И день прошёл и день грядёт. 1-10

10.
  Хотелось бы написать, что Белоцерковский служил Пшеку и корпорации верой и правдой, но дрогнула рука автора. Служить-то он служил, негласную присягу не нарушал, работу свою выполнял профессионально, за что и получал достойное вознаграждение. Да только в этом паучьем углу никто никому не доверял, а правда была правдой Пшека и близких ему людей, ни верящих никому.
 

  Все были повязаны присягой и прекрасно понимали, что может последовать за её нарушением. За предательство, излишнюю болтливость, воровство, глупое упрямство, невыполнение обязательств или за так называемые «косяки», спектр наказаний был обильно широк. Жестокие и публичные кровавые порки случались нередко, а Михаилу Эдуардовичу пришлось один раз стать свидетелем одной из таких экзекуций в исполнении телохранителя Пшека Носорога. Михаил выдержал сцену в уверенности, что это был показательный акт запугивания, спродюссированный Афанасьичем. Руководство как бы укрепляло дисциплину, но выражение «исправленному верить», совсем не работало — клеймо выжигалось навсегда.


  Ядро «политбюро» состояло из самого Пшека и Афанасьича — хромоного старика, ветерану было далеко за семьдесят, но нередко случались и расширенные заседания. В них участвовали немолодые мужчины, приезжавшие на дорогих авто, по всему, прошедшие лагерные университеты. Бывало в «заседаниях» принимали участие и представительные холёные господа в цивильных костюмах. Михаил Эдуардович с сарказмом думал о том, что на их плечах остались отпечатки золотых погон. На всех заседаниях присутствовал телохранитель Пшека с погонялом Носорог.

   Этот тип совсем не был похож на плечистых громил телохранителей в костюмах из американских фильмов. Низкорослый, кривоногий, бровастый, как великий тенор Паваротти (Пшек иногда называл его Лучиано), губастый, с покатым низким лбом, глубоко посаженными равнодушными скучающими глазами и мясистым угреватым носом похожим на замороженную клубнику. В неизменном жёваном спортивном костюме этот красаве;ц лениво усаживался в отдельно стоящее кресло в углу гостиной так, чтобы собравшиеся заседатели были у него на виду.

  Сидел тихо, как снайпер в засаде, не сводя прицела оловянных глаз с присутствующих, а «заседатели», нет-нет, да бросали на него настороженные взгляды, быстро отворачиваясь. К Михаилу Носорог относился, как к мебели или пустому месту, цепкий его взгляд на себя он часто ловил с холодком по спине.
Михаила Эдуардовича, если он был в доме Пшека, иногда приглашали познакомиться и отобедать с высоким обществом. Когда Пшек представлял его, гости оглядывали питерского гостя лениво и молча. После обеда все закуривали, а Пшек бросал на Михаила многозначительный взгляд, и он, извинившись срочными делами, вставал и покидал собрание — заседание продолжалось при закрытых дверях.

   Надо сказать, что своё личное семейное пространство Пшек строго охранял. С ним в доме жил только Афанасьич, Носорог обитал рядом в гостевом домике. Когда приезжал Михаил, его селили в доме казачка Андрея, парня на побегушках, занимавшегося хозяйственными вопросами во вполне комфортном доме с удобствами, баней и телефоном.
 

  Пшек был доволен работой Михаила, он чувствовал его поддержку и благосклонность, но и недоверие Афанасьича никуда не испарилось, его он ощущал кожей. Эту смесь недоверия и презрения он почувствовал ещё много лет назад на Ростовском вокзале, когда выполнял просьбу Пшека. Жалящий взгляд старика тогда прожёг его и испугал. Обратил он внимание и на то, что передавая конверты с деньгами для Пшека Тамаре, лицо старика было озлобленным и раздражённым, будто он был недоволен этой миссией или денег ему было жалко.
Т

  так и шло. Явное отторжение Афанасьича к нему не исчезало, Михаил был с ним сдержан и осторожен. Со страхом ему иногда думалось, что Афанасьич своё негативное мнение о нём непременно должен был высказывать в приватных разговорах с Пшеком. Впрочем, его мнительность была не беспочвенна, интуиция не подводила — Афанасьич не доверял ему.


