Рассвет наступает в полночь. Гл. 1

Наступал рассвет.

Ночная темнота отступала медленно, неохотно, как отступали когда-то разбитые армии конфедератов. Начиная с едва озолотившейся полосы горизонта, там, за бескрайними полями, еще только цветущей кукурузы и уже наполовину собранной озимой пшеницы, тьма сменялась предвестниками начала нового дня: слабым ветерком со стороны Мексики, обильной росой на низкой траве, тонкой прозрачной дымкой у самой земли.

Воздух дышал, поля дышали, а...

А вечный дуб стоял, пока солнце неспешно подбиралось к горизонту, принимая, казалось, устало и равнодушно все происходящее, как данность.

Крона громадного дерева, посаженного еще отцом Джеймса Гэллоуэя-старшего, дарила свежий полумрак их с Бэт просторной и все еще хорошо меблированной спальне на втором этаже усадьбы. Эта уединенная тень способствовала близости, когда они порой укрывались здесь днем. Впрочем, ни Джеймс, ни Бэт уже и не вспомнили бы, когда последний раз ложились в постель для того, чтобы не только выспаться.

Тень разросшегося за более чем полвека и вширь, и в высоту дерева, словно почувствовавшего простор, укрывала от полуденного зноя и спальню детей на первом этаже. Там все было иначе — строже, скромнее: две кровати, шкаф, комод. А в гостиной высокие напольные часы мерно постукивали, отсчитывая время одинаково для каждого из живых на ферме Гэллоуэев.

Когда же наступала ночь, и тени дуба начинали медленно ползти по стенам спальни в бледном, словно не от мира сего, свете луны, изображая сценки из диковинного китайского театра теней, Джеймс Гэллоуэй откладывал журнал «National Geographic» и закрывал глаза. Он представлял, как пшеницей забит его амбар, как телятся коровы, а из поросятника доносится довольное повизгивание молочных поросят...
Внизу спали Сэм, Крис и Джимми — дети Джеймса и Бэт. Сон у ребят всегда был крепким. Работа на ферме — это вам не махать линейкой в «Минтерс» в отделе тканей с девяти до шести.

Разве что Джеймс Гэллоуэй-младший, которого все звали просто — малыш Джимми, по воскресеньям просыпался раньше всех. По крайней мере, ему самому так казалось.
Сегодня Джимми разбудил скрипящий крик петуха. Только почему-то он послышался не из курятника, находившегося примерно в ста ярдах от открытого окна спальни, а откуда-то сверху, словно птица умудрилась каким-то образом забраться на чердак дома.

И Джимми проснулся даже не от самого кукареканья, а от мысли, всплывающей из медленно уходящего сна: «Зачем отец перетащил курей на чердак?»

Мальчик открыл глаза. Он лежал на боку, лицом к окну, затянутому серой, выцветшей за много лет простыней, которую мать средь ночи щедро смочила водой. Теперь ткань подсохла и покрылась тонкой серой коркой. Так Гэллоуэи спасались от «черной метели».

Кедровый гонт на крыше и сосновые доски пола наполняли комнату тяжелым, сладковатым ароматом древесной смолы, масляной краски и сена. Он так и не выветрился после сухой, жаркой июньской ночи. Да этот дух и никогда не исчезал из его спальни. Разве что перед Рождеством, когда благоухание свежей ели смешивалось с предвкушением запеченной, фаршированной яблоками утки, прокрадывалось из маминой кухни.

Первое, что осознал Джимми было то, что его правая рука засунута под подушку, а левая лежит в паху, где сейчас он ощущал сильное напряжение. Пальцы скользнули под исподнее. Там снова было мокро и немного липко.

Мальчик не удивился — такое случалось уже не раз. Он даже начал привыкать, но каждый раз было стыдно.

Поговорить об этом, если бы даже он захотел, совершенно не с кем. Старшие братья, поддевавшие его при каждом удобном случае, просто расхохотались бы, стали бы тыкать пальцем или, чего доброго, заволокли бы в сарай и заставили заниматься непотребством. Кстати, Джимми знал, что сам Сэм точно делает это — с того самого вечера, когда стал невольным свидетелем его рукоблудия в сарае.

