ПОДПИСЬ К ФОТО: Приполярье. Зауралье. Река Яны-Манья. А. В. Гольберт и я на обнажении, где нами была установлена граница юра-мел. Демонстрировалось на международном коллоквиуме по проблеме границы юрской и меловой в 1977г.
Глава 5. Взрослая жизнь
Я стала совершенно взрослой, Впереди у меня было три десятилетия очень интересной жизни.
Часть I. Новосибирск
Шестидесятые. Обустройство. Свое жилье
В шестидесятые годы XX века наладились квартирные дела: наша комната в общежитии была в самом конце коридора, вдобавок мы получили комнату напротив. Тогда происходило «большое переселение в Кривощеково», сейчас это Северо-Чемской микрорайон: институт получил там дом для сотрудников и соседи напротив выехали. Муж отгородил часть коридора, сделал почти капитальную стену, получилась прекрасная двухкомнатная квартира с холлом. Потолок нормальной высоты, большие окна, кирпичные стены, хорошая звукоизоляция, а то, что кухня общая и душ в конце коридора, нас не расстраивало. Почти центр города. В этом же доме на втором этаже я работала. Место – почти центр города, жить было удобно. Телевизором мы не обзавелись. Зато слушали хороший радиоприемник.
Когда у нас появилась такая квартира, на всю зиму приехали мама и папа. Они вместе с дочкой жили в южной комнате, мы с мужем — в северной. Папа был в Новосибирске один раз. Мама — много раз. Друзья Горбовцы переехали в другой подъезд, где получили очень хороший вариант — большую комнату, тоже с предбанником и даже с балконом. Мы с ними связались каким-то игрушечным телефоном. В эти дошкольные годы наши дочери были подругами. Они пошли на зиму в детский сад, переболели сразу же ветрянкой и краснухой. На следующую зиму дочка от сада отказалась, а дочь Горбовцов забрали еще раньше, так как бабушка жила в Новосибирске постоянно, и не было никакого смысла мучить ребенка в саду. Дочка в это время уже хорошо читала, и воспитательница оставляла ее читать детям вслух, сама в это время занималась другими делами.
В 1962 году из общежития всех переселили в новые и до того времени неизвестные панельные пятиэтажки, которые теперь называются презрительно «хрущобы». Мы с Горбовцами попали в один дом в Центральном жилмассиве. Новый тип домов — панельные, с совмещенным санузлом, горячей водой, электроплитами. Мне было обещано три комнаты, но получилось две, причем одна проходная, на пятом этаже, с балконом.
Привыкала я к этому жилью трудно. Примерно полгода по ночам ревела, хотя я очень редко плачу, так мне не нравилось на новом месте после наших двух комнат в общежитии. Но потихоньку привыкла и даже полюбила: квартира была хорошо ухожена и очень необычная для того времени. У нас всегда были красивые обои, муж менял их каждый год, прекрасный деревянный пол он выкрасил в зеленый цвет, в маленькой комнате в центре потолка нарисовал кота и кошечку, кот под гитару пел романсы. В большой комнате потолок поделил на 4 части и покрасил в разные цвета, но гармонично. В кухне стены до половины муж сделал под кирпич, и нишу тоже. Были красивые светильники, люстра, на подоконниках со стороны балкона в невысоких ящичках — цветы. В общем, стало очень уютно и нестандартно.
В 1986 году мы переехали в трехкомнатную, когда после папиной смерти мы соединились с мамой, на этом же массиве, через дом, почти рядом. И теперь уже ту нашу квартиру я вспоминала с грустью.
Новые коллеги. Начало работы. Главное качество палеонтолога
О Юре Тесленко я уже вспоминала, немного повторюсь: я ему помогла попасть в СННИГГиМС, он достаточно быстро сделал карьеру, получил в кандидатском доме трехкомнатную квартиру. К слову: за комнату в общежитии я довольно много отрабатывала на строительстве так называемого кандидатского дома, в нем получали квартиры только остепененные, а я тогда была старший инженер. А вот строили ли остепененные, я не помню. Кажется, нет. В нашей стране уродства всегда хватало, и всегда была каста неприкасаемых, ее наполнение, в зависимости от времени, менялось. Тесленко начал со старшего научного сотрудника и через завсектором, ученого секретаря стал завотделом палеонтологии и стратиграфии, защитил докторскую. Защищал дважды, кому-то с первого раза не угодил.
