Последний избранник

Когда над долиной Храфн пал первый снег, битва уже закончилась.

Она длилась от рассвета до той минуты, когда солнце, похожее на пробитый щит, коснулось чёрных елей. Теперь между двумя холмами лежали люди — лицом к небу, лицом к земле, навалившись друг на друга, словно мёртвые всё ещё пытались удержать строй.

Ветер перебирал волосы павших. Шевелил разорванные плащи. Катал по мерзлой траве сломанные стрелы.

Кое-где стонали раненые.

Ворон сидел на древке знамени и терпеливо ждал.

Живые ушли с поля — победители унесли оружие и тех, кого ещё можно было спасти. Они не заметили, как в сгущавшихся сумерках над долиной зажглись холодные полосы света. Зелёное сияние раскинулось от края до края небес, и казалось, что кто-то невидимый распахнул над землёй огромный шёлковый занавес.

Тогда пришли валькирии.

Их было девять.

Они спустились из северного сияния бесшумно, будто снег. Одни скакали на светлых конях, чьи копыта не касались земли. Другие шли пешком среди тел. На плечах у них лежали плащи из вороньих перьев, за спинами мерцали щиты, а наконечники копий светились синим огнём.

Впереди шла Хильд — Та, Которую Зовут Битвой.

На её шлеме не было крыльев. Только глубокие царапины, оставленные мечами давно умерших героев. Светлые волосы были заплетены в тугую косу, а глаза имели цвет зимнего моря.

В руке Хильд держала копьё Одина.

Не само Гунгнир — ни один бог не отдал бы смертным или даже валькириям это оружие, — но копьё, освящённое его руной. Оно должно было указать тех, кому предназначено войти в Вальхаллу.

— Начинайте, — сказала Хильд.

Валькирии разошлись по долине.

Так начиналась их работа после каждого сражения.

Они не просто искали самых сильных. Не считали убитых врагов. Не выбирали тех, чьи шлемы были богаче, а мечи острее. Железо могло лгать. Слава могла быть куплена. Даже песня скальда порой превращала труса в героя.

Поэтому валькирии искали последнее воспоминание павшего.

Одна из них склонялась над телом и касалась двумя пальцами холодного лба. Другая подносила к губам убитого чашу, чтобы поймать последний выдох. Третья прикладывала ладонь к пробитому щиту и слушала, что говорил металл.

Щит помнил всё.

Помнил, прятался ли за ним воин.

Помнил, прикрывал ли он товарища.

Помнил, дрожала ли его рука — и всё же поднялся ли он навстречу врагу.

Потому что отсутствие страха ещё не делало человека храбрым. Храбрость начиналась там, где человек боялся, но не отступал.

Хильд шла между мёртвыми, и копьё в её руке молчало.

Вот лежал ярл Хакон — в золотой кольчуге, с рассечённым лицом. При жизни он хвастался, что Один узнает его первым.

Хильд коснулась его лба.

Перед ней вспыхнуло последнее воспоминание ярла: Хакон прятался за спинами дружинников и ударил собственного знаменосца, чтобы отнять у него коня.

Синий огонь на копье погас.

— Не наш, — произнесла Хильд.

Она закрыла ему глаза и пошла дальше.

Рядом лежал безымянный старик с обломком копья в груди. Он был крестьянином, которого война заставила взять оружие. В последний миг он заслонил собой раненого мальчика.

Когда Хильд коснулась его щита, металл тихо запел.

Валькирия опустилась на одно колено.

— Назови себя.

Из тела старика поднялось прозрачное облако. Оно дрогнуло, приняло человеческий облик, и перед Хильд возник сам погибший — уже без крови, без ран и без тяжести прожитых лет.

Он удивлённо посмотрел на свои руки.

— Торвард, сын Эгиля, — ответил он. — Но я не герой. Я всего лишь выращивал ячмень.

— В Вальхалле не спрашивают, сколько земли ты вспахал, — сказала Хильд. — Там спрашивают, кого ты не бросил.

Она коснулась его груди наконечником копья.

Рана на теле вспыхнула золотым светом. Тонкая светящаяся нить протянулась от мёртвого сердца к душе. Хильд перерезала её ребром ладони.

Торвард вздрогнул.

В тот же миг пропали его усталость и старость. Он выпрямился. Плечи его вновь стали сильными, как в молодости.

