Си. Глава -20

Севиль долго читала книгу - и сама оказалась в такой же самой комнате ожидания, как и Агнес.

Почти болезненное чувство, где она проживала судьбу Агнес и Этьена.

Она видела сходство и ощущала их связь.

Она запретила себе ждать Алексея.

Но продолжала искать ответы.

Тогда над Европой сгустились тучи - шли слухи о войне.

А в Москве низкое серое небо давило, сливаясь с крышами.

Облака тяжёлым слоем погрузили город во тьму.

Конец октября.

Не было солнца - не было его…

Севиль заболела в свой день рождения.

Сначала это была температура.

Потом - боль, которая стала ее госпожой.

Она заполнила всё: каждую клетку, каждую мысль, каждый вдох.

Болезнь не может быть красивой, но могла быть коварной.

Она перестала чувствовать себя.

Мир сузился до кровати, до потолка и боли.

Она перестала отличить день от ночи.

Она перестала различать звуки.

Всё слилось в один глухой шум - как в старом приёмнике из детства, который когда-то ловил голоса, а теперь выдавал только шипение.

Она помнила этот звук: родители крутили колёсико, искали волну, но из динамика шло только «ш-ш-ш-ш».

Теперь её сознание было таким же приёмником.

Она пыталась дотянуться до колёсика, подкрутить, поймать хоть что-то, но пальцы проходили сквозь.

Она не могла найти частоту. Ни для боли, ни для времени, ни для себя.

А потом мир начал распадаться на осколки.

Они сползали по стенам, по потолку, по её рукам.

Острые, холодные, но в них был жар - как будто они только что вышли из огня.

Иногда из угла, где тени оживали, она видела Этьена на скале Мон-Сен-Мишель, ветер рвал его рясу, и холод пронизывал Севиль.

Волна океана накатывала снова и снова, и она уворачивалась, но осколки били больнее.

Она металась.

Иногда из темноты проступал огонь.

Она видела себя в нём - как Жанну, которая не кричит, но горит.

Каждый осколок дрожал и горел, и ей казалось, что она уже парит выше потолка, над городом, но упирается в тёмное небо - оно было глухим, как крышка...

Иногда приходила Агнес.

Она проводила смычком по струнам, но из скрипки выходил не звук - только  глухой гул.

Агнес билась, стучала по скрипке, как будто хотела разбить её, чтобы услышать хоть что-то - хоть звук разломанной деревяшки.

Но ничего не было.

Она падала от усилий.

Туман сна забирал её ненадолго.

Она просыпалась в поту, и всё начиналось снова.

Была битва.
Осколки, тени, гул, огонь.

Она смотрела на книгу как на врага.

Почему они не оставляют её?
Почему эти голоса, эти лица не уходят?

И в этом глухом беззвучии телефон зазвонил.

Она увидела имя на экране - Алексей.

Она видела буквы, но его лицо не собиралось.

Оно стёрлось, как рябь на темной воде.

Телефон дрожал, потом выскользнул из рук, упал, но всё равно вибрировал.

Звук раздавался как набат, пробивая глухоту, врезаясь в каждую клетку.

Ей было больно.
В голове гремело и сотрясалось.

Она не могла ответить... и не хотела…

Кажется она потеряла сознание.

Пришло сообщение - Поздравление с днем рождения.

Буквы плыли, распадались, она не могла собрать их в слова.

Закрылись глаза - и снова провалилась в туман.

Когда проснулась, прошло несколько часов.

Телефон всё ещё лежал рядом. Пальцы были слабыми.

Она подумала: «Я сейчас не красивая».

И написала: «Я болею».

Ответ пришёл почти сразу.

«Чем помочь?»

Потом ещё: «Вызвать врача?»

Она смотрела на экран.

Ей казалось, что она ждала его пустоты - холодной, привычной.

Но он написал совсем другое…

«Чем помочь? Ты была у врача?»

Она с трудом нажала: «Нет».

«Давай я вызову врача?»

Оказалось: ему не нужно было ничего выяснять.

Он хотел помочь ей.

На следующий день пришёл доктор.
- Ковид.

Боль была слишком сильной - не давала уснуть. Тело корчилось, не находя места.

Только обезболивающие давали передышку - короткую, как выдох.