Отдел у нас был большой, свыше 80 человек, много остепененных. Настоящий, сильный ученый коллектив, где ставились и решались серьезные научные проблемы на высоком современном профессиональном уровне. И немалую роль в этом сыграл Тесленко. Его жена Александра Моисеевна — Шура — работала медсестрой. Встретились они в армии. Конечно, между ними существовала разница, но Шура была идеальной женой, прекрасно вела их очень гостеприимный дом. У четы Тесленко сложилась замечательная компания: артисты из оперного, которая слегка была разбавлена сослуживцами. Более интересной и веселой компании я не встречала. Мы дружили семьями частично. Юра был интеллигент, настоящий ученый и очень хороший человек. Он умер летом 2006 года в Киеве, куда они переехали.
Я продолжала заниматься аммонитами из керна. Но основной материал был из Тюменских земель, а в Тюмени в это время появилась своя мощная палеонтологическая лаборатория. К нам же поступали образцы из Новосибирской и Томской областей, где и масштаб бурения совсем не тот, и разрезы,по сравнению с Тюменскими, значительно беднее фаунистически. Работать стало скучно.
Я была неофициальным куратором по вопросам и биостратиграфии, и аммонитов в Тюмени. Ездила я туда часто, и ко мне на консультацию приезжали, я была в полном курсе дел. Первым аммонитчиком в Тюмени стала красавица-хохлушка, милейшая Татьяна Федоровна Зайцева. Она приехала после окончания техникума, т. е. молодой специалист, хотя по возрасту была уже зрелым человеком, быстро вошла в курс дела, работала хорошо, очень точно и аккуратно
Лет через десять в ЗапСибнигни (так стал называться наш бывший филиал) появилась Маргарита (фамилию указывать не стану). Одно из основных качеств палеонтолога — честность, обязательно честность, и в связи с этим — не бояться признаваться в своих ошибках. Маргарита оказалась человеком нечистоплотным, авантюрным, тщеславным. Она сразу же забрала себе аммониты: она инженер, а Таня — техник и к тому же нескандальный человек. Маргарита сразу начала работать «под геологов» и, если это было в ее интересах, занималась фальсификацией. Она подгоняла определения, что на керновом материале сделать можно, в угоду геологам. Это большая беда в биостратиграфии — подтасовка данных. Естественно, как консультант я ее не устраивала. И к тому же она изо всех сил разными способами влезала в доверие начальству. Конечно, она очень мешала. Коллеги ленинградские и из ИгиГа знали ей цену.
Наука шла вперед, а я нет
Немного об особенностях определения фауны из керна — кернофауны, как говорил Бодылевский. Зачастую в керне палеонтолог имеет дело с фрагментом окаменелости, в большинстве случаев это ядро или отпечаток ядра фрагмента. Очень редко встречается целый оборот аммонита, опять же в виде ядра, а чаще всего — небольшие фрагменты ядер, где видны несколько ребер. При определении такого материала нужно, как я уже неоднократно говорила, разгадать шараду, в которой известных нет. Поэтому палеонтологу необходимо хорошо представлять себе аммониты этого уровня и, пожалуй, в первую очередь, геологические данные о месте нахождения образца: свиту, какие-то сведения о подстилающих и перекрывающих отложениях. Но даже и с этими сведениями при плохой сохранности, когда видны только намеки на аммонит, ближе, чем Ammonites gen. et sp. Indet, определить невозможно.
Целый комплекс ограничений, применяемый при определении аммонитов из керна, начиная с «похожий», «непохожий, но ближе не подберешь» до знаков вопроса при установлении семейства (аммониты тем и ценны, что даже семейство дает возможность установить время образования вмещающей породы), чрезвычайно затрудняет биостратиграфические построения.
