Сон 5763 2 или Венский экспонат

ВЕНСКИЙ ЭКСПОНАТ

Часть первая. Вход в глотку

Мне снилось, что я в Вене. Не в той, что на открытках с видами и шоколадом, а в Вене, испорченной, больной, сочащейся. Жара стояла неестественная: воздух казался не прогретым, а переваренным, тягучим, как застывающий жир. Он оседал на коже липкой плёнкой, и я чувствовал, как поры забиваются чем-то чужим, непрошеным. Пахло липовым цветом, смешанным с формалином, сладковатый, больничный запах, будто город недавно вскрыли и забыли зашить.

Храмы лоснились, как шкура больного животного, каменные стены блестели влажно, будто их только что облизали тысячи невидимых языков. В этих отблесках я видел движения, не соответствующие времени суток, тени скользили внутрь стен, а не по ним. Я стоял у собора Святого Стефана, задрав голову. Готические шпили, я насчитал семь, вдруг показались мне не архитектурой, а пальцами гигантской костлявой руки, вцепившейся в небо. Один шпиль исчез. Я моргнул. Он появился снова, но уже под другим углом, словно палец согнулся, поманил меня. Или насчитал. Семь. Семь пальцев. Семь шпилей. Я запомнил это число, не зная зачем.

Туристы ушли. Остался только их смех, он не растворился в воздухе, а осел на мостовой, превратившись в мелкий, липкий песок, хрустевший под подошвами. Я пошёл в уличную кофейню, потому что ноги сами попросили опоры.

Официант, старик с лицом из сырого теста, серого и рыхлого, с прожилками синевы, подал кофе в чашке. Я взял её. Внутренняя поверхность не была глазурованной. Я провёл пальцем по краю - он ощутил поры. Кожа. Настоящая человеческая кожа, натянутая на керамику. И пульс, совсем слабый, подпалый, он бился через стенки чашки. Я глотнул. Кофе пах горелой медью и чем-то мясным. Жидкость обожгла не язык. Она прокатилась по нёбу и дальше, проникнув, по позвоночнику, горячим столбом, плавящим нервные узлы. Я почувствовал, как мои внутренности перестраиваются, принимая эту чужую температуру за свою.

Я поставил чашку. Провёл пальцем по скатерти, на льняной поверхности, там, где только что было пусто, проступили буквы. Не напечатанные. Выжженные. Мелкие, аккуратные, как на музейных табличках. Вереница слов складывалась в лица - старики, их улыбки проступали из строчек, из абзацев, из полей. Они писали мне: «Ты уже здесь». «Твоё место - это запястье». «Ты не турист. Ты есть материал». Я отдёрнул руку. Перевернул скатерть. Слова были и там. Я закрыл глаза, буквы горели на внутренней стороне век, выжженные изнутри.

Я вышел. Сел в трамвай. Вагон был пуст. Только я и кондукторша - женщина без лица, с гладким, как обточенный речной камень, черепом, но в кружевной шляпке с вуалью. Она подошла ко мне. Взяла билет. Её пальцы были длинными, с дополнительными суставами, они сгибались туда, куда не должны. Она взяла мой кошелёк. Не выхватила, не украла, она сняла его, как снимают чехол с дивана. Я смотрел, как мой кожаный портмоне тает в её ладони, сжимается до размеров виноградины, лопается, и оттуда выползает не бумага, не монеты, а белые нити, похожие на корни.

Она улыбнулась пустотой лица. Потом взяла мои часы.

И вот здесь началось мясо. Она взяла их не с запястья. Она взяла их из-под запястья. Но перед этим, на одно мгновение, на долю секунды, неожиданно, она провела кончиками пальцев по моей коже. Ласково. Почти по-матерински. Как проверяют лоб на жар. И тут же резко рывок. Я услышал, как ремешок отделяется от мышечной ткани, как циферблат выходит из суставной сумки с влажным, чавкающим звуком, похожим на выдёргивание зуба из живой десны. Я заорал. Изо рта вырвался не звук, а воздух, смешанный с кровью. Кондукторша посмотрела на меня пустым черепом и сказала:

- Тише. Ты разбудишь город.

Я выбежал из трамвая. Зажимая руку, я глянул на запястье и чуть не упал.

Там болталась дешёвая китайская подделка. Пластиковая, с люминесцентным, неестественно ярким циферблатом. Я попытался содрать её. Пластик врастал в кожу - тонкие прозрачные усики проникали в вены, пускали корни, сращивались с сухожилиями. Подделка стала моей плотью. Я дёрнул сильнее - и вырвал кусок собственной кожи, обнажив живое, которое тикало. Там, внутри, бился механизм. Маленький, чужой. На циферблате вместо цифр стояли буквы: «ЗАМЕНА».

Меня поменяли. Частью. Я больше не целый. Вена взяла меня в аренду.

