Пока не включили свет

1.
Ты бежишь, сердце колотится где-то в горле, и город несётся мимо мутной полосой, а сынок Петя сидит перед завучем и, наверное, смотрит на дверь. Ждёт тебя напрасно. Ведь ты мчишься, сломя голову, к сцене, которая пока темна и пуста.

Ты очень опаздываешь, можешь даже не успеть. Но зачем-то останавливаешься прямо перед парадной, смотришь наверх, в огромные серые окна-глаза вожделенного тобой мира.

Сейчас нужно непременно показать этому городу, этой стране, матери, мудакам-обидчикам, показать и сказать им всё. Пусть знают, какая ты на самом деле. Пусть восхищаются твоим талантом. Пусть любят тебя.

Нужно собраться. Все силы собрать на эту яркость, это сияние, на харизму. А вместо этого голова Наташи поплыла маревом, окна-глаза затуманились, и за секунду в её голове вдруг, как на киноплёнке, пролетели несколько последних дней. Или недель?

Вначале развод ощущался как наркоз. Глоток коньяка, два, полбутылки. Но голову не отключает. Только тошнота и дрожь в пальцах. Тишина в квартире стояла такая, будто воздух выкачали, и ты не знала, куда девать себя в этой пустоте.

Старшая подруга Нина принесла таблетку. Положила на стол, протянула стакан с водой. “Антидепрессант, - сказала. - Тебе нужно просто поспать”. Ты взяла, и через полчаса волной накрыл морок. Ноги подкосились, ты сползла по стене на пол.

Тебе тридцать девять, и ты на полу в пустой квартире  лежишь, прижимаясь щекой к холодному ламинату. Под ухом крошка от вчерашнего печенья, её никто не подмёл. Пахнет лимонным средством для полов, глупый, почти весёлый запах. Первая мысль: никогда больше не встану. Никогда.

Мальчики на выходных у бабушки, но их дыхание рядом. Оно единственное, что держит тебя на этом свете.

Наутро ты просыпаешься, и солнечный квадрат лежит на подушке. Ты делаешь вдох и вдруг понимаешь: можно, можно дышать.

Можно купить абрикосы, а не гречку, и никто не скривится. Можно вытянуть из-под кровати старую папку с надписью “MixTV, мои эфиры” и не прятать её обратно.
Тридцать девять. И твою мечту крали уже лет семь по капле каждый день того брака. Взамен тебе дали лучших в мире детей и денег, чтобы сидеть с ними в декрете. Но ты должна была соответствовать. А не мечтать о софитах.

– ПТУшница! – кричал бывший из своего прокуренного кабинета в вашей квартире. – Если не заткнёшься со своими тупыми просьбами, дальше будет грубо. Бери машину, детей и сама дуй в магазин, всё равно ни хера не делаешь. Гнида.

Теперь, когда тиран свергнут, нужна была не просто карьера, а восстановление личности. “Восстание из пепла”. Ты больше ни на секунду не хотела и не могла жить чужой жизнью.

На этой мысли два ангелоподобных с виду создания входят в дом.
– А-ааа! - вырывается из белокурого голубоглазого Стёпы.
– У нас дома не кричат, - напоминаешь ты.
В ответ в лицо летит крепкий мяч. Выдерживаешь удар, натренировалась.

Петя, чуть постарше, хитро прищурив чёрные бусинки, воюет за каждый миллиметр:
– Сними ботинки! - приказываешь ты.
– Дай шоколдаку! Я буду играть и отдыхать. Шоколааадку!! - он не слышит.
– Ботинки сними, куртку повесь, потом планы.
– Почему ты говоришь, когда Я говорю?
– Потому что ты МЕНЯ слушаешь, а потом всё остальное.
– Нет! Ты не ответила! Я хочу шоколааадку!!!

Комья грязи на ковре, куртка в углу. Он летит со стулом к холодильнику, где спрятана заветная шоколадка.
Раздеть. Уроки. Намазать щёки. Чёлки подстричь. Где расчёски?
Переоделись. Ночь. Куда делись остатки вечера?

Нежным вкрадчивым голосом ты сообщаешь:
– Закрываем глазки и тихо спать.
Треск. Жалюзи с окна спальни осыпаются вниз.
– Спят усталые игрушки, - приказываешь ты. – Люблю вас, надо спать.

Только за дверь.
– Он забрал моего мишку!
– Книжку порвал!
Громко бьёшь дверью об стену. Штукатурка…
– Вы меня такой видеть хотели?! Злой?
– Ты плохая, мама!
– Я тебя боюсь.
И я тебя боюсь.

Но вслух ты произносишь йогу Петрову, что теперь-то будешь слушать свою душу и будешь заниматься искусством, творчеством.

Петров – самый настоящий йог, только в городской среде. Он снимает очки, дышит на стёкла, протирает их краем футболки и только потом смотрит на тебя. Взгляд у него спокойный, как у сытой собаки.
– Наташа, детей обеспечивать надо. Ты мать. Сцена подождёт.