С матерью о подобном говорить, конечно, невозможно, а отец... А что отец? Отец для Джимми всегда, сколько он себя помнил, был похож на ту гору из книжки с картинками про Моисея: неприступный и словно безжизненный. Он обращался к нему не иначе как «сэр» и уже забыл то время, когда мать, весело подбрасывая его на коленях, указывала на отца и повторяла: «Па-па. Па-па. Ну же, скажи «па-па»!»
Петух вдруг оказался в курятнике и прокукарекал громче, яростней, надрывистей.
«Чертов пересмешник», — подумал Джимми.

А птица, как будто издеваясь над мальчиком, внезапно заскрипела, повторяя скрежет ручной помпы. Но теперь звук доносился откуда-то совсем издалека.
На самом деле это мать качала воду, чтобы напоить скот и приготовить завтрак, ибо ветряк за всю неделю ни разу не провернулся. Пустая водонапорная бочка днем раскалялась так, что хоть стейки на ней жарь.

Напряжение постепенно ослабевало, и это приносило облегчение.

Джимми поерзал на старом матрасе, набитом прошлогодним сеном. Помнится, он сам его и набивал. Мальчик заглянул под простыню. В бледном свете рождающегося утра прямо у его бедра синел выцветший от бесконечных стирок фабричный штамп мешка из-под муки. Последние годы мама шила простыни только из них.

Но где-то в глубине его памяти еще хранилось ощущение мягких, белоснежных льняных простыней — таких же нежных, как и мамины прикосновения. Сэм и даже Крис иногда с тоской вспоминали их. У Джимми же эти воспоминания тоски не вызывали. Это были просто воспоминания.

Помпа снова заскрипела. Но мальчик окончательно проснулся и теперь мог легко отличить пародию от реальности.

Конек крыши сарая, точно ворота в рай из той самой книжки, вдруг озарился чистым золотом. Темно-зеленая листва «вечного» дуба больше не могла сдерживать натиск рассвета. Лучи залпом прорвали оборону дерева и ударили в окно. Джимми прищурился.

Часы в гостиной пробили полшестого. Оставалось не более десяти минут до того, как отец хриплым, зычным басом крикнет откуда-то снизу: «Молитва через четверть часа!»

За это время сыновья Гэллоуэев должны были успеть умыться, одеться и спуститься в столовую. Семье предстояло помолиться, наскоро позавтракать и отправиться на самое долгожданное событие недели — воскресную службу в Первую баптистскую церковь Абилина.

Сколько себя помнил Джимми, он всегда ждал воскресенья.

Предвестником праздника был вымытый до блеска некогда белый, а теперь скорее серый «Форд» с большим, местами проржавевшим кузовом. Он пах машинным маслом и бензином. Он пах приближающейся поездкой в город.

Мальчик развернулся и лег на спину. Пружины заскрипели зло и громко, так что братья, спавшие «валетом» в дальнем от окна углу, тоже заерзали. Их кровать, большая, с витиеватыми узорами высокой металлической спинки, серо-синей бесформенной тенью сейчас сливалась с голубыми стенами комнаты.

Голубыми, но уже выцветшими и обшарпанными, были и доски над передним крыльцом, где одиноко качалось старое кресло-качалка, словно кто-то секунду назад покинул его. Бледно-голубыми были квадратные деревянные колонны и резная ограда. Их из года в год вся семья, включая и Джимми, выкрашивала голубой краской. Отец, дед и прадед верили в старинное, не их отцов предание, что злые духи боятся небесно-голубого цвета. Лучше раз в год перед Пасхой потратить пару галлонов краски, чем потом жалеть.

Ступени, ведущие к дощатому настилу веранды, уже давно не красили. Но после дождя на них все еще можно было различить потрескавшиеся огрызки многолетних слоев краски.

Кресло-качалка, в котором отец каждый вечер перед вечерней молитвой курил свою сигару, а мать иногда позволяла себе минутный отдых, представлялось Джимми чем-то вроде «лона Авраамова», как сказал бы пастор Якобс. Впрочем, ни мать, ни отец долго не засиживались на этом «лоне». Но здесь, на защищенном от злых сил месте, они, наверное, чувствовали себя в безопасности. Чувствовали себя дома...