Он писал каждый вечер.

-Как ты?

-Купить лекарства?

-Ты ела?

-Что сказал врач?

Раньше он не отвечал сразу, теперь он писал.

Она смотрела в потолок, и страх нарастал.

Ей казалось, что болезнь - не что-то временное, а новая форма её жизни.

Что она уже не будет прежней.

Но каждое сообщение Алексея было как маленький свет - не яркий, не громкий, но постоянный.

Он не говорил: «Всё будет хорошо».

Он спрашивал: «Что ты сегодня ела?».

А она лежала и думала: как же так?

Когда я перестала быть собой?

Зеркало отражало мучение... - Она не узнавала себя.

Я - та, кто не боится крови, кто ломает преступников, кто ведет допросы.

Я когда-то выдерживала давление, о котором другие даже не могли представить.

А сейчас мне трудно даже поставить чайник.

Где я возьму силы противостоять?


Потом она думала об Алексее – ведь он был хорошим отцом.

О том, что забота - это не эпизод, а его повседневность.

Он не говорит о себе, но почти всегда - о дочери.. как менялось его лицо.

Она стала понимать причину его закрытости.

И однажды утром она проснулась и почувствовала, что боль чуть отступила.

За долгое время она не побоялась вдохнуть глубже.

Она не знала, как это назвать - выздоровление?
Чудо?

Но усталость, сменила боль… но теперь она была рада, что могла спать.

Иногда она лежала неподвижно и смотрела в углы.

Они были просто углами - без теней, без осколков, без Этьена и Агнес, без Жанны.

Она не помнила с кем она воевала, но они ушли.

Она поискала их взглядом.. они пропали.. но как? Ведь они были такими живыми.. большими – больше комнаты.

Она посмотрела в окно.

В Москве было почти всегда темно.

Не было солнца.

Но в серой мгле тумана она услышала звук - одна снежинка ударилась о стекло.

Это был тонкий звук, который она различила за долгое время.

Она посмотрела на телефон и написала:

«Мне лучше».

Он ответил почти сразу:

«Ты молодец».

Но она подумала: теперь он перестанет писать каждый день.

Как будто вместе с болезнью закончится и его забота о ней.

Но ведь он уже помог…  - она согласилась с этим - и добавила:

«Спасибо за помощь».

Но он не перестал писать.

Иногда коротко, иногда с вопросами - но не исчезал.

И только один раз он не написал.

Тогда ей уже было лучше.

Но сообщение пришло рано утром:

«Поздно пришел и уснул. Не успел написать. Как ты?»

Она улыбнулась. Ей показалось, что это было по-детски - как когда-то, в самом начале, когда все было просто.

Она медленно перевела взгляд на оливковое кресло.

Но она вдруг представила мать.

Кресло.. где сидела ее мать рядом с приемным ребенком.. держала его руку, пока не унималась дрожь.

Ее бессонные ночи, тревоги, бесконечные разговоры с врачами и учителями.

Особенно с одним мальчиком были проблемы.

Мама словно сгорала рядом с ним.

Ее родители взяли двоих приемных мальчиков, когда свои уже подросли.

Как будто у них был долг – возможно даже не их.

Но сейчас…

Севиль сама лежа между сном и явью.. и поняла:

Возможно и его дочь когда-то болела.

Она представила, как он сидел на краю её кровати, не спал ночами, поправлял сбившиеся волосы с липкого лба.

Как он справлялся тогда? 

Вероятно, именно в те ночи он дал себе слово.

«Выздоравливай. Я сделаю всё. Ты нужна мне. Никто больше».

И он держал это слово. Год за годом.

Он редко говорил о себе.

Зато почти всегда - о ней.

Она вспомнила рынок в Руане..

Огонь, который забрал Жанну.

Этьен видел в этих камнях боль.

Он с осуждением смотрел на торговцев.

Но, Алексей зашёл бы на тот рынок и купил сыр для своей дочери.


Она посмотрела на экран телефона, где всё ещё светилось его сообщение:
«Как ты?».

И впервые за долгое время ей не хотелось искать ответы.

Она написала:
 
«Хочу чай..  мед и орешки»

Она посмотрела на снежинку, которая упала на стекло, и ей не было больно.