Наука и познание шли вперед, устанавливались новые таксоны при изучении аммонитов хорошей сохранности, найденных в обнажениях. На керновом материале не всегда и семейство можно было установить, тем не менее, материал набирался, очень редко, но попадались экземпляры хорошей сохранности, которые оказывались новыми видами. Палеонтологи, которые работали на обнажениях на севере Сибирской платформы (лучшие в Бореальном поясе объекты) регулярно на коллоквиумах пересматривали нашу фауну, и это было правильно — они изучали аммониты очень хорошей сохранности.
И все-таки это было обидно. Я оставалась уважаемым специалистом, но как бы экспертом исключительно по керну. Я по-прежнему ездила к Виталию Ивановичу на консультации, но мой номер стал второй. Заниматься только определением аммонитов из керна — это в перспективе дисквалификация, да и просто становится неинтересно. Те же, кто шли первым номером: Н. И. Шульгина, М. С. Месежников, С. В. Меледина, так называемая группа Сакса, на коллоквиумах получали ценную информацию по Западной Сибири, впрочем, как и Виталий Иванович Бодылевский.
Сибирское отделение АН СССР. Институт геологии
В шестидесятые годы XX века в Новосибирске создается Сибирское отделение АН СССР. Довольно быстро вырос очень крупный Институт геологических наук с лабораториями палеонтологии и стратиграфии. Из центра были приглашены большие научные силы. Приехавшие получали звания член-корреспондентов, академиков, им давали лаборатории, предоставляли очень хорошие жилищные условия вплоть до коттеджей, что для того времени было сказкой. Так в ИгиГе появились академики А. Л. Яншин, Б. С. Соколов, член-корреспондент В. Н. Сакс и целый ряд других. Упомянутые ученые непосредственно имели отношение к палеонтолого-стратиграфическим делам.
Академгородок был построен в тридцати километрах от Новосибирска, в красивом месте среди леса, центральный Морской проспект спускался к Обскому морю. Этот городок считался и считается Советским районом Новосибирска. С начала своего существования и до перестроечных времен в Академгородке была совсем другая жизнь: там было чисто, красиво, порядок во всем, хорошее снабжение, так называемые заказы в зависимости от занимаемой должности и научного звания. Здания институтов были прекрасно оснащены, с просторными светлыми кабинетами, хорошими столовыми. Это место отличалось от Новосибирска как бы своей «западностью». Со временем построили Дом ученых с двумя банкетными залами, конференц-зал ДУ одновременно являлся и концертным. Затем был открыт Новосибирский университет, в котором читали крупные ученые и где, по идее, готовились кадры СО АН СССР.
Почти одновременно с университетом открылась знаменитая физико-математическая школа, где собрали одаренных детей и где их учили сотрудники научных институтов. Она и сейчас существует. Далеко не все фымышата, как их тогда ласково с гордостью называли, стали физиками, но они получили прекрасное образование. Там учились не только новосибирцы, было хорошее общежитие.
В городке порхало свободомыслие. Столовая, которая называлась «Под интегралом», вечерами превращалась в клуб. В свой единственный приезд в Новосибирск там выступал А. Галич со своей «антисоветчиной». После этого единственного выступления очень быстро спохватились, началась травля Галича, а потом он эмигрировал. Всем за этот концерт досталось, и «Под интегралом» перестал существовать как клуб. Сейчас опять существует. Лет через 20 спокойно стало возможным купить пластинку Галича со всей этой «крамолой». Она у меня есть.
В. Н. Сакс и другие. Начало золотого века в нашем деле
Сотрудники академии от мала до велика ощущали свою избранность и очень ей гордились. Хотя, как говорили, в академии человеком специалист становился после получения докторской степени, до этого он был чем-то вроде амебы. Молодые специалисты, приходя в СНИИГГиМС, становились инженерами, в академию — лаборантами. В СНИИГГиМСе они включались в работу темы. Конечно, им помогали, и довольно быстро новички выходили на самостоятельную работу. В академии молодые специалисты вплоть до защиты кандидатской числились лаборантами, были на подхвате, в «услужении» у шефа, которого часто боготворили. При этом они получали очень маленькие деньги, правда, с жильем в городке было полегче. Новички гордились своей причастностью к академии, ощущали себя избранными и равнялись на старших, постепенно добираясь до степеней и должностей. В Академгородке все-таки была другая атмосфера, элитность, которая привлекала.