Джимми откинул простыню. Озираясь на спящих братьев, медленно поднялся с кровати и тихо, стараясь не шуметь, пересек комнату. Возле двери на тумбочке стоял эмалированный тазик, возле которого на тумбочке возвышался белоснежный фарфоровый кувшин. Рядом накрахмаленные вафельные полотенца висели ровно, край в край, на трех деревянных перекладинах — они забавно вращались на металлических стержнях, если потянуть полотенце.

Теплая вода наполнила его маленькие ладони, струясь сквозь плотно сомкнутые пальцы. Она успокаивала раны от лопнувших мозолей, которые вчера жгли и оттого будили мальчика всякий раз, когда он во сне касался грубого, шершавого хлопка.
Джимми пару раз плеснул себе в лицо и осмотрел руки. Под ногтями чернели тонкие полосы грязи. Он принялся тереть их жесткой щеткой из кабаньей щетины — тер до тех пор, пока не выступила кровь, но так и не смог вычистить все до конца. Оставив эту надежду, он еще раз ополоснул ладони. Кровь предательски проступала под ногтями, и Джимми слизнул ее с большого и указательного пальцев.

Вытираться полотенцем он не стал. Вернулся на цыпочках по скрипучим половицам к постели и украдкой отер лицо и руки о простыню. Сел на кровать. Пружины снова взвизгнули, несмотря на все усилия присесть как можно тише.

— Какого черта, Джимми?! — Сэм приподнялся на локтях, обводя спальню заспанным взглядом.

— Какого черта... — вторя брату, пробубнил Крис.

— Молитва через четверть часа! — раздался снизу голос отца — примиряющий всех и вся, решающий любые противоречия, выносящий окончательный вердикт.

Братья застыли, переглянувшись.

Наступало утро...


Некогда белая, а теперь сероватая рубаха из грубого хлопка, которую Джимми подарили на день рождения год тому назад, была уже мала в рукавах и плечах. Зато мама тщательно накрахмалила воротничок. Он хрустел, пока Джимми второпях застегивал пуговицы. Последняя, у самого горла, далась ему с особым усилием. До него эту рубаху носил Крис. А до Криса — Сэм.

Идеально выглаженные шерстяные брюки тоже носили до него и Сэм, и Крис. Теперь их края едва доставали до лодыжек Джимми, и даже максимально ослабленные подтяжки не особо помогали.

Но темно-синий галстук из рэйона блестел на солнце как настоящий шелк и выглядел просто шикарно, хотя самому шелку и в подметки не годился. Зато он был таким взрослым! Этот подарок отца на Рождество 1929 года казался Джимми знаком отличия, билетом в закрытый мир мужчин.

Черные, начищенные до блеска гуталином ботинки давили пальцы, слишком жесткий воротник сдавливал шею, а плотные штаны парили между ног. Видимо, поэтому при каждом удобном случае мальчик старался оттянуть их, чтобы, как он сам это называл, «подышать там».

Ровно через пятнадцать минут Джимми вместе с братьями уже сидел за старинным дубовым столом. Казалось, тот стоял на этом месте еще до появления самой фермы. То есть до того, как прадед Джимми, Сэмюель Гэллоуэй, рожденный в 1842 году от Рождества Христова, трехлетним ребенком был привезен в Техас. Его отец, Герберт Гэллоуэй, привез семью на эти земли в 1846 году, вскоре после того, как Техас стал американским штатом. Вместе с Гербертом приехали его жена Сара и ее сестра Ребекка — с них, по сути, и началась история фермы Гэллоуэев.
Немой свидетель этой истории теперь стоял в столовой — почерневший, громоздкий и внушающий почтение.

Отец глянул на сыновей. Складывая руки в молитве, он заметил про себя: «Крису скоро понадобится бритва».

Пытаясь подражать пастору Якобсу, Джеймс Гэллоуэй-старший торжественно произнес:

— Помолимся.

Джимми склонил голову в нарочитом благоговении и поудобнее уперся локтями в столешницу. В животе забурчало.

Из открытого окна дуновение ветра принесло запах бензина, который странно переплетался с плывущими из маминой кухни ароматами редкого кофе и домашнего масла. Масло победило.

Этот дух был настолько вкусным, что Джимми хотелось немедленно, сей же час схватить кусок булки, намазать его толстым сливочным слоем, нагромоздить сверху яичницу с беконом, полить домашним майонезом, который мама делала только по воскресеньям и праздникам, и уминать этот шедевр так, словно завтра наступит конец света.