  А Агнесса на глазах росла, была к нему ласкова, звала дядей Мишей, целовала в щёку, когда он приезжал из Питера с непременными подарками. Водитель возил её в станичную школу, на дом приходила молоденькая учительница музыки, с ней Михаил Эдуардович, чтобы не закисать сошёлся, и часто оставался ночевать у неё. У Агнессы были несомненные успехи.

  Годам к одиннадцати ей купили орган «Ямаха», она его быстро освоила, прекрасно пела, и часто её звонкий голосок заставлял Пшека умилённо улыбаться с повлажневшими глазами. Ещё большие успехи были у неё в рисовании. Комната её была уставлена мольбертами, эскизами, учитель рисования старый еврей Моисей Абрамович не уставал её нахваливать, шамкая беззубым ртом и щёлкая артритными пальцами: «Дагование, несомненное дагование!» Девочка много читала, была неутомимой спорщицей и хохотушкой, день ото дня хорошела.



  Когда в 2003-м умерла от рака в немецкой клинике Тамара, дом погрузился во мрак. Дочь почти не выходила из своей комнаты, плакала, исхудала, у них дневала и ночевала нанятая врач. Пшек жестоко запил, пил месяц под приглядом Носорога, делами занимался Афанасьич с Михаилом. За время запоя отца Агнесса написала акварельный портрет матери. Увидев портрет, Пшек разрыдался, прижал дочь к груди, они долго стояли обнявшись. Портрет одели в золочёную раму, повесили в гостиной.
На сороковины отовсюду дружными бригадами приехали гости.

  Когда они разъехались, Пшек уединился с Михаилом в кабинете. Разговор был откровенным и долгим. Он говорил о том, что хочет для дочери счастливой жизни и хотел бы сделать всё, чтобы она уехала из этих жлобских, душных мест в большой город, чтобы училась и жила без забот. Михаилу поручил подыскать и купить ей в Петербурге квартиру в историческом центре, сделать в ней хороший ремонт, присмотреть так же загородный дом рядом с морем.
 

  Они тогда изрядно выпили. У Пшека развязался язык, он говорил о том, что у него нехорошие предчувствия из-за реального ощущения назревающей войны. Говорил о том, что новые агрохолдинги под патронажем властей и при их покровительстве, массово прибирают к рукам аппетитные куски земли. Бороться с ними трудно, поскольку у власти и силовиков возможностей больше, и они не прочь осваивать наделы, земель же остаётся всё меньше. Компаньоны неожиданно стали брыкаться, аппетиты купленных чиновников растут, земли легко перекупаются другими за более высокие суммы, а злая, дерзкая и голодная молодёжь и чужаки с Кавказа понятия не чтут: начинают борзеть, готовы к беспределу, словом, — быть крови. «Запахло палёным», — холодком пробежал по спине Михаила Эдуардовича утихший, было, с годами страшок. Он не мог не понимать, что борьба пауков обостряется.


  Полгода была нервная жизнь. Множество бывших обманутых пайщиков вдруг хором стали обращаться в суды, писать в столицу, надеясь на новую крепкую руку в Кремле, ежедневно обещающую покончить с коррупцией, но как говорится, в Москву идти, только голову нести. Не дремали конкуренты и обиженные враги, термин «мирное существование» был для них пустым звуком.
 

  Первым пал Носорог, на него скопилось много обид. Подстрелили на выходе из парилки Афанасьича — изрешетили машину, водитель погиб, Афанасьич выжил. Вскоре он расправился с заказчиками и исполнителями, но и сам умер — инфаркт.
 Война началась, а на войне, как на войне. Геополитические задачи «географов» от земли, вполне соответствовали научному определению науки география — «взаимодействие и распределение в пространстве природных и природно-общественных геосистем и их компонентов».
 

