Колокол подо льдом

В селе Бережки никто не ходил на реку после первого снега.

Не потому, что лёд был тонок. Лёд на Мёртвой Старице вставал за одну ночь — синий, крепкий, точно литое стекло. Мужики рубили его пешнями и уверяли, что такой выдержит хоть обоз с камнем.

Но каждую зиму, когда ударяли крещенские морозы, из-под льда начинал звонить колокол.

Глухо, медленно:

Бом-м…

Потом тишина.

И снова:

Бом-м…

Старухи крестились и задёргивали занавески. Собаки забивались под крыльцо. Лошади в конюшнях рвали поводья и храпели, чуя воду там, где давно лежал снег.

Дети знали: под Старицей стоит церковь.

Когда-то река шла другим руслом, а на низком берегу находилось село Малые Броды. Были там избы, кладбище, мельница и деревянная церковь во имя Николая Угодника. Потом весной пришла такая вода, какой не помнили даже столетние старики. Река за одну ночь разлилась на семь вёрст, вырвала с корнями лес, унесла мельницу и накрыла Малые Броды вместе с церковью.

Вода после ушла, но село не показалось.

Так на его месте и осталась Старица — чёрная, глубокая, без единой кувшинки.

Говорили, будто церковь стоит на дне целая. И будто в ней по-прежнему горят свечи.

Двенадцатилетний Егор жил у перевозчика Савелия Лукича. Родителей у мальчика не было: мать умерла от горячки, а отец ушёл на заработки и пропал — то ли замёрз в дороге, то ли завёл где-нибудь другую семью. Савелий приходился Егору двоюродным дедом, но родство это было такое далёкое, что никто уже не мог толком объяснить, через кого именно.

Старик был молчалив, крепок и угрюм. Даже летом ходил в тяжёлом овчинном тулупе, словно постоянно мёрз.

Лицо у него было серое, изрытое морщинами, а левая рука не разгибалась в локте. Поговаривали, что её переломило веслом во время того самого наводнения.

Савелий никогда не бил Егора и почти не бранил. Он кормил мальчика, шил ему сапоги, учил ставить сети, различать облака и держать лодку против течения. Однако доброты своей стеснялся и всякий раз, сделав что-нибудь хорошее, начинал сердиться.

— На-ка, ешь, — говорил он, пододвигая Егору лишний кусок рыбы. — Всё равно пропадёт.

Или, принеся с ярмарки шерстяные рукавицы, ворчал:

— Купил по глупости. Мне малы, тебе велики. Носи, пока не потеряешь.

О затонувшем селе старик говорить запрещал.

— Мало ли что под водой лежит, — отвечал он. — В воде всякого добра хватает. И телеги, и брёвна, и люди. Не твоё дело.

Но однажды Егор спросил:

— Деда Савелий, а колокол кто раскачивает?

Старик побледнел.

— Лёд трещит.

— Лёд не так трещит.

— Значит, рыба хвостом бьёт.

— Какая же рыба в колокол бьёт?

Савелий поднялся из-за стола так резко, что опрокинул лавку.

— Не смей ходить на Старицу! Услышишь звон — в избу ступай. Позовут тебя — не отвечай. Увидишь огни подо льдом — беги и не оглядывайся.

— Кто позовёт?

Старик посмотрел на него мутными глазами.

— Те, кому холодно.

В ту зиму морозы ударили раньше срока.

Крещенским вечером Савелий отправился в волость за мукой. Обещал воротиться до темноты, но поднялась метель, занесла дорогу, и старик не пришёл.

Егор растопил печь, поужинал одной картофелиной и лёг, не раздеваясь. Ветер стонал в трубе. Снег шуршал по крыше, будто кто-то медленно полз по ней на животе.

Около полуночи раздался звон.

Бом-м…

Стёкла дрогнули.

Егор натянул одеяло на голову.

Бом-м…

Где-то во дворе завыла собака.

Потом в дверь постучали.

Не кулаком, а будто костяшкой пальца:

тук…

тук…

тук…

— Егорушка, — позвал детский голос.

Мальчик замер.

— Егорушка, открой.

Голос был тоненький, девичий. Так могла бы говорить его младшая сестра, если бы она у него была.