И мечта утрачивает блеск.
Ты не споришь. Ты даже киваешь. И от этого кивка мечта съёживается, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Он не лопнул, просто сдулся. Так даже страшнее.

Tихий, робкий свет где-то в груди шепчет: вот вырастишь их, и тогда.

Счёт за продлёнку на холодильнике, придавленный магнитом с дельфином. Ты переворачиваешь его лицом вниз, но цифры всё равно светятся сквозь бумагу.

Ты открываешь календарь. Третье августа ровно через месяц. Почему бы не назначить этот день сроком? Пальцы неуверенно нажимают клавиши. Пишешь в календаре: “Третьего августа выхожу на работу. Зарплата адмиральская”.

Какая ложь! Никакой работы нет. Но эта ложь твой спасательный круг. Маяк. Через месяц ты что-нибудь придумаешь.
Экран гаснет. Ты откидываешься на подушку. В груди странная смесь: страх перед завтрашним днём и тихая радость. Как будто ты всё же на сцене, но просто пока не включили свет. Где-то там, в темноте, пахнет пылью от софитов и немного твоим страхом. Но это ничего. Это даже приятно.

Сообщение  в телефоне с утра трещит, как ненормальное. Незнакомый номер, но ты уже знаешь этот голос с хрипотцой. Сергей.

– Наташа, доброе утро. Помните, мы договаривались на субботу? У меня форс-мажор. Запуск канала переносят на завтра. Если можете, жду вас сегодня в 12:00. Адрес.

Ты смотришь на часы. Девять утра. Можно успеть: мальчиков в школу, себя в порядок, красный пиджак, и вперёд. Сердце бьётся часто, почти радостно. Вот он, шанс.

Снова звонок.

– Наташа, извините за беспокойство, но у нас ЧП. Петя подрался. Разбил нос однокласснику. Родители мальчика требуют вас немедленно. Если не придёте в течение часа, вызывают комиссию по делам несовершеннолетних. У вас уже была с ними встреча, помните? Из-за бывшего мужа?

Внутри что-то обрывается. Час. То есть сейчас. Прямо сейчас.

– Я буду через час, – говоришь ты, хотя уже понимаешь: школа в одной стороне, студия Сергея в другой. Они на разных концах города. Пробки. Метро. Никак.

Ты кладёшь трубку. В голове вой. Петя. Твой резвый Петя. Почему именно сейчас?

Сергей ждёт. Ровно в двенадцать. Опоздаешь и второго шанса не будет. Авторский канал, софиты не состоятся.

Ты мечешься по квартире. Хватаешь ключи, роняешь телефон, поднимаешь, снова роняешь. На холодильнике счёт за продлёнку уже не висит, а лежит на столе, рядом с повесткой от бывшего мужа.

Hа прошлой неделе он прислал бумагу: “В связи с нестабильным материальным положением матери прошу пересмотреть условия опеки”. Ты тогда спрятала её в книгу. Сегодня она снова на столе. Петя, наверное, нашёл. Петя, который дерётся.

– Сергей, простите, у меня чрезвычайная ситуация с сыном. Можно чуть позже? На час?

Пауза. Долгая.

– Наташа, вы поймите. Завтра запуск. Сегодня единственное окно. Если не успеваете, я возьму другую ведущую. У меня их очередь. Очень жаль.

Он вешает трубку. В коридоре хлопает дверь, соседка выгуливает собаку. За стеной смеются. А ты стоишь посреди кухни, и в одной руке у тебя телефон с погасшим экраном, в другой повестка об опеке.

Ты должна быть в школе. Ты должна быть в студии.
Звонит телефон. Это йог Петров, будто чует.

– Хочешь, я схожу в школу? Поговорю с родителями. Я умею. А ты езжай на свою работу.

Ты замираешь. Он действительно умеет разговаривать. Спокойно, без крика. С ним считаются. Но что, если Петя ждёт мать, а не чужого дядю?
Ты всё ещё можешь выбрать школу. Потерять шанс, но быть с ребёнком? Или выбрать студию? Рискнуть всем.

Hабираешь Петрова. Чертыхаешься, даже успеваешь прикусить язык, но всё же молвишь:

– Mмм..Ты не мог сходить, пожалуйста, в школу.

И сама выбегаешь из дома в другую сторону. Успеваешь на отъезжающий автобус, чтобы, преодолев пыльный город, встать, как вкопанная, у "золотых ворот" студии.

Hаваждение испарилось, окна-глаза снова смотрят на тебя чётко и с вопросом. И тогда ты решительно взмываешь по лестнице наверх, к сцене.

Сергей – высокий, с седыми висками протягивает тебе микрофон.

– Отлично. Начинаем. Камера!

Свет ударяет в глаза.

Конец первой главы