de omnibus dubitandum 129. 212

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (1942-1944)

Глава 129.212. ДОСАДНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ…

    Война из-за Ливонии все же началась в 1558 г., но к 1561 г. Москве пришлось уже бороться не со слабым орденом рыцарей «Меченосцев», а с его новыми покровителями, получившими значительные части бывшей орденской территории, - Литвою и Швецией.

    «Ливонский вопрос» становился европейским, и Москва широко выходила на арену общеевропейской политики. Разрыв с боярством, назревший в начале 1560-х годов, отмечен глухою борьбой. Боярство, стоявшее во главе полков, или действовало очень вяло, или прямо изменяло - перебегало в стан врага («отъезды» кн. Д.И. Вишневецкого, B.JI. Заболоцкого) и даже ходило в отрядах нeприятеля на Московские границы.

    Грозный [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился тридцатидевятилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 33-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] отвечал репрессиями. В 1562-1563 гг. расправа постигла кн. И.Д. Бельского, арестованного, но скоро выпущенного по ходатайству митрополита Макария (собиравшиеся с Бельским бежать служилые люди были подвергнуты наказанию), кн. Д.И. Курлятева (пострижен в монахи вместе с семьей), видного члена «избранной рады» и крупного землевладельца в родовом Оболенского «уделе». Кн. М.И. Воротынский, один из лучших московских воевод, был сослан с семьей на Белоозеро. С бояр брались особые «записи», скрепляемые круговою порукой и уплатой поручителями огромных денежных сумм, с обязательствами о «не отъезде» в Литву и к другим «государям».

    В 1563 г. Грозный [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился сорокалетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не умерший в ноябре Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] лично сам разработал план наступления уже непосредственно на территорию Литвы, провел поход -блестяще и взял важный стратегический пункт - Полоцк.

    Но вскоре были получены известия, что воеводы намерены изменить и сдать литовцам другой, давно уже принадлежавший Москве, также значительный в стратегическом отношении город-крепость - Стародуб в Северской области [Разрядная книга Полоцкоrо похода. «Витебская старина, IV. cтр. 65-66]. На выручку были двинуты войска, а находившиеся в Стародубе родственники Адашева, умершего еще в 1561 г., были арестованы, привезены в Москву и казнены вместе со всеми своими близкими.

    Поступил также донос и на кн. Владимира Андреевича Старицкого о том, что он и его мать чинят царю «многие неисправления и неправды». Произведенное тщательное следствие - подтвердило обвинение, но улики все же оказались настолько слабыми, что Иван [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился тридцатидевятилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 33-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] ограничился только мягкими мерами: заменил всех бояр и слуг кн. Владимира Андреевича своими, а мать его приказал постричь в монахини; посредником между царем и князем и ходатаем за последнего был очень уважаемый обоими и обоих учивший митрополит Макарий.

    Временно кн. Владимир, живший с 1553 г. под подозрением царя как постоянный возможный ему соперник - кандидат на царский престол - отделался благополучно это не научило его ни осторожности ни искренней лояльности.

    С 1563 г. Иван [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился тридцатидевятилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 33-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] стал, готовиться к назревавшим реформам, так как продолжение войны все настоятельнее требовало упорядочения и финансового хозяйства, запутанного управлением приказных дьяков, и какого-то решительного поворoта в отношениях между верхушкой феодального класса, его основной массой, дворянством-«воинниками», и лично Грозным - носителем самодержавной власти.

    Иван [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился тридцатидевятилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 33-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] во время своих ежегодных поездок по монастырям «на богомолье» и «по потехам» тщательно присматривается к хозяйственному строительству в своих собственных дворцовых селах, знакомится с положением дела в «удельных» княженецких вотчин по «заоцким городам», заглядывает, постoянно в настoящий «удел» кн. Владимира Андреевича, разъезжает с ним по его вотчине и «выменивает» у него немедленно по приезде в Москву понравившиеся, очевидно благоустроенные хозяйственно, земельные единицы.

    Все эти подготовительные мероприятия и замыслы были, однако сбиты развернувшимися событиям, и «реформы» приняли спешный и бурный характер, вылившись в форму опричнины.

    1564 г. (на самом деле 1554 – Л.С.) был годом больших испытаний для Mосковского государства и Ивана IV. В январе руские войска потерпели крупное поражение под Улою и Оршей (ошибся советский историк, приват-доцент. Специалист по вопросам внутренней политики России периода Ивана Грозного, истории русской общественной мысли, Русской революции 1905—1907 годов, а также истории русской литературы XIX—XX веков П.А. Садиков, перенеся битву под Оршей от Деда к Внуку)*; Литовско-польские войска вторглись в собственно московские границы и «пустошили» земли даже до Смоленска и Пскова.

*) Битва под Оршей — сражение 8 сентября 1514 года в ходе руско-литовской войны 1512—1522 годов, в котором руское войско во главе с воеводами Иваном Челядниным и Михаилом Булгаковым-Голицей противостояло объединённым войскам Великого княжества Литовского и Королевства Польского под началом великого гетмана литовского Константина Острожского и польского надворного гетмана Януша Сверчовского.

Битва окончилась тактической победой польско-литовского войска и отступлением руской армии, однако стратегическое значение битвы оказалось скромным. Цель польско-литовского похода — возвращение только что утраченного Смоленска — достигнута не была, и успехи ограничились лишь занятием нескольких малых пограничных крепостей. Тем не менее, битва была широко распропагандирована королём Сигизмундом I для укрепления своего авторитета в Европе, пошатнувшегося после потери Смоленска [Хорошкевич А.Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV—начала XVI в. — М.: Наука, 1980. — С. 18].
Ход войны перед сражением

Русско-литовская война (1512—1522)
 
Осада Смоленска 1514 года

Осенью 1512 года войска Руского государства начали войну, выступив под Смоленск, осада которого (декабрь 1512 — февраль 1513) не дала результатов. Такой же безрезультатной была и осада Смоленска летом 1513 года. Для третьей осады Василий III (дед Ивана Грозного - Л.С.) собрал большую армию, в которую, кроме тяжёлой осадной артиллерии, был включён новый для армии Руского государства род войск — пищальники. Общее руководство кампанией осуществлял Даниил Щеня, смоленской операцией руководил Михаил Глинский. После месячной осады и продолжительного артиллерийского обстрела из 144 (по другим сведениям из 300) орудий город прекратил сопротивление. Войска Руского государства начали продвижение вглубь территории ВКЛ [Похлёбкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах: Справочник. — М.: Междунар. отношения, 1995. — Вып. 2, Кн. 1: Войны и мирные договора. С. 371. — 782 с.].

