Четвертый голос Рейна

До того как люди научились измерять глубину рек, Рейн был бездонным.

Днём в нём отражались облака, замки и виноградники, а ночью под его чёрной водой проступали звёзды, которых не существовало на небе. Старые лодочники говорили, что река помнит всё: первый поцелуй, последнюю клятву, имя каждого утопленника и каждое слово, произнесённое в гневе.

Но громче всего Рейн помнил смех трёх своих дочерей.

Воглинда была быстрой, как солнечный блик. Вельгунда любила загадки и никогда не отвечала прямо. Флосхильда казалась рассудительнее сестёр, однако именно она смеялась звонче всех, когда забывала об осторожности.

Они жили в подводном дворце, среди колонн из зелёного камня и садов, где вместо цветов раскрывались жемчужные раковины. В самом сердце дворца, на уступе чёрной скалы, лежало золото Рейна.

Оно не было похоже на золото земных королей. Оно не покупало хлеба и не украшало корон. Пока золото оставалось в воде, оно дарило миру равновесие: удерживало горы от падения, корни деревьев — от гниения, а человеческие сердца — от окончательного ожесточения.

Дочери Рейна должны были охранять его.

И они охраняли — весело, беспечно, сообща.

До того дня, когда из глубокой расщелины выполз Альберих.

Он был мал ростом, широк в плечах и некрасив той несчастной некрасивостью, которая особенно мучительна для человека, жаждущего быть замеченным. Его пальцы были обожжены кузнечным огнём, спина согнута от работы, а глаза светились тяжёлым, голодным блеском.

Но в тот день он пришёл не за золотом.

Он пришёл за любовью.

Альберих увидел Воглинду и протянул к ней руки. Она скользнула между его пальцами и рассмеялась. Он бросился к Вельгунде, но та поманила его за собой, а потом исчезла за серебряной завесой пузырей. Флосхильда позволила ему приблизиться почти вплотную и в последнее мгновение взмыла вверх.

— Какой сердитый жених! — воскликнула она.

— Жених? — подхватила Воглинда. — Да он скорее похож на старый башмак, который река забыла выбросить на берег!

Сёстры расхохотались.

Альберих замер.

Есть люди, которых насмешка ранит. Есть люди, которых она учит смеяться над собой. Но бывает и так, что насмешка падает в душу, словно искра в сухой лес.

— Смейтесь, — прошептал он. — Смейтесь громче.

И тогда Вельгунда, опьянённая весельем, сказала то, чего говорить не следовало:

— Даже если ты украдёшь золото Рейна, мы тебя не полюбим!

— Не дразни его, — нахмурилась Флосхильда.

Но было поздно.

Альберих поднял голову.

— Золото?

Сёстры переглянулись. А потом, словно желая доказать, что перед ними всего лишь жалкое, неспособное на подвиг существо, Воглинда открыла тайну:

— Тот, кто отречётся от любви и выкует из этого золота кольцо, получит власть над миром.

На миг всё стихло.

Даже вода перестала течь.

Альберих посмотрел на сияющий клад. Потом — на прекрасные лица, ещё хранившие улыбки.

— Значит, любовь должна умереть, чтобы родилась власть?

— Но ты не сможешь отречься от неё, — беспечно сказала Вельгунда. — Ведь ты только что умолял нас о поцелуе.

Альберих закрыл глаза.

Возможно, в ту секунду в нём ещё оставалось что-то живое. Маленькое и слабое, как огонёк свечи в заброшенном доме. Если бы хоть одна из сестёр произнесла доброе слово, если бы хотя бы одна сказала: «Мы были жестоки», — всё могло бы случиться иначе.

Но они молчали.

И огонёк погас.

— Тогда слушайте, дочери Рейна, — сказал Альберих. — Я отрекаюсь от любви.

Он схватил золото.

Река закричала.

*

В ту же ночь на берегу проснулась девочка по имени Лота.

Она была дочерью старого лодочника и родилась глухой. Музыка, гром, человеческие голоса — всё это проходило мимо неё, как ветер мимо закрытого окна. Однако Лота умела слышать другое.

Она слышала, как камни вспоминают горы.

Слышала, как древесина лодки тоскует по лесу.

А иногда, приложив ладонь к воде, слышала Рейн.

В ту ночь река билась о берег, словно раненое животное. Лота выб

ежала из дома и опустилась на колени у воды. Ладонь её коснулась холодной поверхности.

И девочка услышала три голоса.

Они плакали.

Утром Лота попыталась рассказать обо всём отцу. Она писала мелом на старой доске: «У реки украли сердце».