— Отец наш Небесный! — Тихо произнес отец: — Благодарим Тебя за хлеб, который Ты дал нам сегодня. Благодарим Тебя за то, что в мире, здравии, благополучии и спокойствии пребываем мы, Твои дети, вчера, сегодня и, с Твоей помощью, пребудем завтра. Молим Тебя простить все прегрешения наши и благословить еду на этом столе, которую Ты по неизреченной милости Своей даровал нам сегодня. Аминь.

— Аминь, — повторил Джимми и уперся взглядом в громадные, почти черные узловатые пальцы отца.

Они взяли общее блюдо и протянули его навстречу почти таким же натруженным пальцам матери. Так было каждое воскресное утро.

Джимми сглотнул слюну и перевел взгляд на яичницу. Ее убавилось ровно наполовину. Тарелка Сэма взлетела в то же мгновение, как отцовская опустилась на стол. Пришла очередь Кристофера...

Бекон пах так, что младшему Джимми пришлось украдкой утереть рукавом рот, пока отец неспешно и обильно поливал свой завтрак майонезом. Сэм и Крис держали вилки наготове, точно штыки солдат генерала Джона Худа при Франклине.

Из уроков воскресной школы он хорошо запомнил и генерала Худа, и саму битву при Франклине. Пастор Якобс много и подробно описывал события Гражданской войны, особенно если кто-то в классе его к этому подталкивал. Дети быстро уловили: вместо того чтобы слушать бесконечные цитаты из Священного Писания, старого и наивного пастора можно было всего одним вопросом увести его в увлекательные рассказы о том, как герои Юга боролись с «исчадиями ада» — этими «гнусными янки». Именно так, и никак иначе, называл пастор Якобс северян.

Сегодня «Худ» не спешил с отмашкой. Джеймс Гэллоуэй-старший неспешно, размеренно нанизывал жирный кусок бекона на вилку, прежде чем отправить его в рот.
Мама еще не успела и присесть, как столовая наполнилась скрежетом вилок о семейный фарфор, который доставался из старинного дубового серванта только по большим праздникам. Сегодня его достали. А значит, сегодня было необычное воскресенье.

День отца на ферме Гэллоуэев с некоторых пор отмечался особенно торжественно. Джимми же больше всего нравилось то, что ложиться спать сегодня можно было не в девять, как в обычное воскресенье, а в десять вечера.

Позавтракав, мама заколкой прикрепила к рубахе каждого из сыновей по красной розе. Папе же на лацкан его серого в мелкую клетку парадного пиджака она с особой тщательностью приколола цветок белой розы.

Уже позже, при входе в церковь, такую же белую розу Джимми заметил и на платье матери.

***

Башня Первой баптистской церкви в Абилине была такой высокой, что Джимми приходилось каждый раз задирать голову, чтобы увидеть колокольню. Смотреть на нее доставляло ему особое наслаждение. Почему? Во-первых, она была огромной. Такой высокой, что упиралась в самое небо. Мальчику казалось: если бы Бог захотел, то мог бы легко спуститься по ней к людям. Во-вторых, ее окна напоминали бойницы форта конфедератов, и порой он представлял себя на самом верху, стреляющим из ружья в толпу янки. А в-третьих, его манила загадка: что там? Как все устроено внутри? Кто и как звонит в колокола на такой безумной высоте?

При этом несимметричное расположение башни относительно основного здания создавало иллюзию шаткости. Казалось, это не здание удерживает ее возле себя, а наоборот — башня держит саму церковь. Словно весь храм опирается на нее, не в силах устоять самостоятельно.

И Джеймсу каждый раз казалось, что эта махина может рухнуть в любой момент — стоит лишь убрать опору. Но ее никто не убирал, и церковь стояла.

И стоит до сих пор...

Воротник впивался в шею так безбожно больно, что Джеймс опустил голову, украдкой потирая затылок. Мать крепко держала его за руку.

Толстый, грузный и неповоротливый пастор Якобс что-то долго рассказывал о «храме тела». На его неестественно белой, точно мраморной коже проступал отвратительный прыщавый румянец, а маленькие голубые глазки постоянно бегали по головам прихожан, словно прожектор, возомнивший себя богом.