Я стоял посреди улицы. Вокруг ни души. Только тиканье моё, чужое, вросшее. И тишина, в которой город прислушивался ко мне. Или я к нему. Семь секунд я не двигался. Семь ударов. А потом ноги сами понесли меня к опере.

Часть вторая. Опера внутренних органов

Поздний вечер. Я стоял у Венской оперы. Ступени были мокрые не от росы ли? Или от пота огромного тела, которым казалось это здание? Я приложил ладонь к мраморной колонне, она была тёплой. Живой. Под камнем я ощутил пульсацию, ту же, что билась теперь в моём запястье.

И звук. Из-за колонн, из-под карниза, из каждой трещины в кладке сочилась музыка, некий искажённый, замедленный вальс. Штраус, может быть. Или Моцарт. Но растянутый, как жвачка, тягучий, с расстроенными нотами, которые впивались в уши, как занозы. Музыка пахла тем же формалином и липой, что и воздух.

Фасад дышал. Я видел, как окна расширяются и сужаются в такт, как арочные проёмы открываются, обнажая тёмные, влажные проходы. Опера была чьей-то грудной клеткой, в которой вместо лёгких были залы, а вместо рёбер - колоннады.

Я хотел уйти. Но подделка на руке начала вибрировать. Меня тянуло внутрь. Как магнитом.

Двери распахнулись беззвучно. Я шагнул.

Внутри отнюдь не зал. Внутри - глотка. Стены обтянуты не бархатом, а живой тканью, тёмно-красной, влажной, с желваками и складками. Люстры есть ужас сплетения нервных волокон, в которых, как в паутине, запутались светлячки, они трепыхались, издавая высокий, писклявый звук, похожий на крик новорождённых.

Партер был заполнен зрителями.

У них не было лиц. Вернее, лица были, но все они смотрели на меня. И все эти лица были моими. Тысячи моих копий сидели в креслах, в разных возрастах, вот ребёнок, вот юноша, вот мужчина, вот старик, и каждый держал в руках мои часы. Настоящие. Я видел зал. Они ждали меня. Всегда ждали.

Они синхронно подняли руки. И посмотрели на циферблаты.

- Время пришло, - произнесли они хором.

Голоса были не голоса. Это скрежет, металлический визг, переходящий в шёпот.

Я попятился. Входная дверь исчезла, превратившись в гладкую стену из натянутой кожи, на ней проступил мой отпечаток ладони, словно меня уже заперли здесь.

Я оказался на сцене.

Софиты демонически огромные, хирургические, больно ударили в глаза. Свет был липким, горячим, как лампы в операционной. И этот свет не от лампы. Глаза. Миллионы глаз рассматривали меня, препарировали, разбирали на молекулы.

Из-за кулис вышла кондукторша. Та, без лица.

Теперь у неё было лицо. Оно было сшито из лоскутков, из моих паспортных фотографий, из школьных снимков, из кадров с камер наблюдения. Строчки швов были свежими, ещё кровоточили. Её глаза,  как два объектива, глубоких и чёрных, как дуло.

Она подошла ко мне. Положила руку мне на грудь прямо туда, где под кожей билось сердце. Её пальцы были холодными, но скользкими, как рыба.

- Это не сон, - сказала она. Голос был ровный, почти ласковый. - Это инсталляция. Ты - экспонат. Вена собирала тебя. Каждый потерянный ключ. Каждый неудачный разговор. Каждая трещина. Кирпичи. Мы строили тебя заново.

Она замолчала. Посмотрела на меня двумя объективами. Добавила тише:

- Ты уже был здесь. В каждом камне.

Она сжала пальцы. Моя грудная клетка не треснула, она раскрылась, как створки старого шкафа. Я почувствовал, как рёбра раздвигаются, и внутри меня - не сердце. Там, в пустоте грудной полости, висела минута. Одна-единственная минута, тикающая на циферблате. Маленькая, бьющаяся, живая, вот это и был я. Весь я, сжатый в шестьдесят секунд.

- Теперь ты - часть Вены, - произнёс хор моих лиц из зала. - Ты будешь стоять здесь вечно. Каждый турист, отставший от группы, будет видеть тебя. Ты - их гид. Ты - их предупреждение. Ты - их сувенир.

Я попытался закричать. Из горла вырвался не крик, а тиканье. Моя минута ускорялась.

Я дёрнулся. Попытался сжать кулаки, оттолкнуть её, побежать - но тело не слушалось. Ноги были приросшими к сцене. Пальцы не сжимались. Я был уже не здесь. Я был частью декорации.

Кондукторша подняла руку. В её пальцах мелькнула дирижёрская палочка, но я узнал её, это был мой позвоночник, вынутый из спины. Она поднесла его к губам - пустым, но шевелящимся и поцеловала.

- Начинаем, - объявила она.