Отец прочитал, вздохнул и погладил её по волосам.

— Это был дурной сон.

Но на следующий день вода стала мутной. Ещё через день рыба ушла из заводей. На третий день виноград на склонах почернел, будто его коснулся ранний мороз.

А потом по дорогам поползли слухи о новом властелине подземных кузниц.

Говорили, что Альберих подчинил себе целый народ. Что день и ночь его рабы куют оружие. Что кольцо на его пальце заставляет сильных преклонять колени, а мудрых — забывать собственные мысли. Одни короли мечтали завладеть кольцом, другие дрожали при одном упоминании о нём, но никто не замечал, как вместе с золотом из мира исчезает способность быть довольным.

Богатые хотели стать богаче.

Любимые боялись, что их разлюбят.

Счастливые искали причину для тревоги.

Даже дети начали прятать игрушки друг от друга.

Кольцо ещё не подчинило себе мир, но мир уже готовился подчиниться ему.

Лота видела это и однажды ночью ушла из дома. Она взяла отцовский фонарь, кусок хлеба и маленький медный колокольчик, звона которого никогда не слышала.

Дорогу ей показывал Рейн.

*

Подземное царство Альбериха начиналось за водопадом, где вода падала вверх.

Там не было ни дня, ни ночи. Огромные кузницы освещали пещеры красным огнём, и тени рабочих ползали по стенам, будто чёрные великаны. Воздух дрожал от ударов молотов.

Лота не слышала грохота, поэтому шла спокойно.

Стражники кричали ей вслед, но она не оборачивалась. Рабы бросали инструменты, принимая её невозмутимость за колдовство. Так маленькая глухая девушка дошла до тронного зала, где на груде золота сидел Альберих.

Теперь он носил железные доспехи. На его голове тускло блестела корона, слишком большая для него. На пальце темнело кольцо.

Лота остановилась перед троном.

— Ты не боишься меня? — спросил Альберих.

Она не ответила.

— Ты глухая?

Лота кивнула.

Альберих рассмеялся.

— Вот и хорошо. Наконец-то передо мной существо, которое не услышит приказа преклонить колени.

Она достала доску и написала:

«Я слышу то, чего не слышишь ты».

Улыбка исчезла с его лица.

— И что же?

«Твоё кольцо плачет».

Альберих сжал кулак.

— Золото не умеет плакать.

«Умеет всё, что было живым».

Он спустился с трона. Вблизи Лота увидела, как он стар. Не лицом — лицо его почти не изменилось, — но взглядом. Так смотрят окна дома, из которого давно ушли хозяева.

— Зачем ты пришла?

«Верни золото».

— Речным девчонкам? — Он оскалился. — Тем, которые смеялись надо мной?

Лота немного подумала и написала:

«Не им. Реке».

— А что получу я?

«Тишину».

— У меня и так есть тишина.

Лота покачала головой.

Она подошла ближе и, прежде чем стражники успели её схватить, положила ладонь на руку Альбериха.

Кольцо коснулось её кожи.

И тогда она увидела всё.

Она увидела низкие дома нибелунгов, где дети прятались от света. Увидела мальчика Альбериха, стоявшего у праздничного окна. Внутри танцевали красивые люди, а он смотрел на них с улицы. Кто-то заметил его, указал пальцем — и все засмеялись.

Она увидела годы у раскалённой наковальни. Увидела, как он учился превращать металл в чудесные вещи, надеясь, что мастерство принесёт ему уважение. Но господа брали его работу и не запоминали имени мастера.

Она увидела день, когда он поднялся из глубин к дочерям Рейна. Он хотел, чтобы хоть одно прекрасное существо посмотрело на него без отвращения.

И увидела миг, когда он выбрал власть.

Не потому, что не ведал добра.

А потому, что решил: если мир не желает любить его добровольно, он заставит мир покориться.

Лота отняла руку. По её лицу текли слёзы.

— Не смей жалеть меня! — закричал Альберих.

Она написала:

«Я жалею мальчика. Но боюсь того, кем он решил стать».

Альберих замахнулся, чтобы разбить доску. Однако рука его остановилась.

Ни боги, ни короли, ни зако

ванные в броню герои не могли отнять у него кольцо. Но эта девушка не пыталась. Она не называла его чудовищем и не оправдывала его страданиями.

Она просто видела его целиком.

Это оказалось страшнее любого меча.

— Если я верну золото, — глухо произнёс он, — они снова будут смеяться.

Лота написала:

«Возможно».

— И мир не полюбит меня?

«Возможно».

— Тогда зачем?

