гондурасе чилийской – предположим – разведкой? Так что лучше не рисковать, и я решил осесть в Европе. А со временем посмотрим…
Из отеля я перебрался в арендованный в пригороде Вены коттедж и занялся оформлением вида на жительство. Для местных властей я был солидный обеспеченный гражданин республики Нигерия и к тому же белый – европеец. Это совершенно меняло отношение ко мне миграционных чиновников, подкреплённое к тому же солидным счётом в банке. Для ведения всех юридических делопроизводств пришлось нанять ещё одного лоера, иначе мне было не разобраться в тонкостях местного законодательства вообще и миграционного в частности.
Для облегчения ситуации с видом на жительство я прикупил по совету адвоката небольшую местную фирму, которая специализировалась на 3D-печати деталей для промышленных дронов-коптеров – там было всего-то с десяток работников помимо директора – это я, но мне важно было стать владельцем бизнеса на австрийской земле, чтобы в перспективе, лет через шесть получить гражданство. Фокус с подкупом ответственных чиновников, как это было в Нигерии, в Европе не проходит, поэтому надо было пройти все законные процедуры, но с учётом моего, как бы законного гражданства Нигерии.
Я стал работодателем и теперь мог вызвать к себе на работу специалиста из России. Таковым и стала моя Катюха, которая прибыла на нашу теперь с ней родную австрийскую землю через некоторое время. Встречу после нескольких месяцев разлуки описывать не буду – у меня не хватит слов. Катюха числилась высококвалифицированным специалистом на моей фабрике, а вот жениться на ней во второй раз я посчитал неэтичным – пусть пока будет так, как есть.
И вы думаете, что на этом всё – финиш – и я начал вести жизнь почтенного бюргера? - как бы не так! У меня ещё оставался козырь в рукаве – это Петюня и мои связи с нигерийской мафией.
После всех наших приключений у меня зародился бизнес-проект: вооружённое сопровождение морских грузоперевозок по всему миру. А для этого надо было создать небольшую частную армию, для которой требовалось вооружение и база-лагерь. Последнее я надеялся найти под Лагосом с помощью денег и связей Биг Кинга. Начальный капитал – это наши с Петюней деньги и алмазы (ну, ладно, не наши, а, скажем, благоприобретённые), а также кредиты для солидных джентльменов.
С Петюней мы катались друг к другу в гости по голубому Дунаю, но, конечно, путь в Одессу был стократ опаснее. Он всё-таки вытащил Лолу из Африки и официально на ней женился. Забегая вперёд скажу, что через год у Петюниного уже взрослого сына появился маленький смуглый братан.
Бывший морпех Петюня должен был в нашей фирме отвечать за поиск по всему миру головорезов - бывших морских котиков и боевых пловцов, оставшихся не у дел. И заодно разрабатывать операции. Основная идея была в быстром прибытии на суда сопровождающей группы из нескольких вооружённых до зубов экспертов по антипартизанской войне. Для этого требовался самолёт, и не один. По первости можно было арендовать бизнес-джет «Фалькон», а там посмотрим. Официально штаб-квартира организации предполагалась в Лагосе, но сама эта неспокойная точка в вечно бурлящей Африке могла вызвать нехорошие ассоциации у потенциальных клиентов, поэтому со временем я надеялся легализовать нашу контору в Австрии. Под прикрытием неких импортно-экспортных операций. В общем, дел было невпроворот.
Да! Забыл сказать, что особенное злорадство я испытал, увидев как-то в одном из репортажей о протестующих против американской базы то ли в Намибии, то ли в Гондурасе – не важно, - которым что-то в мегафон кричал американских офицер с дубинкой в руках – это был тот самый Джеймс, бывший «капитан Америка». Дипломатическая и шпионская карьера его оборвалась на взлёте – красота!
О моей частной армии как-нибудь в другой раз, а пока - всё!
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Приключения бывшего атташе
© Copyright: Анатолий Овчинников 2, 2026
Свидетельство о публикации №226080601599
Свидетельство о публикации №226080601599
Рецензии