  Ключевым словом для «географов» в этом определении было понятие «распределение». И соответственно, «взаимодействие» обязано было стать кровавым, поскольку уступать наворованное никто не собирался. Борьба за геосистемы и их компоненты, компромиссов не обещала. И дальновидный Пшек сделал неожиданные выводы после первого ранения. Он почти заглянул за край неба, когда его раненого, после операции выхаживали дома дочь и врачи. Это был сильный одинокий волк с хорошим природным нюхом, аналитик, не без благородства к слабому и честному, добро помнил. Он прекрасно оценивал обстановку и, видимо, предчувствовал свой близкий конец. Может быть, выздоровев, он и смог бы что-то переломить в ситуации, встроиться в новые условия, побороться, что-то уступить, но, в конце концов, ему всё это надоело — он устал. После смерти жены все его мысли сосредоточились на судьбе дочери, он ясно себе представлял, какой может стать её жизнь в этих краях, если умрёт.
 

  Станислав прекрасно понимал, что в этих кугутских местах, как он называл Юг России, он не сможет вечно противостоять змеиному кублу здешних разбойников, но больше всего боялся похищения дочери. Это вполне могло случиться, а два мордоворота охранника вряд ли смогли бы дочь уберечь, а может быть даже и предать.


  Он слабел, несколько раз вызывали неотложку — подводило сердце. За полгода до своей смерти он серьёзно говорил с Михаилом, который последние три месяца почти безвыездно жил в его доме, со страхом ожидая трагической развязки.
Начал Пшек с того, что поблагодарил его за службу, за жильё для Агнессы в Питере. Помолчав, продолжил: «Миша, за эти годы ты у меня ни разу, ничего не попросил, не в пример охламонам, что всегда были чем-то недовольны, надеюсь, ты на меня не в обиде. Чую костлявая в этот раз подобралась ко мне совсем близко, после моей смерти здесь начнётся передел, а тебе, скорей всего, придётся рвать отсюда когти.

  Давай-ка, Миша, заранее застолбим план, а он простой: нужно постараться всё продать и вывести активы. Пополним счета Нессочки и твои, срочно сделаем всё тихо и без шума, тебя я хочу сделать поручителем и опекуном во всех делах Нессочки, она же несовершеннолетняя. Начнём продавать все, что можно продать, всё, Миша, всё. В первую очередь умилостивим своих, пусть перегрызают друг-друга, жлобиться, выгадывать нет резона — время поджимает. После будем продавать всем, кто захочет хапнуть, тут такой аукцион начнётся, Миша! Пусть шумят — нам на руку, под шумок и окончим дело, дал бы бог здравия закончить. Что-то потеряем — плевать, гори оно синим пламенем! Вспомни какие цены были вначале и какими стали теперь, цена на землю дико взлетела, а станет ещё дороже, а многое мы взяли раньше за копейки, не переживай — выйдет прилично. Сделаем бумаги, ты же, как никто в курсе моих дел, я посмотрю, что нужно подправлю, если будет нужно. Умру, похорони меня рядом с Тамарой, на тебе это будет, верю, что сделаешь. Далее, Агнессу перевезёшь в Питер, найми ей обслугу, опекай во всём. Она грезит Репинкой — устрой, хотя я думаю, что она и так поступит. Все расклады по земле, о людях опасных, как с ними действовать я тебе разъясню. Документы должны быть железные, а главное: я тебе дочь доверяю, Миша, и она не твоя, Миша, даже не думай! Пусть сама по жизни встретит любовь. Я мистик и верующий, всю жизнь ходил по острию ножа, прокляну тебя с того света и, уверен, возмездие тебя найдёт. Умру — здесь сходняк соберётся с понтами, будут, твари, соболезновать.  Вороньё! Вижу их рожи свиные, да и ты сам многих знаешь, разобрался, кто есть кто, людей среди них нет. Короче, лавочку закрываем».