Она долго смотрела на него. Потом стёрла рукавом прежние слова и вывела новые:

«Чтобы чужая жестокость не стала твоей судьбой».

Альберих прочитал.

Кольцо на его пальце задрожало.

И впервые за много лет властелин подземного мира заплакал.

Но некоторые слёзы приходят слишком поздно.

Из кольца поднялся чёрный дым и обвился вокруг его руки. Оно почувствовало слабость хозяина. Ведь всякая власть, рождённая из отречения от любви, боится только одного — что человек вспомнит, кем был до неё.

Палец Альбериха почернел.

— Оно не отпускает меня, — прошептал он.

Лота достала медный колокольчик.

Он был старым, с трещиной на боку. Когда-то отец нашёл его в затонувшей часовне. Девушка подняла колокольчик и ударила по нему маленьким железным язычком.

Она не услышала звона.

Но услышал Альберих.

Колокольчик звенел не в зале — он звенел в памяти. В его голосе были смех детей за праздничным окном, удары молота, плеск Рейна и то единственное доброе слово, которого Альберих ждал всю жизнь, но так и не дождался.

«Довольно».

Довольно унижений.

Довольно мести.

Довольно превращать свою боль в чужие цепи.

Альберих закричал и рванул кольцо. Оно впилось в плоть, не желая расставаться с хозяином. Тогда он выхватил меч и одним ударом отсёк себе палец.

Кольцо упало на камень.

Земля содрогнулась.

Стены тронного зала треснули. Из глубины хлынула вода. Рейн ворвался в подземное царство, сметая троны, цепи, оружие и золотые горы.

Лота успела подхватить кольцо.

Оно оказалось холодным и лёгким, почти невесомым. Но едва она сжала его в ладони, перед ней возникли чудесные картины.

Она увидела себя слышащей.

Вот отец зовёт её по имени, и она впервые оборачивается на его голос. Вот поют птицы. Вот ветер играет листьями. Вот музыка наполняет храм.

Кольцо обещало ей всё, чего она была лишена.

Нужно было лишь надеть его.

Лота подняла руку.

А затем вспомнила Альбериха — мальчика у освещённого окна, который тоже хотел только одного: получить то, в чём ему отказал мир.

Она разжала пальцы.

Кольцо упало в воду.

*

Дочери Рейна поднялись из глубины.

Но теперь они не смеялись.

Воглинда держала в руках возвращённое золото. Вельгунда склонила голову. Флосхильда посмотрела на раненого Альбериха, которого Лота поддерживала за плечи.

— Мы были жестоки, — сказала она.

Река замерла.

Это были простые слова. Они не могли вернуть погибших, разрушить выкованные цепи или стереть проклятие. Но иногда простые слова становятся первым камнем нового моста.

— Простите нас, — произнесла Воглинда.

— Мы думали, что смех невинен, — сказала Вельгунда. — Но смех тоже бывает оружием.

Альберих отвернулся.

— Я не прощу вас.

— Мы знаем, — ответила Флосхильда.

— Может быть, никогда.

— И это мы тоже знаем.

Он посмотрел на них с ненавистью — но ненависть уже не была единственным, что жило в его глазах.

— Однако кольцо выковал я, — сказал он. — Не вы. Вы открыли дверь, но вошёл в неё я сам.

Дочери Рейна молча склонились перед ним.

А потом вода унесла их вместе с золотом.

*

Говорят, Альберих не стал добрым. Жизнь редко меняет человека так быстро, как меняются герои в утешительных сказках. Он остался угрюмым, подозрительным и временами жестоким. Но он распустил рабов, погасил кузницы и больше никогда не пытался заставить кого-либо полюбить себя.

Лота вернулась к отцу.

Она так и не услышала ни пения птиц, ни шелеста листвы, ни собственного имени. Но иногда по вечерам к дому лодочника приходил маленький хромой кузнец. Он чинил сети, укреплял борта лодок и сидел рядом с девушкой у воды.

Они почти не разговаривали.

Им это было не нужно.

А дочери Рейна с тех пор сме

ялись реже. Их смех остался прекрасным, но в нём появилась печаль — как в солнечном свете, падающем на старые могилы.

Лишь однажды Воглинда спросила у реки:

— Кто же спас мир? Мы, вернувшие золото? Альберих, отказавшийся от кольца? Или Лота, которая могла получить всё, но разжала ладонь?

Рейн ничего не ответил.

Реки вообще не любят простых ответов.

Однако старые лодочники утверждают, что у Рейна теперь четыре голоса. Три поют в глубине, охраняя золото.

А четвёртый не издаёт ни звука.

И всё же именно его слышнее остальных.