Маркс-социопат

Кот по кличке Маркс был социопатом не по факту рождения, а по убеждению.

Он появился в моей квартире на Гороховой случайно — Маркса не спросили. Соседка релокнулась в Израиль, оставив его вместе с долгом за консъержа и фикусом, который тут же сдох. Теперь её кот сидел в коридоре, смотрел на меня и, кажется, производил в уме какие-то сложные вычисления.

— Ну здравствуй, — сказал я.

Маркс промолчал. Потом встал и ушёл на кухню. Жить вместе со мной. Вместе, конечно, громко сказано. Мы сосуществовали —как два государства с разными политическими системами, которые подписали пакт о ненападении и теперь следят, чтобы никто не нарушил границу.

Маркс, серый и толстый, смотрел на людей так, как смотрят на тараканов — с брезгливым интересом. Он не мяукал, не ласкался, не признавал колени, руки, пледы и прочую человеческую атрибутику.

Захотев есть, Маркс садился напротив холодильника и молча ждал. Один раз я не заметил его и ушёл на работу. Вернулся — он сидел в той же позе. Холодильник гудел, как Невский в пятницу. Маркс ждал. Ждать он умел лучше всех.

Иногда он разрешал себя погладить. Выглядело это так: я протягивал руку, кот смотрел на неё, как на оскорбление. Затем, долгая пауза, шаг вперед, ровно настолько, чтобы я коснулся шерсти, но не более трёх секунд. На четвертой он разворачивался и уходил, а я чувствовал себя так, будто меня уволили.

Гости его ненавидели. Вернее, он ненавидел гостей. Когда приходила Аня, он садился спиной к ней и начинал вылизывать заднюю лапу с таким видом, будто в комнате только что случилось непоправимое. «Он меня не любит», — говорила Аня. «Он никого не любит», — отвечал я. «А тебя?» — «Меня он терпит. Это высшая форма кошачьей любви».

Однажды я заболел. Лежал с температурой, рефлексировал в потолок и думал, что жизнь — это череда ошибок, главная из которых случилась где-то в девяносто восьмом. Маркс сидел на подоконнике и глядел в окно. Я сказал ему: «Слушай, кот. Я, кажется, умираю». Он повернул голову, посмотрел на меня и зевнул. Потом спрыгнул с подоконника, подошёл к кровати и лёг в ногах.

Такое случилось впервые. Он лежал и молчал. Я лежал и молчал. За окном шёл снег, первый в том году. Мы пролежали так до вечера. Когда пришла Аня, она увидела нас и заплакала: «Он тебя любит».

Маркс поднял голову, посмотрел на неё с выражением крайнего раздражения и снова лёг тяжёлым серым камнем. Но с ног не ушел. И это было лучшее, что случилось со мной за всю зиму.

Через неделю я выздоровел. Маркс перестал лежать в ногах. Он вернулся на подоконник, к своим птицам, к своим мыслям, к своему одиночеству. Но иногда, когда я проходил мимо, он поворачивал голову и смотрел на меня. Совсем по-другому. Как будто я перешёл  из категории «предмет интерьера» в категорию «предмет, который жалко терять».

Мы прожили так ещё пять лет. Потом Маркс состарился и умер. Тихо. На своем подоконнике. Я похоронил его за городом у залива, где ветер и сосны. Всю обратную дорогу думал: вот человек заводит кота, чтобы не быть одиноким. А получает соседа. Холодного. Молчаливого. С пактом о ненападении. И только потом, спустя годы, понимает: это тоже любовь. Не та, что мурчит и ластится. А та, что сидит на подоконнике и ждёт, пока ты вернёшься. Но когда ты заболеваешь — спускается. И лежит в ногах. Просто лежит. Без объяснений. Без причин. Без всего.