Книга Родом из Веселовки 3 часть гл. 1 Кому война

Стр. 1    1945 г.      Гл. 1  КОМУ ВОЙНА МАТЬ РОДНА
Веселовка залечивала тяжкую, нудную военную боль. Но ещё так свежи эти раны- на каждом шагу глаз натыкался на незапаханы кривые борозды окопов прифронтовой полосы. И ещё долго, мешая быстрому проезду, будут кружить тропки и просёлки, огибая воронки от взрывов. А там вдалеке, словно рубец от удара клинком, рассёк поле надвое танковый ров, до самого горизонта- это совсем надолго. А кому пришлось здесь лечь, это уж навсегда. И каждый дом- вчерашняя незабываемая беда. Боль досталась живым.
И все же жизнь пробивала путь, как весенний ручей среди рыхлых сугробов, как тонкий лучик сквозь щель в бревенчатых сенях упорно находила себе дорогу. Деревня оживала. Возвращались с войны и вполне здоровые фронтовики с лёгкими ранениями, и инвалиды с пустыми штанинами и рукавами, продолжали приходить и похоронки. Хотя и не все выжившие герои возвратились в свой дом. Фронтовик Антоха Веревкин рассказывал, как его дальний родственник и однополчанин Мишка Тупикин из соседней Булановки остался в городе с бывшей сестричкой медсанбата. Просил передать жене Нинке и двум его ребятишкам, чтоб не ждали, мол, нашел себе лучшую жизнь. Да когда ж туда, в эту Булановку попадешь, только если по случаю. Своих дел- хоть спать не ложись. А ведь бабенка будет ждать. И Антоха, переживая, жаловался председателю, Ивану Пантелеевичу:
-Ты погляди, что сучонок устроил. Бабы своей ему мало, и пацанята без нужды, что щенки слепые. Негодник! А тут теперь рыскай, как вошь на гребешке. Ты, Пантелеич, там в районе с их председателем, может, на днях свидишься, да пусть энтот, помягше бабе расплантует, а то у меня душа не на месте. Веришь, так и хотелось этому родственничку харю размочалить, дык он герой, с орденами, ишшо самому срок припаяют, и мои- то будут сиротами.
А деревня гудела! Мирная, хотя и надорванная, искалеченная и обворованная войной, загнанная после всего в повседневный ритм выживания, ритм тяжкого, непосильного труда, деревенская улица оживала. Маленькая родинка на теле большой земли– деревня Веселовка, растоптанная и раскромсанная войной, вдруг поднимает голову и удивлённо оглядывается: на одном краю отплясывают на свадьбах, на  другом- встречают героев, в каком- то жилье слезы и вой- оплакивают не вернувшихся. Но к кому- то аж и с прибылью «сам» вернулся, с трофеями. Федька Баранов, по кличке Рогаток, привез здоровенный чемодан тряпок. Жена его, по уличному- «Овечка» скинула лохмотья и в цветастом платье по деревне с гордостью красуется, как- же, муж добром завалил! А это добро на ней, как на козе шляпа. Пришла с ведрами к колодцу, оглядывается довольная, расправляет юбку клёш, хоть и босиком, с чумазыми ногами, а разнаряженная в германское платье- вот оно бабье счастье- то! А соседки на смех подняли:
-Шурк, ты либо и спать ложишься платье на сымаешь?
-Так от её немытой вонь, кобели за версту прячутся, мужик и подавно сбежит, а от платья духами несёт, как на паперти, он ишшо с вечеру молиться на её будет!
Но такую смехом не проймёшь, запросто отвертелась:
-Что, завидки берут? К вам- то и никакие не вернулись, а вот меня и грязную, немытую мой вот так разнарядил, слава те господи!
Бывший старшина, сорокачетырехлетний Борис Игнатов, по фамилии Цуканов попросил у Ивана Пантелеевича лошадь привезти багаж со станции, все с увязкой уместилось в два воза. На фронте старшина сумел сберечься, пришел к жене и дочурке целёхонький. А вот сыновья не все вернутся- только двое остались довоёвывать на Дальнем Востоке. Старший, танкист,  погиб на Курской дуге.
Фронтовик трудился в поте лица над честно заработанным- завоевал! Сам грузил и сам возил. Жена не поехала помогать и дочку на позор не пустила, как-то проговорилась соседкам: «Душе ничего не мило. Сына тряпками не заменишь. А он сам привез- сам пусть и носит».
Ивану Пантелеевичу Борис Игнатов в довоенные годы казался человеком самостоятельным, деловым. Вырастил четверых детей. В колхозе был усердным, аккуратным и расчетливым, ну если только чуть жадноват- зимой снега не выпросишь. Потому по народу большим авторитетом не пользовался. Но Иван Пантелеевич считал этот человеческий недостаток как профессиональный     признак настоящего кладовщика.
Стр. 2
А сам же он с заметной гордостью рассказал Пантелеичу о своих фронтовых дорогах так:
-На службу мне грех жаловаться, всю войну проехал при штабе полка в интендантском взводе. Взрывы, почитай, издаля слыхал. Доверили важное дело- вещевой склад. А эта работа мне известная- скоко я в колхозе кладовщиком отбухал. Сам знаешь, порядок не хуже этих немцев умел содержать, не растранжирил зернышка ни на копеечку. Знаю что и когда списать, комар носу не подточит- бумажка к бумажке!