Он вспомнил наказ Савелия и промолчал.

— Я не войду, — сказал голос за

дверью. — Мне только спросить.

Егор сел на лавке.

— Не отвечай, — прошептал он сам себе.

За дверью всхлипнули.

— У нас свеча погасла.

Мальчик подошёл к окну и осторожно смахнул ладонью иней.

На крыльце стояла девочка лет семи. Босая, в длинной холщовой рубашке. Волосы её примерзли к щекам, с подола капала вода. В руках она держала церковную свечу — чёрную, намокшую.

Снег вокруг девочки оставался нетронутым.

— Зачем тебе свеча? — спросил Егор через стекло и тотчас прикусил язык: ответил.

Девочка подняла голову.

Лицо у неё было обыкновенное, только губы совсем синие.

— Мама темноты боится.

— Где твоя мама?

Девочка показала в сторону Старицы.

И пошла со двора.

Егор должен был запереться, залезть на печь и ждать утра. Так поступил бы всякий разумный человек. Но он представил мать, сидящую в темноте под толщей льда, и девочку, которая одна идёт к ней по снегу.

Он снял с полки восковую свечу, зажёг её от лампады и выбежал следом.

Метель стихла.

Над Старицей стояла луна — круглая, белая, неподвижная. Лёд светился изнутри слабым зеленоватым светом. Под ним виднелись крыши изб, плетни и чёрные верхушки деревьев.

На дороге, уходившей в глубину, стояли люди.

Их были десятки.

Мужики в армяках, женщины в платках, старики, дети. Все мокрые, бледные, с речной травой в волосах. Они молча смотрели на Егора снизу, сквозь прозрачный лёд.

Девочка стояла посреди Старицы.

— Сюда, — сказала она.

— Я утону.

— Теперь не утонешь.

Егор ступил на лёд.

Под сапогом что-то хрустнуло. Мальчик едва не побежал назад, но увидел под ногами лицо старухи. Она прижала ладони ко льду, словно просила выпустить её.

И тогда колокол ударил снова.

Только теперь Егор понял: он звал не издали. Он звонил прямо под ним.

Лёд разошёлся без треска. В чёрной воде показались каменные ступени, ведущие вниз. По сторонам вода стояла стенами, и в ней плавали щепки, обрывки верёвок, детские лапти.

Девочка начала спускаться.

Егор перекрестился и пошёл за ней.

На дне стояла церковь.

Купол её зарос тиной. Окна были тёмными, но из щелей в дверях пробивался слабый золотой свет. На колокольне качался колокол, хотя верёвка висела неподвижно.

Возле церковных дверей лежало большое железное бревно-засов. Двери были заперты снаружи.

— Кто вас запер? — спросил Егор.

Девочка не ответила.

Из церкви донеслось пение. Люди за дверями тянули молитву медленно и несогласно. Среди голосов плакали младенцы, кашляли старики, кто-то звал на помощь.

Егор схватился за засов, но тот не поддался. Железо было холоднее льда и обжигало ладони.

— Не трогай!

Савелий стоял на верхней ступени.

Без шапки, весь в снегу, он тяжело дышал. В здоровой руке держал топор.

— Уходи от двери, Егор.

— Там люди!

— Это не люди.

— Они живые?

Старик спустился и встал рядом.

— Нет.

— Тогда почему мы их держим взаперти?

Савелий долго молчал.

А из-за дверей донёсся женский голос:

— Савушка…

Старик пошатнулся.

Девочка смотрела на него снизу вверх.

— Дядя Савелий, — спросила она, — ты принёс ключ?

Топор выпал из руки старика.

Он опустился на колени.

— Нет у меня ключа, Машенька.

Девочка покачала головой:

— Врёшь. Ты сам ключ.

И тогда Савелий рассказал.

Во время великой воды он был не перевозчиком, а приказчиком у богатого купца Копылова. В церковном амбаре купец хранил зерно. Когда вода поднялась, жители Малых Бродов собрались в церкви: она стояла выше остальных домов и казалась самым надёжным местом.

Копылов испугался, что голодные люди растащат мешки.

Он приказал Савелию запереть двери снаружи.