Одна из валькирий подвела коня и усадила избранного позади себя.

— Держись крепче, земледелец, — сказала она.

— Куда мы едем?

— Туда, где ячмень никогда не кончается. Правда, его там предпочитают пить.

Торвард впервые после смерти улыбнулся.

Они продолжили поиски.

Над долиной поднимались души павших. Одни были растеряны, другие всё ещё размахивали призрачным оружием, не понимая, что битва для них окончена. Некоторые звали матерей. Некоторые проклинали врагов. Некоторые беззвучно плакали, глядя на собственные тела.

Но видеть валькирий могли лишь избранные.

Для остальных поле боя постепенно растворялось в тумане, и иные проводники уже ждали их за его серой стеной.

К полуночи восемь валькирий закончили поиск. Их кони несли тех, кому предстояло стать эйнхериями. Только Хильд всё ещё бродила между убитыми.

Она чувствовала: остался ещё один.

Копьё Одина едва заметно дрожало в её руке.

Наконец синий огонь вспыхнул так ярко, что снег вокруг окрасился в цвет грозового неба.

Свет указал на тело молодого воина.

Он лежал под поваленным знаменем. В правой руке был зажат меч, в левой — серебряная подвеска в виде лебедя. Кольчугу пробило копьё, но лицо осталось спокойным, будто воин просто уснул среди шума битвы.

Хильд остановилась.

Впервые за тысячу зим она забыла, как дышать.

— Эйрик, — прошептала она.

Остальные валькирии обернулись.

Хильд знала этого человека.

Много лет назад, когда Эйрик был ещё мальчиком, она увидела его в море. Буря разбила лодку рыбаков, и волны уносили людей в темноту. Хильд летела тогда над фьордом, исполняя другое поручение Одина.

Она увидела, как мальчик отдал обломок мачты своему младшему брату.

Сам он начал тонуть.

Хильд не должна была вмешиваться. Его имя не было начертано среди умерших в тот день. Но что-то заставило её спуститься. Она приняла облик белого лебедя и вывела мальчика к берегу.

Эйрик запомнил птицу.

Через много лет он увидел Хильд снова — у лесного источника, где она сняла плащ из перьев и на короткое время стала похожа на обычную женщину.

Он узнал её по глазам.

— Это была ты, — сказал он.

— Ты видел сон.

— Тогда почему у тебя на руке шрам от моей верёвки?

Хильд не нашла ответа.

После этого они встречались каждую весну. Она рассказывала ему о звёздах над Асгардом, но молчала о приказах Одина. Он говорил ей о земле людей: о запахе хлеба, о тёплых стенах дома, о смехе детей и о том, как звенит лёд на реке перед началом весны.

Для бессмертной то были малые вещи.

Именно поэтому они казались ей чудесами.

Однажды Эйрик подарил ей серебряного лебедя.

— Чтобы ты помнила дорогу обратно.

Но дороги обратно для валькирии не существовало.

Когда Один узнал об их встречах, его голос прогремел над Вальхаллой:

— Ты выбираешь павших, Хильд. Ты не должна выбирать себе жизнь среди смертных.

Она подчинилась.

И больше не приходила к источнику.

Теперь Эйрик лежал перед ней на снегу, сжимая того самого лебедя.

Хильд опустилась рядом.

— Почему ты оказался здесь?

Его душа ещё не отделилась от тела, но губы едва заметно шевельнулись:

— Я ждал тебя.

Хильд вздрогнула.

Он всё ещё был жив.

Слабо, почти незаметно, билось сердце под разорванной кольчугой. Любой человек счёл бы его мёртвым, но слух валькирии различал удары жизни даже сквозь гром и вой тысячи голосов.

Один удар.

Тишина.

Второй.

Долгая тишина.

Хильд поняла, почему копьё сияло.

Имя Эйрика уже было начертано среди избранных. Он должен был умереть этой ночью. Она должна была дождаться последнего вздоха, освободить его душу и отвезти в чертог Одина.

Там он обрёл бы почёт. Каждый день сражался бы рядом с величайшими героями. Каждый вечер воскресал бы для пира. Его чаша никогда не пустовала бы, раны всегда заживали бы, а скальды воспевали бы его имя.

Но рассвета он больше не увидел бы.

Не услышал бы весеннего льда.

Не построил бы дом.

Не состарился бы.

— Хильд, — позвала одна из сестёр. — Время.