Якобс то и дело, впопад и невпопад, восклицал: «Аллилуйя!», вознося к небесам пухлые ручки с синевой вен, а затем с чувством выполненного долга замирал. Он долго осматривал паству, как актер в театре вглядывается во тьму зрительного зала, ожидая то ли сопереживания, то ли фиаско.

Джимми пытался сопереживать, но хлопать старику не хотелось. Слишком примитивными казались ему ухищрения пастора. В кино все было куда реалистичней. И, по правде говоря, мальчику было все равно.

Все время, пока продолжалось это представление, Джимми смотрел на белокурые пряди шелковистых волос девочки, сидевшей двумя рядами впереди.

По сути, ради этого он последние полгода и мечтал о каждом воскресенье. Хотя, если бы его жгли на костре инквизиции, он и тогда ни за что в этом не признался бы.

А девочка зачем-то постоянно поправляла прическу. Тонкое белоснежное запястье на мгновение погружалось в водопад светлых, как спелая рожь, волос, а затем выныривало, увлекая за собой маленькие пальчики с аккуратно подстриженными ноготками куда-то в верх... И исчезало, как сон, туман или мольба.

Девочку звали Кэт. Кэтрин. А если быть совсем точным — Элизабет-Кэтрин Джонсон. Но все звали ее просто Кэт.

И она была для Джимми единственным по-настоящему живым человеком в этой церкви... Разве что кроме матери, которая с завидным постоянством оглядывала все семейство на предмет благопристойности и смирения.

Пастор Якобс в очередной раз возвысил голос:

— «И вы, отцы, не раздражайте детей ваших, но воспитывайте их в учении и наставлении Господнем».

Легкий гул пронесся по залу.

Что бы значили эти слова пастора? Выпороть сына за непослушание — святой долг отца! А как иначе? Воспитание и заключается в том, чтобы пороть и поощрять. Это и есть «наставление Господне»! Раздражение?! Разве у ребенка вообще бывает какое-то раздражение?..

На самом деле прихожане были снисходительны к пастору Якобсу. Община уже лет пять как не особо прислушивалась к тому, что проповедовал старик. В надежде вскоре увидеть на его месте молодого и перспективного преемника, люди просто ждали. Слухи о переизбрании ходили давно, и поговаривали, что Патрик Браун вполне устроил бы всех.

И, забегая вперед, следует заметить, что в 1940 году пастору Якобсу таки присвоили звание пастора-эмерита, избрав вместо него достопочтенного мистера Брауна — подтянутого и улыбчивого тридцатилетнего учителя воскресной школы. И хотя мистер Браун был янки из Портленда, штат Орегон, переехавшим в Абилин всего десять лет назад, общине он сразу пришелся по душе. Его учтивость с дамами и твердое, уверенное рукопожатие с мужчинами безусловно свидетельствовали: мистер Браун — истинный джентльмен.

По спине Джимми пробежали мурашки. Ему показалось странным, что в жару под девяносто здесь, в этом громадном зале, было прохладно и даже холодно. То ли от предчувствия будущего, то ли от переживания прошлого, а возможно, просто из-за сквозняков.

Потом все много и долго пели. У Джимми никогда не было ни голоса, ни слуха, поэтому он просто открывал рот и шепотом, постоянно сбиваясь, произносил слова, смысл которых не понимал и понимать не особо стремился.

Он ждал. Ждал, когда маленькая головка, обрамленная волнами белокурого шелка, обернется и ослепит его взглядом небесной голубизны. Так ему представлялось в его снах, в его мечтах...

Почти так и случалось. В своем воздушном белом шелковом платье, едва прикрывающем острые коленки над белоснежными гольфами, она вставала и, держа своего отца за руку, шла по проходу между рядами. Шла так грациозно! Так непринужденно, что у него замирало сердце. Хотелось смотреть на нее всегда. Она казалась Джимми королевой, снисходительно взирающей на своего подданного. Справедливости ради стоит признать, что так, по сути, оно и было. И на то имелись все основания.
Отец Элизабет-Кэтрин Джонсон — единственной наследницы миллионного семейного состояния — был одним из самых богатых людей Техаса.