На оршанском направлении в это время действовал отряд воеводы Шадрина, состоящий из нескольких сотен дворянской конницы. После капитуляции Смоленского гарнизона в этот район были направлены отряды князя Михаила Глинского в 1000 человек и отряд князя Михаила Булгакова-Голицы из новгородских и псковских «детей боярских». Эти летучие отряды («загоны») занимались разорением территории противника и сбором разведывательной информации [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111].

Тем временем Глинский изменил Василию III и сообщил Сигизмунду I о составе руских войск и маршруте их продвижения. Причиной измены Герберштейн, называет то, что Глинский, был недоволен тем, что Василий III обещал ему Смоленск в вотчину, но обещания своего не исполнил; по другим данным Василий обещал ему не Смоленск, а княжество в Литве [Соловьев С.М. История России с древнейших времён. Т. 5, Кн. 2, Гл. 2]. Вскоре отряды руской армии взяли Дубровно и выдвинулись в район Орши, а далее к Друцку, который тоже был взят.

Основные силы руской армии концентрировались около Смоленска. После взятия города сам государь Василий Иванович с главной армией «надвигся к Дорогобужу, а многих князей и воевод с силою постави от Литвы по дорогам к Смоленску стерегучи» [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113].

    После ареста князя Глинского стало известно про его сношения с королём Сигизмундом и о том, что Сигизмунд теперь точно знает количество руских войск. Возникла необходимость срочно собирать рассеянные «загонные» отряды.

С этой целью Василий III «… по изменников Глиньского ссылке для его споны послал на Дрютские поля со князем Михаилом (Булгаковым) снятися бояр своих Григория Фёдоровича да конюшего и боярина своего Ивана Андреевича и иных воевод с людми своего дела беречи… а велел им постояти на Нёпре».

Воеводы должны были собрать рассредоточенные загонные отряды. После этого Василий III приказывал «всем воеводам за собою идти» [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113].

Армия короля польского и великого князя литовского Сигизмунда двигалась от Минска к Борисову. Достигнув Борисова, Сигизмунд провёл смотр своей армии на Борисовских полях. После смотра армия под командованием великого гетмана литовского Константина Острожского и гетмана надворного Короны Польской Януша Сверчовского выступила к Орше. Зная из сообщения Глинского о количестве и составе руских войск на оршанском направлении, король, оставшийся в Борисове, оставил при себе отряд в 4000 человек [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113].

Силы сторон

Армия Руского государства

Войско Руского государства в этот период находилось в переходной стадии. Резко возросла роль поместной дворянской конницы, находившейся на службе у руского государя. Значительную роль продолжали играть «городовые полки», состоявшие из городских ополчений. Ядром этих полков была «московская рать», состоявшая из жителей Москвы. Организация руской армии оставалась прежней: она делилась на полки — Большой, Правой и Левой руки, Сторожевой и Засадный. Во главе полков стояли полковые воеводы, по несколько на полк. Во главе всего войска великий князь ставил Большого воеводу.

Остаётся неясным вопрос о верховном командовании армией под Оршей. В разрядных списках значатся два воеводы Большого полка: «в Большом полку быти боярину князю Михаилу Ивановичу Булгакову да конюшему Ивану Андреевичу (Челяднину)» [Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 62]. Таким образом, Челяднин был вторым воеводой, а Булгаков первым.

Есть основания предположить, что после объединения ратей под Оршей воеводы должны были поменяться местами [Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в.//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 1-2. С. 64].

Одновременно и, иностранные источники не дают прямого ответа на вопрос о верховном командовании. В некоторых источниках Большим воеводой назван Челяднин [Fontes Rerum Austricarum. ;sterreichische Geschichts-Quellen. Wein, 1855. Bd I. S. 113.], в других Булгаков [Epistola Pisonis, Legati Apostolici, ad Joannem Coritium, de Victoria Regis ex Moscis // АТ. Т. 3. № 246. Р. 204]. Выше всех по своему статусу был воевода Григорий Челядин-Давыдов. Летописи сообщают, что Челядин-Давыдов находился в расположении армии перед битвой, но ни один источник не сообщает о его участии в битве. Вероятно, Челядин-Давыдов находился в армии с инспекцией и покинул расположение войск до битвы [Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в.//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 65].

Традиционно называется следующая диспозиция полков перед битвой. Большой полк под командой Челяднина состоял из трёх воеводских полков: полка самого Челяднина в составе из муромских детей боярских, полка Григория Челядина-Давыдова из великокняжеского двора и полка Ивана Дмитриевича Пронского из тульских детей боярских.

Передовой полк состоял из двух воеводских полков: Ивана Темка-Ростовского из костромских детей боярских и Никиты Васильевича Оболенского из помещиков Бежецкой пятины.

Полк правой руки состоял из трёх воеводских полков: полка Михаила Булгака-Голицы из помещиков Шелонской пятины и полков князей Андрея и Дмитрия Ивановичей Булгаковых из помещиков Водской пятины.

Полк левой руки из двух воеводских полков: Андрея Оболенского из помещиков Обонежской пятины и полка Дмитрия Васильевича Китаева и мирзы Сивиндука с мещерскими татарами.
 
Вопрос численности армии на Друцких полях остаётся открытым. Нарративные польско-литовские источники называют огромную численность армии.

Король Сигизмунд в своей эпистоле папе Льву X сообщает про «орду московитов» в 80 тыс. человек [Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в.//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 61]. Польский историк XVI века Станислав Сарницкий сообщает только о численности полка правой руки, который, по его сведениям, состоял из трёх гуфов и насчитывал 12 тыс. человек.

Князь Михаил Глинский также завербовал для руского государя в ливонских землях небольшое число наёмников. При этом из летописей, сообщений современников и трудов историков, утверждающих о 70-80-тысячном руском войске, остаётся совершенно неясным, почему при таком явном численном перевесе руских войск Сигизмунд, которому точная численность войска противника была известна из сообщений М. Глинского, оставил при себе 4-5-тысячный корпус, что составляло около 15 % от общей численности его армии. Руские летописи — Софийская II и Новгородская по списку П.П. Дубровского отмечают численное превосходство польско-литовских войск [Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в. //Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 66].

Современный польский историк Т. Бохун отмечает, что «легкомыслием было бы принять данные пропаганды Сигизмунда, которая оценивает армию Челяднина в 80 тыс. человек» [Bohun T. Bitwa pod Orsza 08.09.1514 // Rzeczpospolita. 2006. 4/20. S. 13].