  Станислав прожил ещё десять месяцев, всё продать не успели, но бо;льшую часть земли удалось продать. Пшек умирал в присутствии дочери, врача, питерского нотариуса, Михаила и смотрителя дома, многодетного Павла Павловича, верой и правдой служившего ему много лет, ему Пшек оставлял свой дом с участком и просил ухаживать за могилами. Твёрдой рукой он подписал все бумаги.


  По мере взросления Агнессы Михаил всё чаще поглядывал на этот пока не огранённый временем камешек, обещавший стать сияющим бриллиантом. Он знал, что Пшек боготворит дочь, и как орёл охраняет гнездо птенца, контролирует её жизнь, ревностно охраняя её уют и спокойствие. Он замечал, как искажается его лицо, немеют желваки, когда лёгкая, как ветерок дочь, чмокает в щёку «дядю Мишу», когда он приезжал к ним из Питера. Он учёл этот момент, играя добродушного немолодого дяди, хотя давно уже сладостно представлял себе это с ней.


   Но совсем сильно он почувствовал это, когда летел с ней в Питер, после смерти Пшека — ангельски чистое существо сидело рядом! Иногда они касались локтями, а он вздрагивал, волновался, даже сердце саднило и злые молоточки стучали в висках. Как мартовский кот, чуть ли не облизываясь, он принюхивался к этой чистоте и неожиданно ярко вспомнил эпизод из юности, тот случай на даче. Ту девочку с маленькой грудью подростка, с напрягшимися под его жадными поцелуями сосками; её изгибающееся, льнущее к нему чистое тело с запахом дешёвого земляничного мыла. Её счастливые всхлипывания и свой экстаз, которого он позже никогда не испытывал с множеством юных дурочек и опытных развращённых женщин.


  Когда Агнесса задремала, откинув головку на кресло, он жадно оглядывал через полуприкрытые веки её лицо с порозовевшими щёчками, нежную шею с бьющейся ровно жилкой, пушистые ресницы и сочные губы, мысленно страстно впиваясь в них. Он возбуждался до зябкой дрожи! Сонно живший в нём подуставший от однообразия хозяин, бес похоти, хрюкнув, проснулся, заплясал в крови — предстояла охота!
Белоцерковский уже знал, что с этих минут он будет с этим жить, что поводырь будет вести его по следу жертвы. Но его тут же окатило ледяным душем: перед глазами встал с жёлтым больным лицом Пшек, предупреждающий его о том, что он его и с того света достанет.

   Он стал раздумывать, не оставил ли Пшек какого-нибудь соглядатая за ним? Он слишком хорошо знал и Пшека и нравы его окружения, но успокоил себя: был да «сплыл» Афанасьич, с которым Пшек был в каких-то таинственных отношениях, «сплыл» и Носорог, пали на поле битвы многие, а в бывшей вотчине Пшека идёт рубка не на жизнь, а на смерть. Как не напрягался Михаил, он не смог отыскать человека, которому Пшек мог бы доверить такую тонкую миссию, как забота о дочери и пригляд за ним.
   

  Друзей у Пшека по определению не могло быть, никому он не верил, да и зачем кому-то выполнять приказы мертвеца? До конца, конечно, и ему Пшек не верил, думалось Михаилу, но всё же ему он доверял больше, чем другим, ведь он помог ему когда-то, рискуя собой, а Пшек большой психолог и делец. Скорее всего, оказавшись в безвыходном положении, он решился довериться ему в очередной раз. Наверное, посчитал его единственным человеком в своём гнилом окружении, где каждый мог ударить в спину, предать, кому можно доверить жизнь дочери.
 

  Он сам был лендлордом, но лендлордов от кастета и ножа и их приспешников люто ненавидел, называл быдлом, произнося с польским акцентом byd;o.  Не мог он отдать своё чадо на растерзание шакалам, привыкших всё брать силой, без церемоний растаптывающих судьбы людей. Не раз в нём просыпалась спесивая кровь шляхтича, когда за рюмкой вина он жаловался ему на своё быдлячье окружение с восьмиклассным образованием, не прочитавших в жизни двух книг.
 