— На час, — сказал старик. — Он говорил: всего на час, пока не пришлют лодки. А вода всё прибывала. Люди кричали. Просили открыть. Я хотел… Бог видит, хотел… Но Копылов стоял с ружьём.

— А потом? — спросил Егор.

— Потом волна ударила. Церковь сорвало с места и унесло. Копылов утонул сразу. А меня выбросило на берег.

За дверью снова заплакали дети.

— Почему ты никому не сказал?

— Сказал бы — разве они воскресли бы?

— Нет.

— Меня

бы повесили.

— Может быть.

— Я боялся.

Егор посмотрел на старика. В эту минуту Савелий был не суровым перевозчиком, не сильным мужиком, который один вытягивал лодку против течения. Он был жалким, старым человеком, много лет сидевшим возле собственной вины, как возле проруби.

— Открой, — сказал Егор.

— Нельзя.

— Почему?

— Каждую зиму они зовут меня. Если я сниму засов, вода заберёт того, кто открыл.

— Откуда ты знаешь?

— Копылов сказал.

— Когда?

Савелий поднял голову.

— Накануне своей смерти. Пришёл ко мне мокрый и сказал: «Откроешь — останешься с ними».

— Копылов солгал тебе при жизни, — тихо произнёс Егор. — Почему после смерти ему веришь?

Старик вздрогнул.

За дверью раздался другой голос — низкий, властный:

— Не слушай щенка, Савелий. Домой ступай.

Егор увидел в щели между досками белое раздутие лица и золотой купеческий зуб.

— Вот он, — прошептал Савелий.

— Давай уйдём, — говорил мертвец. — Они всё равно пропали. Зачем тебе погибать за пропащих?

Егор поднял свечу.

— А ты почему не хочешь, чтобы их выпустили?

Лицо за дверью исказилось.

— Потому что они мои.

Тогда Савелий засмеялся.

Смех у него получился страшный — короткий, сухой, словно надломилась старая ветка.

— Вот оно что, — сказал он. — Столько лет я думал, что это они меня зовут. А это ты меня караулил.

Он поднялся, взял топор и ударил по засову.

Раз.

Из-за дверей закричал купец.

Два.

Водяные стены задрожали.

Три.

Железо лопнуло.

Двери распахнулись.

Из церкви хлынула не вода, а тёплый летний ветер. Он пах сеном, хлебом, яблочной кожурой и дымом деревенских печей. Из дверей стали выходить люди — уже не синие, не мокрые. Матери несли детей, старики опирались на посохи. У каждого в руках горела свеча.

Девочка подбежала к молодой женщине. Та обняла её и поцеловала в макушку.

Последним из церкви вышел купец Копылов. Он раздулся от воды, водоросли шевелились у него во рту. Мертвец протянул руки к Савелию, но вышедшие из церкви люди обступили его.

Никто не ударил купца.

Никто не проклял.

Они только смотрели.

И под этим молчаливым взглядом он стал пятиться, уменьшаться, оседать, пока от него не осталась кучка чёрного речного ила.

Колокол ударил в последний раз.

Вода рухнула.

Егор очнулся на льду возле берега. Было уже утро. Метель замела Старицу, и на ровном снегу тянулась только одна цепочка следов — его собственная.

Савелия нигде не было.

Весной нашли его лодку. Она стояла среди затопленных ив, целая, с сухими вёслами. На дне лежал стариков тулуп, аккуратно сложенный, будто хозяин собирался скоро вернуться.

Тела не нашли.

Егор вырос и стал перевозчиком. Он никогда не брал лишней платы и не отказывал тем, кому нечем было заплатить. Если спрашивали почему, отвечал:

— Река всё считает. Не деньги — другое.

Больше колокол подо льдом не звонил.

Но иногда крещенской ночью к дому Егора приходила маленькая девочка в сухой холщовой рубашке. Она ставила на окно зажжённую свечу, а рядом клала то яблоко, то кусок свежего хлеба.

Егор выходил на крыльцо, однако девочки уже не было.

Только у самой реки стоял Савелий — без тулупа, молодой и прямой. Рядом с ним светились окна давно затонувшего села.

Старик молча кланялся Егору.

А потом село, огни и сам Савелий медленно таяли в снегу.

И до рассвета над Старицей пахло летним сеном.