По мнению польского исследователя М. Гембаровича, численность руского войска составляла около 40 тысяч. По оценкам польского историка З. Жигульского — около 70 тысяч [Жигульский мл. З. «Битва под Оршей» — структура картины // Rocznik Historii Sztuki. T. 12. Wroclaw-Warszawa-Krakow-Gdansk, 1981. S. 85-132]. По замечанию М.М. Крома: «Настойчиво повторяемая в польских источниках цифра — 80 тысяч разбитых под Оршей московитов — призвана была подчеркнуть доблесть победителей и, явилась одним из элементов развёрнутой при ягеллонском дворе шумной пропагандистской кампании» [Кром М.М. О численности русского войска в первой половине XVI в. // Российское государство в XIV—XVII вв.: Сборник статей, посвящённый 75-летию со дня рождения Ю.Г. Алексеева. СПб., 2002. С. 79].

Общую численность руских вооружённых сил в XVI веке оценивают от 40-50 до 100-150 тысяч человек, которые составляли предел мобилизационных возможностей [Форум // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 147][Кром М.М. О численности русского войска в первой половине XVI в. // Российское государство в XIV-XVII вв.: Сборник статей, посвященный 75-летию со дня рождения Ю.Г. Алексеева. СПб., 2002. С. 67-68].

Характеризуя военную ситуацию в первой половине XVI века, В.В. Пенской замечает: «Естественно, что действующая армия в любом случае всегда будет составлять только часть от общей численности всех вооружённых сил государства. Опять же, применительно к Московской Руси, а отнюдь не к России того времени, это обстоятельство имеет особое значение, если принять во внимание тот факт, что с 1507 по 1552 гг. ей, приходилось порой сражаться на три главных фронта — против Великого княжества Литовского и ханств Крымского и Казанского, — имея в качестве потенциальных противников также ещё Ливонский орден и Швецию…» [Пенской В.В. Некоторые соображения по поводу статьи А.Н. Лобина «К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства XVI в.»//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 92].

Американский историк Д. Смит, анализируя состояние военного дела в XVI веке и характер действия армии на поле, полагает, что численность руской полевой армии не могла превышать 35 тысяч человек [Smith D.L. Muscovite Logistics, 1462-1598 // Slavonic and East European Review. 1993. Vol. 71. № 1. P. 38].

Российский историк А.Н. Лобин произвёл подсчёт численности армии под Оршей, основываясь на мобилизационной способности тех городов, люди которых находились в войсках [ Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в.//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009. № 1-2. С. 45-78]. Историк указывает на то, что в войсках, кроме детей боярских Государева двора, были люди 14 городов: Новгорода [Гратанова (Gratanov), Немогарда], Пскова, Великих Лук, Костромы, Мурома, Боровска, Твери, Волока, Рославля, Вязьмы, Переяславля, Коломны, Ярославля и Стародуба [ Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в.//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С.63-64].

На основе данных хорошо задокументированного Полоцкого похода 1563 года автор приводит следующее количество руских войск: 400-500 татар, около 200 детей боярских Государева полка, 3000 новгородцев и псковичей, 3600 представителей других городов, всего около 7200 дворян. С боевыми холопами численность армии составляла 13-15 тыс. человек. Учитывая потери в ходе кампании, отъезды дворян со службы, отмеченные в источниках, и людей, оставленных в Смоленске, заключает Лобин, численность армии могла составлять около 12 тыс. человек [Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в. //Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 66].

Предложенный способ подсчёта в целом поддержали такие историки, как Брайан Дэвис (University of Texas at San Antonio, USA) [Форум // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009. № 1-2. С.120-121], Н.В. Смирнов [ Форум // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С.121-123], А.И. Панков [ Форум // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 125-126], О.А. Курбатов [ Курбатов О.А. Отклик на статью А.Н. Лобина//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 104-119], М.М. Кром [Кром М.М. Ещё раз о численности русского войска в XVI в. (По поводу статьи А. Н. Лобина)//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 79-90], В.В. Пенской [Пенской В.В. Некоторые соображения по поводу статьи А.Н. Лобина «К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства XVI в.»//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 79-90].

По поводу предложенного подсчёта М.М. Кром замечает: «… в отдельных случаях разрядные росписи походов 1560—1570-х гг. могут с успехом применяться… для реконструкции численного состава руских войск в кампаниях первой трети XVI в., как это блестяще продемонстрировал А.Н. Лобин в отношении Оршинской битвы 1514 г. … И сама предложенная методика, и полученные результаты (общая численность руской рати — до 15 тыс. человек, а с учётом неготовности воевод к бою и отсутствия в полках многих воинов — не более 12 тысяч) представляются мне весьма ценными и убедительными» [ Кром М.М. Ещё раз о численности русского войска в XVI в. (По поводу статьи А.Н. Лобина)//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 80].

Н.В. Смирнов отмечает, что приводимая Лобиным численность руской армии под Оршей является максимальным количеством войск, которым должны были располагать воеводы на момент начала Смоленской кампании. Он отмечает, что к моменту Оршанского сражения в распоряжении воевод должно было быть уже значительно меньше ратных людей: «… с самого начала похода из армии шёл постоянный отток служилых людей. Прежде всего, это были раненые и заболевшие дворяне, получавшие право покинуть действующую армию. Очень часто рядовые дети боярские отправлялись в тыл с посланиями, сеунчами, челобитными, сопровождали пленных и трофеи. В итоге, чем дольше длился поход, вне зависимости от степени его успешности, тем меньше оставалось служилых людей „по отечеству“ в составе дворянской корпорации. К моменту сражения под Оршей поход 1514 г. уже завершался, позади остались долгий марш к Смоленску и его трёхмесячная осада.

Служилые „города“, отправленные из-под Смоленска в поход под Оршу, неизбежно были существенно меньшими, чем в начале похода» [Форум // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009. № 1-2. С. 122].

О.А. Курбатов так же отмечает, что предложенные Лобиным цифры характеризуют только возможный максимум руских войск под Оршей. Историк отмечает: «По крайней мере, с 1512 г. в источниках появляется понятие „лёгкие рати“, которые отправлялись в рейды по вражеской территории или для дальнего преследования. Личный состав для них специально выбирался из всех полков и включал в себя молодых, „резвых“ детей боярских с большим числом хороших коней и с конными холопами при запасных и вьючных лошадях.

Похоже, что руские полки, направленные за Днепр в 1514 году, представляли собой вариант такой „лёгкой рати“. Так что наличие пленных из 15 „городов“ ни в коей мере не говорит об участии в „великой битве“ всех этих корпораций в полном составе» [Курбатов О.А. Отклик на статью А.Н. Лобина//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana 2009 № 1-2. С. 108-109].