  «Есть ли соглядатай, рано или поздно проявится, чуйка моя никогда меня не подводила, — решил Михаил. Меня, в принципе, давно уже могли кокнуть, да жив остался, так что будем посмотреть. Под выведенные активы не подкопаться, они это знают, хотя наезды возможны. Возможно, мне придётся обзавестись надёжной «крышей», а в эти края я больше не ездок — грызите, друг-друга, уроды».


  Когда они ехали из Пулковского аэропорта в квартиру Агнессы, она вертела головой, восторженно обозревая новые городские пейзажи и неожиданно повернулась к нему:
 —Дядя Миша, а почему вы до сих пор не женаты?
Он стушевался и рассмеялся.
 —Да, как-то не случилось.
 —И что ж вы не женитесь, нет достойной претендентки? Или обожглись и разочаровались в женщинах? Вы же не стары ещё, хорошо выглядите, но ведь непременно будете стареть. Всем мужчинам хочется иметь молодую красивую жену, но нынешние молодые женщины сейчас ищут богатых и смотрят не на возраст мужчины, а на его кошелёк, все сериалы сейчас об этом. Боитесь, что эта незавидная участь и вас может ожидать? Моя мама говорила, что не разбив яйца, не сделать омлета.
Михаил озадаченно крякнул.
 — Стрела Амура, к счастью или к несчастью, до сих пор не пронзила моё сердце. Надеюсь, что это произойдёт, я найду женщину, способную любить меня не за кошелёк.


  Агнесса повернулась к нему и лукаво улыбнулась.
 —А за Ларисой Андреевной будете скучать, наверное?
Она имела в виду свою приходящую учительницу музыки, с которой сошёлся Михаил на целые полтора года, мотаясь, как перелётная птица с Юга на Север и обратно по юридическим делам в течение этого периода.
Михаил покраснел, думая: «Чёрт побери, а эта девчонка оказывается остроглазая, всё видела и понимала! Неужели ещё и ревновала дядю Мишу? Это приятно слышать!» 

  Он деланно рассмеялся.
 —Агнессочка, я же взрослый, свободный и не женатый мужчина.
 Дома Агнесса иногда забывалась и могла вдруг перейти в разговоре на специфичный местный говор, — из среды обитания не убежишь, а дети легко заражаются лексикой окружения. Отец и мать боролись с этим, она слушалась и спокойно переходила на обычный язык. Вот и сейчас она совсем по-бабьи, на станичном говоре, хекая по-южному, на букве «г», весело сказала:
 

  —Тю! Та шо тут говорить, шлёндра та ещё! Ей шо женатый, шо холостой гениальной музыкантше, всех станичников перепробовала.
Михаил ошарашенно раскрыл рот. Они молчали до самого дома, из машины Агнесса вышла с довольным лицом, бросая на него победоносные взгляды. А он, привыкший всё анализировать, про себя ухмылялся, осознавая, что она специально так говорила, чтобы придать колорит своей язвительности, уколоть самолюбие «дяди Миши» побольнее, выразить своё «фи» училке и его дурному вкусу. «Девчонки, девчонки, как же рано вы становитесь женщинами. То ли ещё будет с такой взрывной смесью кровей в этом ангеле», — довольно думал он.


  Со своим «хеканьем» Агнесса быстро справилась уже через месяц учёбы в Питерской школе. Дочь, родившаяся в золотой колыбельке, продолжала в ней жить и поначалу новизна жизни её будоражила, ей всё нравилось. Университетская бонна занималась её образованием и английским языком. В распоряжении девочки был кабинетный рояль, её возили на занятия живописью к известному художнику, уют в квартире поддерживала приходящая домоправительница, дама на все руки. Михаил провёл с Агнессой экскурсии по музеям Петербурга, на весенних каникулах они слетали в Париж. Словом, она с головой окунулась в современную городскую жизнь, скучать было некогда.