Командование мою хватку заметило, предложило место интенданта, ну я, ясно, не отказался. А к концу войны смог и начальству подмазать, и себя чуток обеспечил. А добра- то было, Пантелеич! Какая обстановка, одёжа, посуда, залюбуешься …Германцы на это дело дюже мудрёны. Глаза разбегаются. А главное, нашему брату под рукой всего- до всего, я такого сроду не видел: бери и неси, токо не ленись! Конечно, без лишних глаз, за это особо не жаловали, но аккуратно, сам понимаешь. Но там и барахолки были, прикупить по дешёвке, обменять  можно, местные немцы сами напрашивались- жрать- то охота.
Тут бывший фронтовой кладовщик загадочно улыбался и пожимал плечами:
-Жалко, все не привезешь, в вагоне было тесновато. Мог бы даже лисапед, а то и манциклет прихватить, сияет, прямо барский! Да некуда было сунуть. Земляк из Касторного раздобыл, пристроил на крышу, так в Польше подцепили и спёрли. А душа и у меня горела, хороша вещица, эт тебе не мерин хромой, уже с азартом рассказывал он.- Но кой чего подсобрал, бог не обидел. А тот- то, Касторенский, с полмешка крючков рыбальих да иголок к швейным машинкам приволок, озолотеет теперь! Со мной, правда, горстишкой  поделился. Обидно, я  вот до офицера не дотянул, энтим, конечно, поболе досталось, ну да ладно, нам и это терпимо.
Рассказывал обстоятельно, с желанием показать свою расторопность и значительность. Про погибшего сына однако не упомянул, наверное, не посчитал нужным. Но чуть помолчав, надменно косил глазом: Хочешь, председатель, и тебе кой чего из собственных трофеев выделю? По свойски.
На его предложение Иван Пантелеевич сконфуженно поморщился. Он представил, как его Тая ходит в цветастых юбках по селу среди подруг в заплатках да в обносках, а те в спину смеются или хотя- бы смотрят в недоумении. Да они сам бы не мог ей предложить такое, и она б его не поняла. А уж покажись он на народе в немецких штанах с завязочками или в новеньких мышастых штурмбанфюрерских галифе- это ж просто в момент сквозь землю провалиться! Хотел ответить обидно, но не стал. Как ни как, тот  на десяток лет постарше, да и всю войну прошел, хоть и с такими привелегиями, ещё и сына потерял. Но, думается, этот старшина и сам не понял, за что была война: за жизнь на этой земле, и в его деревне, или за тряпки. Может со временем ему и сам народ объяснит. Посерьезнев, поднял глаза, ответил просто:
-Спасибо, Борис Игнатьич, за твое… добро, но я как- нибудь сам.
Но лошадь на подвоз трофеев дал. Друг, Дмитрий Иванович, слушая рассказ Ивана Пантелеевича, поначалу заметил:
-Не приедет на колхозный двор, не скажет колхозницам: «Бабы, разбирайте!,
Иван Пантелеевич улыбнулся невесело:
-Я думаю, и там бы нашлись умные языки, кто б его поддел.
-Поддеть- то подденешь, да что толку? Он такой не один. То ли наша нищета виновата в том? То ли за войну люди ожесточились и про совесть забывать стали. Я, Вань, на таких в том же Берлине нагляделся.- Дмитрий Иванович неприязненно поморщился и покачал головой- часы снимали и с убитых и с живых, прут с набитыми карманами, зажигалки, портсигары, из вещмешков швейные машинки торчат, радиоприёмники, узлы у беженцев с тачек отымали. Вроде как мстили, что- ли? Те голосили, не отдавали. Кое- кого из таких за мародерство командиры чуть не на месте к стенке ставили. Но, видел сам, кто повыше рангом не оглядывались- тащили безнаказанно. Да, я думаю, и не все понимали- когда фашисты у нас грабили, это плохо, а нам на их родине, получается, можно.
Через минуту, помолчав и глядя в сторону, Дмитрий Иванович улыбнулся:
-А все ж было приятно за своих, когда изголодавшихся местных наши кухни кормили. Кругом пороховым дымом, трупами, гарью вонища, а тут каша. Тянут плошки, котелки, никто не лезет без очереди, а наши-то, поначалу, ребятишкам и старикам наваливают. Вот как надо! Так и хотелось этим берлинцам сказать- ваши- то мужички, да сынки- так ли делали? В Белоруссии  это было.
Стр. 3
Освободили- почитай, вся деревня сожжена, а посреди виселица напоказ человек на пятнадцать- и старики, и ребятишки. Мы озверевшие готовы были немчуру на куски рвать. А пришли к ним, опять же, в Берлин, а эти, местные, сами, как перепуганные котята: смотрят просящими глазами, лопочут, и жалко их, веришь? А тебе Костя еще не спел свежую, Берлинскую?
-Ну- ка…
Дмитрий Иванович не стал напевать, не надеясь на свои музыкальные способности, почитал пару куплетов расхожей песенки:
                - …Захожу я как- то в первый дом.
                Там живут старуха с стариком.
                В ноги кинулась старуха-
                Я прикладом её в ухо,
                Старика прикончил сапогом.   
                Стали мы подвалы проверять.
                Слышу, где- то начали стрелять
                Кто- то звизнул меня в ухо
                Как недавно я старуху-
                Заплясали черти в голове…. Всю не запомнил…
-Веселая, нечего сказать.- Иван Пантелеевич хмыкнул,- война многим души поизуродовала.- Потом посмотрел себе под ноги, зачем- то чиркнул сапогом в пыли и стал говорить медленно, словно сомневался в своих словах.- Тем, кто потерял близких, попробуй докажи, что все люди равные. Нагляделись всякого, сердце надсажено, у каждого потери, и своих уже ничем не вернешь. Такую обиду из души вытравить очень тяжело, по себе знаю, вот она и зудит…- Замолчал, как бы оборвав речь на полуслове, и глубоко вздохнул, вспоминая и семью, и Николая, и Сережку.