Армия Великого княжества Литовского
 
Литовское войско также представляло собой феодальное ополчение. В 1507 году Виленский сейм постановил, что знать и вся шляхта должны в имениях переписать всех своих людей, обязанных служить, и предоставить списки в королевскую канцелярию. Такие переписи и смотры проводились регулярно. Литовское войско собиралось в «поветовые хоругви» — территориальные воинские подразделения.

По иному принципу строилось польское войско. Хотя большую роль продолжало играть дворянское ополчение, поляки гораздо шире применяли наёмную пехоту, вербуя наёмников в Ливонии, Германии, Венгрии. Отличительной чертой наёмных войск было массовое применение огнестрельного оружия. Дворянское (шляхетское) ополчение состояло в основном из традиционной для Польши рыцарской конницы, снаряжённой в ранне-максимилиановские доспехи и вооружённой длинными копьями и мечами.

Общее руководство армией ВКЛ в Оршанском сражении осуществлял Константин Острожский, изменивший данной в плену присяге, Василию III, жаждущий взять реванш за разгром в Ведрошской битве и многолетний плен.

Основной частью кавалерии командовал Юрий Радзивилл «Геркулес», отдельными отрядами князь Юрий Олелькович, Иван Богданович Сапега, польские отряды возглавляли Януш Сверчовский и Войцех Самполиньский.

В отличие от руской армии, литовская армия, возглавляемая Константином Острожским, делала ставку на взаимодействие всех родов войск на поле боя. Предполагалось совместное действие тяжёлой и лёгкой конницы, пехоты и полевой артиллерии. По сведениям польского историка XVI в. Мацея Стрыйковского численность объединённых сил была около 25 000 человек, в том числе около 15 000 литовского посполитого рушения, 3000 литовских господарских дворян, 5000 тяжёлой польской кавалерии, 3000 тяжёлой польской пехоты, из этого числа 4000 человек осталось в Борисове [Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, ;mudzka i wszystkiej Rusi. T.II Warszawa, 1846].

С. Сарницкий сообщает, что в битве участвовало 2000 тяжёлой польской кавалерии, 3000 тяжёлой польской пехоты и 12 000 литовской кавалерии.

По оценкам польского историка З. Жигульского, всего под командованием Острожского было около 35 000 человек, в том числе 15 000 литовского посполитого рушения, 17 000 наёмной польской конницы и пехоты с хорошей артиллерией, а также 3000 добровольческой конницы, выставленной польскими магнатами [Жигульский мл. З. «Битва под Оршей» — структура картины // Rocznik Historii Sztuki. T. 12. Wroclaw-Warszawa-Krakow-Gdansk, 1981. S. 85-132].

Проблема с численностью войск Сигизмунда до конца ещё не решена. По наблюдению историка А.Н. Лобина, есть серьёзные основания сомневаться в истинности тех цифр, которые были озвучены королевской канцелярией [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 112].

Окружная грамота короля Сигизмунда о выступлении в поход от 24 мая 1514 года затрагивала земли ВКЛ, на которых можно было мобилизовать 16 000 войск. Мобилизация шла очень медленно, к 18 июля по реестрам в распоряжении короля оказалось всего 2000 человек. Большинство шляхты игнорировало приказ о мобилизации [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 112]. К концу августа в Минск собрались около 7000—8000 человек [Лобин А.Н. К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г. // Праблемы інтэграцыі і iнкарпарацыі ў развіцці Цэнтральнай і Усходняй Еўропы ў перыяд ранняга Новага часу. — Минск: БIП-С ПЛЮС, 2010. — С. 18-42].

Одновременно происходил сбор наёмников. Но здесь своё слово сказало неудовлетворительное состояние казны. На Петроковском сейме было решено нанять не 12 000, как планировали ранее, а только 7000 наёмников. 29 апреля было выделено жалование на 2063 конных и 2000 пеших наёмников, а 20 мая ещё на 1600 конных и 1000 пеших. Всего на войну выступило 20 конных и 15 пеших рот (6663 человека) [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113]. Ещё три роты нагнали войска позже.

От Короны Польской выступили надворная королевская хоругвь Войцеха Самполинского и отряд Яна Тарновского. Таким образом, по подсчётам кандидата исторических наук А.Н. Лобина, общая численность армии Сигизмунда равнялась примерно 16 000 человек [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113], а за вычетом войск, оставшихся с королём в Борисове [Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, ;mudzka i wszystkiej Rusi. T.II Warszawa, 1846], в битве при Орше принимали участие около 12 000 человек.

В Борисове король оставил около 4000 человек из литовских радных панов и их почты [Лобин А.Н. К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г. // Праблемы інтэграцыі і iнкарпарацыі ў развіцці Цэнтральнай і Усходняй Еўропы ў перыяд ранняга Новага часу. — Минск: БIП-С ПЛЮС, 2010. — С. 18-42].

Ход сражения

Перейдя Березину 27 августа 1514 года, польско-литовская армия сбила с позиций руские сторожевые отряды на реке Бобр [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113], а авангард армии ВКЛ под руководством И.Б. Сапеги нанёс поражение руским сторожевым отрядам на реке Друть.

Узнав о приближении противника, основная группировка руских войск отошла с Друцких полей, переправилась на левый берег Днепра и расположилась между Оршей и Дубровно, на реке Крапивне (совр. Крапивенка, приток Днепра).

После этого, по сообщению польских и руских источников, Острожский начал переговоры с рускими воеводами [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113]. Во время переговоров польско-литовские войска произвели переправу на Днепре (некоторые источники ошибочно указывают находящуюся в ста километрах Березину).

По сообщению «томицианских актов», во время переговоров войска Острожского «оставили на этом берегу (Днепра) у входа на брод некоторое количество легковооружённых воинов, которые гарцевали и давали московитам себя рассмотреть, создавая у них впечатление присутствия армии, тогда как войско короля не оставалось на месте, а в другом месте делало мост из челнов и брёвен, переправляло на другой берег Борисфена бомбарды, военные машины и пехоту…» [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113].

В ночь на 8 сентября литовская конница переправилась через Днепр и прикрыла наводку мостов для пехоты и полевой артиллерии. С тыла у великого гетмана литовского Константина Острожского была река, правый фланг упирался в болотистую речку Крапивну. Своё войско он построил в две линии. В первой линии стояла конница. Польские латники составляли всего лишь четвёртую часть её и располагались в центре, являя собой его правую половину. Вторую половину центра и оба фланга, составляла литовская конница. Во второй линии встала пехота и полевая артиллерия.
 