Проходя мимо Джимми, Кэт в какой-то момент поднимала глаза. На секунду... буквально на долю секунды она смотрела на мальчика прямо в упор, а затем, не выказывая ни малейшего интереса, словно он был неодушевленным предметом или не существовал вовсе, опускала взгляд.

Впрочем, Кэт не спешила с окончательным мнением об этом мальчике. Конечно, для нее он оставался всего лишь сыном фермера — плохо читающим и еще хуже пишущим. Но у него были слишком яркие, необычно зеленые глаза. Их цвет выгодно оттеняла разве что неумело и наспех подстриженная шевелюра густых, кажущихся очень мягкими темно-русых волос. Иногда девочка позволяла себе представить, как проводит по ним ладонью — от шеи и вверх.

«Это было бы забавно», — думала Кэт и, слегка улыбаясь своим мыслям, вновь поправляла волосы.

«Зачем она это делает? Ведь они идеальны!» — думал Джимми.

И все же именно ради этого высокомерно-равнодушного взгляда Элизабет-Кэтрин Джонсон Джеймс Гэллоуэй-младший вот уже который месяц так ждал воскресенья.
Он и представить не мог, что именно эта воскресная служба окажется роковой для него. И для нее тоже.

В честь Дня отца церковь устроила барбекю на лужайке за церковью. Джимми издалека наблюдал, как отец ловко, подбросив высоко вверх стейк, ловил его лопаткой и снова укладывал на решетку гриля. Крис, стоявший рядом, попытался повторить отцовский трюк, но добротный кусок мяса взлетел слишком высоко, пару раз перевернулся в воздухе и упал прямо на траву, минуя лопатку.

Джимми весело расхохотался. Что-то подобное он уже видел в фильмах знаменитого Чарли Чаплина.

Уже ближе к полудню подъехал Ли Йорк — мэр Абилина. Его громадный черный «Бьюик Эйт» остановился напротив центрального входа. Водитель мгновенно выскочил, обежал автомобиль спереди и почтительно, кажется даже с поклоном, распахнул заднюю дверь.

Грузный мужчина лет пятидесяти в льняном костюме цвета созревшего хлопка и залихватской белой панаме неспешно выбрался из машины. Он огляделся, словно видел Первую баптистскую церковь впервые, удовлетворенно кивнул водителю и проследовал в здание. При входе мэр снял панаму, оголив заметную лысину.

Каким-то чудесным образом пастор Якобс в этот момент уже оказался на входе в церьковь. Наигранно радушно, широко раскинув руки, толстяк направился к мэру, пытаясь изобразить то ли восторг, то ли благоговение.

Когда они оба вышли на задний двор церкви, там вовсю кипела жизнь: мужчины стояли рядком у жаровни, женщины второпях выставляли на длинные, покрытые льняными скатертями дощатые столы кувшины с лимонадом, домашние пироги и дымящиеся стейки с кровью, а дети играли в салки. Мистер Йорк приветствовал всякого мужчину крепким рукопожатием, словно знал каждого прихожанина лично. Он учтиво справлялся о здоровье жен и детей...

Мужчины же, завидев мэра, мгновенно забыли о стейках и сосисках. Они подолгу жали ему руку, словно соревнуясь, кто удержит ее дольше. Джеймс Гэллоуэй-старший был в их числе.

Возле него Йорк задержался.

— Сэм все еще проказничает? — широко улыбаясь, спросил он отца.

Примерно полтора года назад Сэма Гэллоуэя задержала полиция, когда тот тайком пытался пройти в кинотеатр без билета на премьеру «Дракулы», фильма, который прославил главного злодея Голливуда Белу Лугоши. Тогда впервые его показывали с невероятным звуком, и весь Абилин ломился в кинозал, словно в Ноев ковчег.

— Нет, сэр, — коротко ответил Гэллоуэй.

— Это радует, — мэр еще раз встряхнул в рукопожатии руку Гэллоуэя и, не меняя улыбки, обернулся: — Мистер Джонсон! По запаху чувствую — сегодня отменное жаркое грозит всем нам!

Кларк Джонсон снисходительно качнул головой:

— Пустяки! Я давно уже обещал Кэтрин веселый уик-энд.

Оба расплылись в благодушных улыбках, глядя друг другу в глаза. Джеймс Гэллоуэй-старший молча вернулся к жаровне. Сегодня он больше не показывал фокусов со стейками.