Над долиной раздался далёкий гром. Это Один напоминал о своём приказе.

Хильд коснулась лба Эйрика.

Она увидела его последний бой.

Эйрик сражался у знамени, но не ради славы. Когда войско обратилось в бегство, он остался прикрывать отступление. Рядом упал его враг — совсем юный воин, едва державший меч.

Эйрик мог убить его.

Вместо этого он отбросил меч юноши в сторону и крикнул:

— Беги домой!

В ту же минуту чужое копьё ударило Эйрика в спину.

Хильд открыла глаза.

— Он достоин, — сказала Мист, стоявшая рядом.

— Да.

— Тогда освободи его.

Хильд подняла копьё.

Наконечник завис над грудью Эйрика. Одно прикосновение — и последний удар сердца оборвётся. Боль исчезнет. Душа станет свободной.

Но рука валькирии дрогнула.

— Если ты оставишь его, он всё равно умрёт, — тихо сказала Мист. — И тогда туман унесёт его туда, куда нам нет дороги. Таков закон.

— Закон, — повторила Хильд.

Небо снова загрохотало.

В облаках открылся единственный огромный глаз.

Один смотрел на неё.

— Выбирай, — прогремел его голос. — Его славу или свою любовь.

Хильд поняла жестокость этих слов.

Если она исполнит приказ, Эйрик навсегда останется в Вальхалле — рядом с ней, но не принадлежа ей. Он станет эйнхерием, воином последней битвы. Между ними всегда будут копья, пиры и воля Всеотца.

Если же она спасёт его, то нарушит предназначение и потеряет всё: бессмертие, место среди сестёр, дорогу в Асгард.

Но Эйрик будет жить.

Возможно, он разлюбит её.

Возможно, выберет другую.

Возможно, никогда не простит ей исчезновения.

Свободная человеческая жизнь не давала обещаний.

И всё же она была жизнью.

Хильд перевернула копьё и ударила древком о землю.

По долине разошёлся синий огонь. Снег растаял вокруг тела Эйрика. Кровь в его груди остановилась, края раны сомкнулись, а застрявший наконечник сам вышел наружу и упал на землю.

На копье Одина с треском погасла руна.

С неба донёсся крик воронов.

Доспехи Хильд начали осыпаться серебряной пылью. Щит исчез. Плащ из перьев вспыхнул и превратился в стаю белых птиц. Они взлетели к северному сиянию и растворились в нём.

Волосы Хильд потемнели.

Впервые она почувствовала настоящий холод.

Он вошёл под тонкую одежду, обжёг кожу, заставил зубы стучать. Сердце, прежде спокойное и вечное, забилось быстро и испуганно.

Она стала смертной.

Один смотрел на неё ещё несколько мгновений.

— Ты отдала бессмертие тому, кто однажды всё равно умрёт, — произнёс он.

Хильд прижала ладонь к груди Эйрика, ощущая живое тепло.

— Поэтому каждый его день будет иметь цену.

Глаз в облаках закрылся.

Гром умолк.

Валькирии молча смотрели на бывшую сестру. Потом Мист сняла с плеч меховой плащ и укрыла им Хильд.

— Мы не можем взять тебя с собой, — сказала она.

— Я знаю.

— И не сможем вернуться.

Хильд посмотрела ей в глаза.

— Я знаю.

Мист улыбнулась — печально, почти по-человечески.

— Тогда научись разжигать огонь. У смертных это важнее, чем владеть копьём.

Валькирии поднялись на коней.

Вместе с избранными они поскакали над полем. Копыта высекали искры прямо из воздуха. Души героев держались за их плащи, а над головами всадниц разгоралось северное сияние.

Хильд увидела, как они поднимаются всё выше.

Впереди возник радужный мост Биврёст. За ним, над золотыми облаками, стоял огромный чертог с бесчисленными дверями. Крышей ему служили щиты, стропилами — копья, а изнутри доносился гул голосов.

Ворота Вальхаллы распахнулись.

Павших встретил звон чаш и стук мечей о столы.

Торвард, старый земледелец, обернулся в седле и помахал Хильд рукой.

А затем мост погас.

Долина снова стала тёмной.

Хильд осталась одна среди мёртвых.

Почти одна.

Эйрик глубоко вздохнул.