Руское войско построилось в три линии для фронтального удара. Два больших конных отряда встали по флангам несколько в отдалении, чтобы охватить противника, прорваться ему в тыл и окружить.

Вот что сообщает Псковская третья летопись, подражая «Слову о полку Игореве»:
Бысть побоище великое под Оршею москвичам, и воскликаша и возопиша жены орешанки на трубы московския, и слышати быте стуку и грому велику между псковичами и Литвою; и вдаришася бояре и князи руския с дивные удальцы сыновами рускими на сильную рать литовскую, и треснули копья московские, и гремятъ мечи булатные о шеломы литовския на поле оршинскомъ [Псковские летописи. Вып. 2 // Под ред. А.Н. Насонова. М., 1955. С. 260].

Бой начался атакой полка Правой руки под командой князя Михаила Булгакова. Князь действовал по собственной инициативе, без согласования с Челядниным, с которым у него был местнический спор [Лобин,  К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г., с. 111-113].

Он атаковал левый фланг польско-литовского войска. Голица рассчитывал лишить противника манёвра, атаковать фланг и зайти в тыл. Первоначально атака развивалась успешно. В результате атаки даже было убито двое представителей знатных польско-литовских родов: Ян Зборовский и сиятельный барон Слупецкий.

Надворная королевская хоругвь Войцеха Самполинского и польский отряд Яна Тарновского пытались контратаковать полк Булгакова, но безуспешно. Наконец в контратаку пошла гусария под командой самого надворного гетмана Януша Сверчовского. Атака полка Булгакова захлебнулась.

Руские летописи сообщают, что Челяднин из зависти не помог Голице. «И нача первое биться князь Михайло Голица…, а Иван Андреевич в зависти не поможе князю Михаилу. И бившеся много и разступившись розно» [Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 113-114].

После провала атаки полка князя Булгакова Челяднин ввёл в бой основные силы. Передовой полк под командой князя Ивана Тёмка-Ростовского атаковал позиции пехоты противника. Левофланговый отряд князя Ивана Пронского пошёл в атаку на правый фланг литовского посполитого рушения Юрия Радзивилла.

Сигизмунд Герберштейн в своих «Записках о Московии» (1549)(спустя 35 лет – Л.С.),  пишет, что литовцы после упорного сопротивления намеренно обратились в бегство и навели противника в узкое место между оврагов и ельником под свои пушки.

Залп литовской артиллерии стал сигналом для общей контратаки. «И вдругие Литва пришла на Ивана Андреевича, и начать Иван Андреевич своим полком битися с Литвою» [Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 114]. Теперь, как сообщают летописи, уже князь Булгаков не пришёл на помощь, «князь Михайло Ивану Андреевичу не поможе». Острожский перенёс огонь артиллерии вглубь руского строя.

Сражение было решено польскими латниками, которые повторили свою атаку, но теперь ударили на главные руские силы. Полки Челяднина обратились в бегство. Часть отступающих войск оказалась зажатой на берегу Крапивны, где и понесла основные потери. Как сообщает Псковская летопись: «Иные побегоша к Смоленску, а иные в реки непроходимые забегоша» [Лобин А. Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 114].

Герберштейн рассказывает, что пытаясь переправиться через Крапивну (которую он называет Cropiwna), московиты тонули в ней в таком количестве, что заставили её выйти из берегов [Герберштейн С. Записки о Московии].

Станислав Гурский так описывал поле боя: «В этом бегстве произошло избиение московитов. На поле были видны претерпевшие убийство тела, с вытекшей на землю кровью, лежащие без голов, рук или ног, а у иных голова была разбита молотом или рассечена надвое, у кого обнажён позвоночник, у кого выпали кишки, у кого отсечено от тела плечо с рукой, у кого разбиты мечом лицо или рот, кто разрублен от головы до пупа, в ком торчало копьё, кто стонал, кто испускал дух, кто раздавлен конями, кто завален огромными тушами лошадей» [Лобин А. Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 114].

Потери сторон
 
Русские потери

Король и великий князь Сигизмунд I в письмах европейским государям, в том числе извещая ливонского ландмейстера Тевтонского ордена об Оршанской победе, писал, что литовцы взяли в плен 8 верховных воевод, 37 второстепенных начальников и 1,5 тыс. дворян, всего убитых и пленных «московитов», по сообщению короля, было 30 тыс. из 80-тысячного войска [Acta Tomiciana III, № 232, 288, 289, 293, 295, 298, 301].

В письме к своему послу в Риме архиепископу Яну Ласкому, Сигизмунд I сообщает, что убитых было 16 тысяч, то есть в плен попало 14 тысяч «московитов» [Acta Tomiciana III, № 234]. При этом Сигизмунд заявлял, что «московиты» — не христиане, а жестокие варвары, относящиеся к Азии и сговорившиеся с турками и татарами разрушить христианский мир [Poe M.T. «A People Born to Slavery»: Russia in Early Modern European Ethnography, 1476-1748 (англ.). — Ithaca, N. Y. — London: Cornell University Press, 2000. — P. 21. — (Studies in the Humanities)].
В XIX и XX веке эти источники без всякой критики перенимались многими историками, писавшими о битве под Оршей.

В наше время числа подвергаются сомнению и пересмотру, в том числе и польскими историками. Как пишет Томаш Богун, сведения короля нельзя признать достоверными [Bohun T. Bitwa pod Orsza 08.09.1514 // Rzeczpospolita. 2006. 4/20. S. 13].

Польские и литовские источники поимённо называют всего 611 (по руским источникам — 370) пленных из числа знатных воевод, бояр и детей боярских, захваченных в войне 1514 года. Судьба остальных тысяч пленных, которые оказались в частных руках, в этих источниках не освещается, но указывается, что учёт этих пленных не вёлся из-за большого их количества [Один из литовских источников: РЕГИСТРЪ И ИМЕНА ВСИХ вязънеи московских, где которыи, в которомъ замъку седять по Великому Кн(я)зьству Литовскому (1519).05.24 // Lietuvos metrika — Книга записей № 11 (1518—1523). Подг. Артурас Дубонис. Вильнюс: Изд. Институтата НЭ, 1997. Обл. 1500 экз., С. 87-92].

Пленные были отпущены только в 1552 году. Гибель левофлангового конного отряда руской армии сомнений не вызывает, но вряд ли он состоял из 30 тыс. человек. А остальное руское войско, преимущественно конное, после удара польских латников, скорее всего, рассеялось, понеся потери [А.В. Венков, С.В. Деркач «Великие полководцы и их битвы». Ростов н/Д.. 1999].