   На годовщину смерти Станислава они с Михаилом инкогнито летали на её родину помянуть и установить памятник, который уже был готов и ожидал установки в кладбищенской мастерской. Крапива, сныть и полусгнившие букеты цветов на могиле свидетельствовали о бренности жизни и короткой памяти, так называемых друзей. Михаил тогда успокоился, чётко осознав, что может жить спокойно: Пшека, как и ожидалось, забыли, забыл даже Павел Павлович, который получил от него в дар шикарную усадьбу и должен был ухаживать за могилами.
 

  Агнесса разрыдалась, обняла его, сближение продвигалось. «Вы один у меня остался, кто помнит моих родителей и заботится обо мне, — рыдая, говорила она, крепко обнимая его. Его же охватила ярость. Они поехали к дому Пшека, он решил разобраться с беспамятным владельцем дома Станислава. Но в дом их не пустили, вышел мордоворот в казацкой папахе с белым накрестием поверху и посоветовал им валить подальше и побыстрее. Какой-то старичок, наблюдавший за всем в стороне, поманил их пальцем и шёпотом рассказал, что дом у Павлыча через полгода после смерти Пшека отжали, Павлыч был вынужден уехать из станицы, а в доме теперь живёт дважды отсидевший самопровозглашённый атаман, он теперь здесь власть, а за этот год пролилось крови, больше, чем за прошлые годы.
 

  Михаил дал ему денег и попросил выпить за упокой Станислава и Тамары и не уехал. Они вернулись на кладбище, Михаил оплатил установку памятника, дал аванс и договорился с управляющим, чтобы за могилой следили, а он регулярно будет работу оплачивать. Любимый подросток, мечта его грёз, слушавшая этот разговор, подарила ему аванс, порывисто обняла и по-детски зацеловала.    



  Шестнадцатилетие она справляла с друзьями одноклассниками в своей квартире под присмотром домоправительницы и бонны. Михаил приказал им, чтобы не мешали веселью молодёжи, но постарались проследить за нормой: на всю ораву одноклассников было выставлено четыре бутылки французского шампанского. Была суббота, Михаил пришёл к половине одиннадцатого, разгорячённые дети уходили шумно и весело, ушли и домоправительница с бонной, прибрав и накрыв для него с Агнессой стол.
 

  Агнесса была в ярком лёгком платье и навеселе. По виду уходящих одноклассников Михаил догадался, что школота притупила бдительность женщин и что-то более крепкое пронесла с собой. Он пришёл с букетом её любимых нарциссов, шампанским и подарками: игровой приставкой, новым ноутбуком и колечком с бриллиантом, сам одел его на безымянный палец левой руки Агнессы, поцеловав ей руку.
Свечи, цветы в вазе, шампанское, тихая музыка, красочный тост.

   Когда она отлучилась в ванную, он разлил шампанское, добавил в её фужер коньяка и предложил помянуть родителей, с трогательными словами о них. Агнесса выпила через силу, заплакала и обняла его. Она пошатывалась, дрожа, он отнёс её в спальню, у кровати обнял, привлёк к себе, целовал нежно и жадно, она слабо упиралась, но стала отвечать на его ласки. И была ночь, и он ощущал те самые ощущения, как с той девочкой, ликовал и наслаждался свежестью и нетронутостью юного тела. И было утро, и она лежала на его руке с румянцем на щеках с полуоткрытым ртом.
 

  Когда открыла глаза, он гладил её волосы, целовал ноги, говорил, что давно и безумно её любит, просил прощения. И был ответ: «Мы же вчера обручились, вот колечко на левой руке, придёт срок я стану твоей женой. Когда-нибудь это всё равно должно было произойти, не с вами, так с кем-то. Уж лучше с вами, с взрослым человеком, которого я знаю, чем с нашими сопляками одноклассниками, которые после нагло хвастаются победами, треть класса уже через это прошла». «Питер, — неприятно мелькнуло в голове Михаила, — развратный Питер, как быстро он меняет человека». И ещё ему подумалось о том, что он в какой-то мере осложняет себе жизнь, придётся жить по каким-то новым правилам, по каким он пока не знал. Итог новых отношений с Агнессой пока был туманным, но Михаил решил, что «воспитает» девочку.