Она опустилась рядом. Его веки дрогнули, и он открыл глаза. Долго смотрел на неё, словно не мог понять, сон это или последняя милость смерти.

— Лебедь, — прошептал он.

— Нет, — ответила Хильд. — Больше нет.

Эйрик попытался подняться, но застонал. Хильд помогла ему сесть.

— Я умер?

— Почти.

— А ты пришла забрать меня?

Она посмотрела туда, где исчезло северное сияние.

— Я пришла остаться.

Он заметил, что она дрожит, снял с себя разорванный пла

щ и набросил ей на плечи поверх меха.

— Ты замёрзла.

Хильд рассмеялась.

Это был первый настоящий смех в её жизни — неровный, тихий, со слезами. Не смех бессмертного существа, наблюдающего за людьми с небес, а смех женщины, которая внезапно поняла, насколько огромен мир, если жизнь в нём может закончиться.

До рассвета они сидели рядом.

Когда первые лучи коснулись долины, снег стал розовым. Над телами кружили вороны, но к Эйрику они не приближались.

Он взял Хильд за руку.

— Что теперь?

Она посмотрела на дорогу, ведущую из долины.

Там не было ни золотых чертогов, ни вечных пиров. Только лес, холод, голод, человеческие годы и неизвестность.

— Теперь, — сказала бывшая валькирия, — мы попробуем прожить до следующей весны.

*

Говорят, Эйрик и Хильд поселились у далёкого фьорда.

Он построил дом, окна которого смотрели на север. Она научилась печь хлеб, хотя первые караваи годились лишь для того, чтобы отбиваться от разбойников. Эйрик утверждал, что даже молот Тора был мягче. Хильд отвечала, что настоящий герой должен уметь победить и хлеб.

У них родились дети.

Хильд состарилась, но не потеряла способности видеть то, что скрыто от других. Иногда ночью она выходила к морю и замечала в небе девять всадниц. Тогда она поднимала руку, и самая дальняя из них отвечала ей блеском копья.

Много лет спустя Эйрик умер.

Не в битве.

Он лежал в своей постели, окружённый детьми и внуками. За окном звенел весенний лёд. Его волосы стали белыми, а руки — слабыми.

Хильд сидела рядом.

— Ты жалеешь? — спросил он.

— О чём?

— Что не отдала меня тогда Одину.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— В Вальхалле ты прожил бы один и тот же славный день тысячу раз. Здесь мы прожили тысячи разных дней. Даже самые тяжёлые стоили дороже вечного пира.

Когда сердце Эйрика остановилось, северное сияние вспыхнуло над фьордом.

С неба спустились восемь валькирий.

Впереди ехала Мист. Она вела под уздцы свободного коня.

— Всеотец помнит его имя, — сказала она. — Место в Вальхалле всё ещё ждёт.

Хильд поднялась. Несмотря на седые волосы, она снова стояла прямо, как воительница.

— А моё?

Мист протянула ей руку.

— Один сказал, что та, которая сумела выбрать жизнь вместо славы, достойна выбирать павших.

На берегу лежал старый плащ из вороньих перьев.

Хильд надела его.

Годы упали с её плеч. Волосы снова стали светлыми, в глазах вспыхнуло зимнее море, а в руке появилось копьё с обновлённой руной.

Эйрик поднялся из мёртвого тела молодым.

— Значит, всё-таки Вальхалла? — спросил он.

— Только если захочешь.

Он посмотрел на дом, где спали их дети. На поле, которое вспахивал каждую весну. На фьорд, спасший и едва не погубивший его в юности.

Потом улыбнулся:

— Говорят, там хороший мёд.

— И ужасный хлеб, — ответила Хильд. — Некому было научить их печь.

Она посадила Эйрика позади себя.

Девять всадниц поднялись в небо. Под ними блестел фьорд, впереди разгорался Биврёст, а за золотыми облаками распахивались двери великого чертога.

С тех пор воины рассказывают, что после особенно страшных битв среди валькирий появляется одна, не похожая на остальных.

Она не смотрит на богатство доспехов.

Не считает поверженных врагов.

Не слушает хвастливых речей.

Она касается разбитого щита и спрашивает лишь об одном:

— Ради кого ты остался, когда мог уйти?

И если павший называет не собственное имя, валькирия протягивает ему руку.

Потому что Хильд знает: не каждый, кто погиб с оружием, — герой.

И не всякий герой нуждается в мече.