О тяжести поражения может свидетельствовать то, что из 11 больших воевод в плен попало 6 — Иван Челяднин, Михаил и Дмитрий Булгаковы, Иван Пронский, Дмитрий Китаев и мурза Сивиндук, 2 было убито — Иван Темка-Ростовский и Андрей Оболенский-Пенинский [Разрядная книга 1475—1598 годов. Кобрин В.Б. Материалы генеалогии княжеско-боярской аристократии XV—XVI вв. / Сост.: Ю.М. Эскин, А.Л. Юрганов. — М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1995. — 240 с.], и только три спаслись — Григорий Челяднин-Давыдов, Никита Оболенский, Андрей Булгаков-Голица.

Вопреки существующим сегодня утверждениям о том, что Василий III объявил пленных умершими и отказался их выкупать, записи переговоров вплоть до конца 1530-х годов показывают, что руская дипломатия прикладывала немало усилий для выкупа, обмена или облегчения условий содержания пленников [Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 114-115].

Неоднократно предлагалась схема обмена «всех на всех», при том, что руские войска за время войны вывели из Литвы более значительный полон. Тем не менее, Сигизмунд I категорически отказывался от какого-либо обмена [Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 114-115]. Челяднин умер в плену в 1516 году, а Булгаков-Голица вернулся домой глубоким стариком в 1552 году.

Польско-литовские потери

Основные потери с польско-литовской стороны понесли хоругви польских добровольцев Яна Тарновского и отборный отряд придворных рыцарей Войцеха Самполинского, нанятых в Польше, Моравии и Силезии, которые были атакованы руским полком правой руки под командованием Булгакова-Голицы. Погибли некоторые знатные вельможи, о которых упоминают источники. От стрел и сабель погиб один из представителей знатного рода Зборовских Ян, копытами новгородских лошадей был затоптан барон Слупецкий.

Последствия сражения под Оршей

Военные последствия

Руские войска после битвы отступили к Смоленску. Литовская армия начала возвращение занятых рускими городов — Друцка, Дубровны, Кричева, Мстиславля, в это же время гетман Острожский, получив от смоленского епископа Варсонофия известие о намерении горожан сдать Смоленск, подошёл к городу с 6-тысячным корпусом. Однако руские воеводы, оставленные для обороны Смоленска, раскрыли заговор и повесили заговорщиков, вместе с подарками Василия III по случаю сдачи города, на городских стенах ко времени подхода Острожского.

Как писал руский историк Соловьёв, «Острожский посылал к смольнянам грамоты с увещаниями передаться Сигизмунду, тщетно делал приступы к городу: доброжелателей королевских не существовало более, и остальные граждане бились крепко; Острожский должен был отступить от Смоленска, руские ратные люди и горожане преследовали его и взяли (захватили) много возов. Великий князь одобрил поведение Шуйского, прибавил ему войска и выступил из Дорогобужа в Москву» [Соловьев С.М. История России с древнейших времён. Т. 5, Кн. 2, Гл. 2].

К Сигизмунду с письмом с просьбой о походе на Смоленск был отправлен Василий Ходыкин, о дальнейшей жизни которого сведений нет [Русина Е.В. "Слава Орши" (1514) как "место памяти" в свете атрибуции "Сказания о победе Константина Острожского" под Оршей].

Оршанская битва имела несомненный тактический успех для войска короля Сигизмунда, однако в стратегическом плане имела ограниченное значение. Главной цели похода — возвращения Смоленска, обеспечить не удалось. Как писал имперский посол Герберштейн, «эта победа не дала королю ничего, кроме возвращения трёх крепостей по сю сторону Смоленска» [Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 115].

Василий III только на несколько месяцев приостановил активные действия своих войск, приказав находиться в обороне [Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 115].

28 января 1515 года псковский наместник Сабуров молниеносным набегом захватил Рославль. Князья Горбатый и Курбский ходили к Мстиславлю, Годунов — к Белой и Витебску [Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 115]. Весной 1515 года руские войска из Пскова сожгли Браслав и Друю, в ответ отряды ВКЛ во главе с киевским воеводой А. Немировичем и Е. Дашкевичем при поддержке крымских татар разорили Северскую землю. В том же году руские воеводы совершили рейд к Витебску и Полоцку, но у последнего были разбиты, в ответ Гаштольд совершил успешный рейд под Великие Луки.

В 1517 году Острожский, выступив из Полоцка, двинулся опустошать Псковскую землю. Однако осада Опочки обернулась для него разгромным поражением, после которого он был вынужден бежать, оставив артиллерию и обоз. Н.М. Карамзин приводит слова летописца об этом, «Россияне загладили стыд Оршинской битвы, возложив на Константина знамение беглеца» [Карамзин Н.М. Глава II. Продолжение государствования Василиева. Годы 1510—1521 // История государства Российского. — СПб.: Тип. Н. Греча, 1816-1829. — Т. 7.].

Дипломатические последствия

При очевидных военных успехах армии Великого княжества Литовского основная цель кампании — возвращение Смоленска — не была достигнута, и этот город вместе с рядом других территорий (всего 23 тысячи кв.км) по договору 1522 года остался в составе Руского государства.

В то же время дипломатия Ягеллонов умело использовала успех своих войск: была развёрнута широкая пропагандистская кампания, в ходе которой Сигизмунд в письмах к Папе Римскому и ряду европейских монархов представил сражение под Оршей в качестве эпической победы над восточными схизматиками, якобы являвшимися главной угрозой западному миру.

Созданный Василием III союз с Максимилианом I и Ливонской конфедерацией распался. По мнению Карамзина, причиной этому было нежелание Василия вернуть Смоленск и то, что Максимилиан опасался возвышения Руского государства [Карамзин Н.М. Глава II. Продолжение государствования Василиева. Годы 1510—1521 // История государства Российского. — СПб.: Тип. Н. Греча, 1816-1829. — Т. 7.].

Историк Алексей Лобин указывает на то, что Максимилиан ещё до Оршанской битвы не выполнял взятые на себя обязательства по отвлечению польских войск и пытался переложить тяготы войны главным образом на Руское государство [Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. 2010. № 9. С. 115].

В 1515 году на Венском конгрессе Ягеллоны и Габсбурги пришли к полному пониманию. Ливонская конфедерация на несколько лет попала под влияние Великого княжества Литовского. В Европе начал складываться негативный образ Руского государства. Эти изменения являются основным результатом сражения под Оршей [Граля И. Мотивы «Оршанского триумфа» в Ягеллонской пропаганде // Проблемы отечественной истории и культуры периода феодализма: Чтения памяти В.Б. Кобрина. М., 1992, с. 46-50].