И тогда все мои копии встали. Они сняли с запястий часы. И начали бить ими друг друга. По головам. По лицам. Серая кровь, как выцветшая газетная краска плотно залила ковровые дорожки. Но хор не прекращал:

- Начинаем увертюру!

Они били, пока их лица не превратились в кашу, пока от кресел остались только мокрые пятна. И посреди этого безумия я услышал голос - изнутри меня.

Из моей минуты.

- Ты проспал свою жизнь, - сказал мой голос. Спокойно. Ласково. - Теперь ты будешь спать мою.

Минута внутри начала ускоряться. Секунды летели как пули. 60. 59. 58. Я чувствовал, как я кончаюсь. Как моя суть вытекает сквозь циферблат, размазываясь по сцене, смешиваясь с серой кровью копий. Люстры эти нервные сплетения, начали гаснуть одна за другой. Живые стены съеживались, усыхали, превращались в труху. Вальс из стен замедлился до полного молчания.

5. 4. 3. 2. 1.
6.

Чернота.

Часть третья. Вечная экспозиция

Я открыл глаза.

Я лежал на ступенях Венской оперы. Утро. Солнце, жёлтое и плоское, как картонка. Мимо проходили туристы с селфи-палками. Я был цел. Не было боли, не было крови. Просто утро. Просто Вена. Пахло липой. И формалином. И ещё чем-то знакомым, воском, старым деревом, пылью витрин.

Я поднялся. Сердце билось ровно удивительно слишком ровно, с механической точностью, без единого сбоя.

Я поднял руку, чтобы посмотреть на часы.

Их не было.

Запястье совсем гладкое, как фарфор. Ни волос, ни пор, ни следов от ремешка. Только я чувствовал, как под этой гладкой поверхностью что-то тикает. Не моё. Чужое.

Я перевернул руку.

На внутренней стороне запястья была выгравирована надпись. Мелким, изящным шрифтом, как на музейных табличках:

«Экспонат № 7. Венская коллекция вечных туристов. 1977 - 2026. Пожалуйста, не трогайте руками».

Семь. Семь шпилей. Семь ударов. Я вспомнил.

Я замер. Рядом со мной стояла стеклянная витрина, я не заметил её раньше, хотя она была прямо у входа в оперу. Внутри восковая фигура. Моя копия. В старомодном костюме, с цилиндром и тростью. На лице застывшая улыбка. Под витриной табличка с моим именем. И датами. И припиской внизу:

«Передан в дар городу за неуплату времени».

А рядом ещё одна витрина. И ещё. Семь витрин полукругом у входа. В соседней - женщина в платье двадцатых годов, застывшая в жесте смеха, с раскрытым ртом, из которого торчал засохший язык. Табличка: «Передана в дар за потерю маршрута». Далее, старик с газетой, мальчик с воздушным шаром, пара, держащаяся за руки. Все застывшие. Все улыбающиеся. Все мои.

Я отошёл от витрин. Посмотрел на отражение в стеклянных дверях оперы.

Я улыбался.

Я не давал себе команду улыбаться.

Отражение улыбалось само. Широко. Слишком широко. Слишком знающе. И на мгновение мне показалось, что отражение приподняло руку и коснулось волосков на затылк, жестом кондукторши. Но я моргнул, и отражение стало просто отражением.

И голос за спиной, знакомый, кондукторский, с привкусом горелой меди, прошептал мне прямо в ухо:

- Добро пожаловать домой. Ты здесь навсегда. Не благодари.

Я резко обернулся.

Никого.

Только солнце перестало греть. Только часы на ратуше пробили полночь - двенадцать глухих, тяжёлых ударов, от которых задрожала земля.

Хотя часы на ратуше показывали утро.

И каждый удар я чувствовал в своём запястье. Пластиковая подделка, вросшая в меня, пульсировала в такт. Она отсчитывала не время. Она отсчитывала меня.

Я стоял у оперы. Туристы текли мимо. Никто не смотрел на меня. Я был частью декораций. Я был достопримечательностью. Живой. Дышащий. Вечный.

И когда один турист - молодой, с рюкзаком и картой - остановился у витрины и прочитал табличку, я почувствовал, как моя рука поднимается без моего желания. На долю секунды я попытался сжать кулак. Не махать. Сжать. Удержать. Но пальцы разжались сами.

Я помахал ему.

Он улыбнулся в ответ. Сделал селфи на фоне витрины.

А я смотрел на его запястье. Свободное. Голое.

И знал: Вена уже выслала за ним кондукторшу.

Город не насыщается. Город голоден.

А я - его привратник.

---

Тишина.

Вена стоит. Я стою. Мы дышим вместе. Одной грудью. Одним циферблатом.

Она теперь носит тебя, как носят старые часы - на запястье у смерти.


*Ёхан Леверда, 2026*