Литература
• Жигульский З. (мл.) «Битва под Оршей» — структура картины // Rocznik Historii Sztuki. T. 12. Wroclaw-Warszawa-Krakow-Gdansk, 1981. S. 85-132.
• Казакоў А. Гістарыяграфія Аршанскай бітвы 1514 г.: дасягненні і праблемы (бел.) // Беларускі гістарычны агляд. — 2015. — Т. 22, вып. 1-2 (42-43). — С. 3-30.
• Карамзин Н.М. История государства Российского. — СПб.: Тип. Н. Греча, 1816—1829. — Т. 7.
• Лобин А.Н. Мифы Оршанской битвы // Родина. — 2010. — № 9. — С. 111-113.
• Лобин А.Н. К вопросу о численности и составе польско-литовской армии в битве под Оршей в 1514 г. // Праблемы інтэграцыі і iнкарпарацыі ў развіцці Цэнтральнай і Усходняй Еўропы ў перыяд ранняга Новага часу. Минск, 2010. С. 18-42
• Лобин А.Н. К вопросу о численности вооружённых сил Российского государства в XVI в. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 1-2.
• Лобин А.Н. Взятие Смоленска и битва под Оршей 1514 год. — М.: Русские витязи, 2015.
• Русина О.В. «Сказання про перемогу князя Костянтина Острозького під Оршею»: структура та джерела (укр.) // Український історичний журнал. — 2016. — № 1. — С. 133-149.
• Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. Т. 5, ч. 2, гл. 2.
• Платонов С.Ф. Московское княжество до середины XV века/Полный курс лекций по русской истории.
• Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, ;mudzka i wszystkiej Rusi. T. 2. Warszawa, 1846.
• Dr;;d; P. Orsza 1514, Warszawa: Bellona 2000.
• Nied;wied; J. The Battle of Orsha (1514) on Maps: Mapping the Muscovian War as Renaissance Politics of Memory (англ.) // Odrodzenie i Reformacja w Polsce. — Warszawa, 2023. — T. LXVII. — S. 59-103.

    В поражении были повинны, продолжает писать свою версию истории советский историк, приват-доцент. Специалист по вопросам внутренней политики России периода Ивана Грозного, истории русской общественной мысли, Русской революции 1905—1907 годов, а также истории русской литературы XIX—XX веков П.А. Садиков, -  московские воеводы (кн. П.И. Шуйский, убитый в сражении, и другие), которые двигались, не принимая необходимых мep предосторожности. В самой Москве конфликт между царем и боярством достиг последней степени напряженности. Казнь кн. М.П. Репина за Oтказ принять участие в веселом царском маскараде и убийство на пиру кн. Д.Ф. Овчинина-Оболенского, давнего противника Ивана, См. очерк «К истории управления в опричнине... Вот так и писалась наша история, судите сами. Чему нас учат и о какой исторической правде вещают...

    В каждой исторической ситуации заложены различные сценарии развития событий, имеется некоторый спектр возможных вариантов поведения, которые актуализируются в результате принятия и реализации действующим лицом исторической драмы того или иного из наличного набора альтернативных решений, в зависимости от многочисленных и разнообразных условий и факторов (между прочим, события прошлого оказывают влияние на жизнь людей, структурируя набор поведенческих альтернатив, доступных для выбора в каждой конкретной ситуации).

    При этом решающее значение могут приобрести факты, которые ранее казались второстепенными и имеющими лишь самое косвенное отношение к делу. Именно из-за их разно масштабности эти исторические факты не могут быть выстроены в последовательную цепь событий, а логика реконструкции взаимосвязи между ними определяется исторической концепцией.

    Здесь необходим многосторонний ситуационный анализ, позволяющий реконструировать индивидуальное событие в его целостности, включая механизм принятия решения и учитывая, что целенаправленные действия человека в ситуации свободного выбора определяются не столько мерой его познания социальной реальности прошлого и настоящего (осознания необходимости), сколько пониманием или интуитивным предчувствием возможных случайностей и стремлением исключить нежелательные вмешательства.

    Представление о том, какое событие является историческим, существенно изменилось, в том числе и потому, что историки обратили внимание на феномен памяти, а также на вопрос о взаимоотношениях социальной памяти и историописания и месте коллективной памяти в субъективности историка.

    Маркировка события как исторического теперь определяется не только пространственно-временным масштабом исследования, но и принадлежностью автора к той или иной традиции или культуре памяти.

    Категория «событие» обрела новый статус в «мемориальных исследованиях» именно в форме культурного конструкта, «образа события» в сознании переживших его участников и современников (видевших, как данное событие развертывалось в его собственном времени), а затем – непосредственных и отдаленных потомков (включая историков, как наш автор, П.А. Садиков, способных охватить событие или цепь событий как целостность).

    При этом надо иметь в виду, что отношение индивида или группы к своему настоящему в значительной степени предопределено сформировавшимся отношением к прошлому, его оценкой, образами исторических героев и событий, соотнесенных между собой с помощью определенных нарративных конструкций, или «режимов» памяти.

    Значение события как исторического проявляется в том, что оно стало основой, на которой коллективная память и воображение создали целый комплекс символов и нарративных конструкций. Особо значимые события и герои прошлого образуют в культурной памяти систему взаимосвязанных исторических символов, которая отражает доминирующие в социуме ценности и играет важную роль в воспроизводстве последних.

    Обращение к собственному прошлому присуще любой культуре, и саморазвитие общества во многом определяется механизмами закрепления и трансляции социального опыта. Сформировавшиеся и наделенные определенным смыслом образы исторических событий составляют систему символических «мест памяти». Представления об общем прошлом, являясь воплощением разделяемой сообществом системы ценностей, представленной историческими событиями, героями, памятными местами, выступают как одно из важнейших средств создания и поддержания внутреннего единства. При этом не имеет значения «ложно» или «истинно» историческое содержание символа. Более важным оказывается то, как он воспринимается и трактуется.

    В современной профессиональной историографии представления об исторических событиях рассматриваются в трех направлениях, существенно различающихся по своим задачам и методам.

    Первое направление ставит своей целью изучение воспоминаний очевидцев и современников исторических событий относительно недавнего прошлого и прослеживает трансформацию воспоминаний в ходе социальной коммуникации. Так, например, устная история работает с воспоминаниями-свидетельствами «обычных людей», а «первая особенность устных источников заключается в том, что они доносят до нас информацию не столько о самих событиях, сколько о смысле этих событий… Интервью часто открывают нам неизвестные события или неизвестные стороны известных событий…». При этом подчеркивается символическая роль того, о чем сообщают и во что верят информанты: ведь для них это «в той же мере составляет исторический факт (факт того, во что люди верят), что и реально случившиеся события» [Бродель Ф. История и общественные науки. Историческая длительность // Философия и методология истории. М.: Прогресс, 1977. С. 40].

    Второе направление опирается на ставшую классической концепцию П. Нора, который ввел в оборот метафору «места памяти» для концептуализации комплекса ценностно значимых для нации символов [Объектом исследования стали широко известные символы национальной идентичности, связанные с событиями истории Франции, запечатленными в коллективной памяти: Nora P. (dir.) Les Lieux de m;moire. T. 1–3. Paris: Gallimard, 19841992; см. также: Нора П. и др. Франция-память. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1999], сформировавших историческую память современных обществ. Многочисленные исследования в этом направлении сосредоточены на изучении исторической памяти как механизма накопления и трансляции знаний, образов, представлений о событиях прошлого, как одной из важнейших составляющих культурного наследия социума.

    Наконец, изучение проблемы символической репрезентации прошлого в древних цивилизациях привело немецкого египтолога Яна Ассмана к созданию не только теории культурной памяти как формы трансляции и актуализации культурных смыслов, но также оригинальной концепции «истории памяти», принципиально отличной от классической «истории фактов» [Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004].

    По меткому замечанию Ю.Е. Арнаутовой, в рамках этой концепции «релевантность события обусловлена не “историческим прошлым”, а постоянно меняющимся настоящим, удерживающим в памяти самые важные факты данного события, его смысл. Таким образом, “история памяти” анализирует значение, которое настоящее придает событиям прошлого» [Арнаутова Ю.Е. От memoria к “истории памяти” // Одиссей. Человек в истории. М.: Наука, 2003. С. 189].

    Хорошо известна истина о том, что почти каждое событие уже мгновение спустя после того, как оно свершилось, может быть истолковано по-разному. Но сегодня, когда мы говорим об “истории события”, то имеем в виду и процесс его свершения, и вызванные им непосредственные реакции, и “память” о нем в последующей истории.

    Часто факты обрастают легендами, им приписывают значение, которого они не имели, они превращаются в миф или в символ и именно в таком виде входят в историю. Таким образом, главную роль в формировании исторической памяти играет не столько само событие, сколько представление о нем, его мысленный образ, в который вкладывается важный для общественного сознания реальный или мифический исторический смысл.

    Этот смысл отражается в самом названии, которое закрепляется за тем или иным событием, причем с изменением ценностного восприятия произошедшая в общественном сознании ресимволизация события фиксируется в его имени, как это происходило и происходит, например, с названием Первой мировой войны, за которой с самого начала закрепилось название «германская война», в начале военных действий применялось название «Вторая Отечественная война», скоро ее нарекли «Великой войной», а затем «империалистической», и, наконец, сегодня в российскую историографию вернулось название «Великая война».

    Хорошо известны перипетии с названиями бурных событий в Англии середины XVII столетия: «Великий мятеж» – «Гражданские войны и Междуцарствие» (Interregnum) – «Пуританская революция» – «Английская буржуазная революция» – «Последняя религиозная война в Европе»).

    Или же виртуозные переименования событий 1917-го года в России: («Великая Октябрьская социалистическая революция», «большевистская революция», «октябрьский переворот», «Великая российская революция 1917–1921 гг.» и др.). Все эти словесные обозначения отражают процесс наделения исторических явлений новым смыслом.

    Сегодня традиционная событийная история с ее построениями линеарной хронологической и каузальной цепи событий может рассматриваться как весьма примитивная форма исторического дискурса.

    «Возвращение события» радикально изменило не только вкладываемое в это понятие содержание, но и язык описания и способы репрезентации событий, как это стало очевидным уже в первопроходческой блестящей книге Жоржа Дюби о Бувинском сражении, которая вышла в свет в 1973 г. [Кстати, Ж. Дюби воспроизвел название этого события таким, каким оно было, образно говоря, «при первом крещении»: Duby G. Le Dimanche de Bouvins. 27 Juillet 1214. Paris: Gallimard, 1973]. И происходящие изменения в репрезентации событий имеют в своей основе не просто новые представления об историческом времени, действиях и роли исторических акторов [Как об этом пишет, например, Жак Ревель. См.: Ревель 2003].

    Историческое событие сегодня обсуждается и исследуется как сложная нарративная конструкция, включенная в многоуровневые контексты и подвергнутая неоднократным переинтерпретациям и переописаниям. Каждое событие, однажды зафиксированное и описанное, т.е. «привязанное» к определенному времени и месту (иначе говоря – хронотопу), приобретая статус исторического, обрастает целым набором разновременных (иногда в чем-то схожих, но чаще всего разноречивых) описаний, отражающих представления об этом событии, сложившиеся в разных социокультурных средах.

    Символические или памятные события, организующие как историческую память, так и нарратив историка, играют основополагающую роль в формировании идентичности, а также в обосновании / оправдании современного положения дел при помощи прошлого «путем придания ему особой эмоциональной ценности» [Чарновский С. Прошлое и настоящее в культуре [1936] // Диалог со временем. 2013. Вып. 45. С. 341].

    Известный немецкий историк и методолог Й. Рюзен, сосредоточив внимание на том, как на основе репрезентации ключевых событий прошлого строится коллективная идентичность, справедливо подчеркнул, что исторический нарратив включает важное для формирования идентичности событие прошлого в цепь событий, связывающую с этим знаковым событием ситуацию сегодняшнего дня, таким образом, что, из хода изменений от прошлого к настоящему можно наметить будущую перспективу человеческой деятельности [Чарновский С. Прошлое и настоящее в культуре [1936] // Диалог со временем. 2013. Вып. 45. С. 341].

    Изменение представлений о прошлом неразрывно связано с процессами накопления и осмысления нового социального опыта, опыта переживания постоянно свершающихся в истории событий, и историю как науку отличает от других форм исторической памяти особое, рационально-критическое отношение к опыту прошлого.

    При доминировании единого взгляда и, последовательной маргинализации иных точек зрения происходит мифологизация событий прошлого. Обратный процесс демифологизации представлений о событиях прошлого, их освобождения от мифических наслоений и представляет собой историческое познание.

Илл. 8 сентября 1514 г. разгром войск Руского государства под Оршей