Владимир Николаевич Сакс, приехав в Новосибирск, сразу получил звание член-корреспондента АН СССР. До Новосибирска он работал в Институте геологии Арктики в Ленинграде, был доктором наук и в некоторой степени тоже учеником Бодылевского. Будучи выпускником Ленинградского горного института, он в отряде Бодылевского на Печоре работал прорабом, и отношение к Виталию Ивановичу как к учителю у Сакса сохранилось на всю жизнь, хотя по званиям они пребывали уже в разных весовых категориях — Бодылевский оставался только кандидатом. Сакс во время войны оказался на Севере, в Арктике, пробыл там весь период блокады Ленинграда и написал кандидатскую диссертацию по четвертичным отложениям. Ко времени приезда в Новосибирск он начал заниматься северным мезозоем и даже палеонтологией, выбрав группу белемнитов, которая была свободна для серьезного изучения. Белемниты до этого времени определял Бодылевский, и он был недоволен, что в его «империю» основательно вторгся Сакс.
В. Н. Сакс был интеллигентом, очень разносторонним специалистом, знал языки, а может быть, только английский, был милый человек с очень изящным чувством юмора. Он полностью погрузился в мезозойские проблемы, но четвертичка навсегда осталась его основной любовью. Под его руководством для изучения бореального мезозоя создалась межведомственная группа палеонтологов, стратиграфов, литологов: Н. И. Шульгина, В. А. Басов, Юдовный из НИИГА, М. С. Месежников и целая группа микрофаунистов из ВНИГРИ, С. В. Меледина, Т. И. Нальняева и В. А. Захаров из ИгиГ. Эти люди, в основном, питерцы, стали не только коллегами, а как бы членами одной семьи. В. Н. Сакса они называли «шеф», В. И. Бодылевского — «Учитель». Через некоторое время в эту группу, сначала несколько сбоку, а потом почти на равных, вошла и я. Я не упомянула специалистов по триасу. Сюда же примыкало еще довольно много специалистов из ВСЕГЕИ, тюменцев, магаданцев, якутян. Не было москвичей, там появилась своя группа, В. Н. Друщица.
Особняком стояла чета очень дорогих мне людей: Иоганна Германовна и Николай Тихонович Сазоновы. Их всерьез как специалистов не принимали у нас ни Бодылевский, ни Сакс, ни Друщиц, и я в том числе, а за рубежом к ним относились по-другому. Они были прекрасные, милые люди и неважные палеонтологи. И тем не менее с очень сложным вопросом корреляции бореальных пограничных отложений юра и мела со стратотипическими разрезами они разобрались правильно, все те, кто их воспринимал с улыбкой, были не правы. Это выяснилось уже после смерти Николая Тихоновича.
В общем, был создан мощный кулак, с достаточно могущественным лидером. Это время стало золотым веком в истории изучения стратиграфии северного мезозоя.
Сакс приглашал меня перейти в ИгиГ. Я отказалась. В то время я была старшим инженером, в академии я бы не смогла стать даже младшим научным сотрудником. Примерно в это время начинаются перемены в моей жизни: я поступила в заочную аспирантуру и вышла на обнажения. Район мне как бы подобрал В. И. Бодылевский — Ляпинский край или Приполярный Урал, северо-запад Западной Сибири, где были единственные в этом регионе выходы на дневную поверхность юрских и меловых отложений. Юра, вернее, аммониты верхней юры, – вотчина Месежникова, а мелом никто не занимался. Мне очень повезло. Мне всегда нравились неокомские аммониты и сам неоком тоже: берриас, валанжин, готерив – замечательно звучит. И, что главное, выходами неокома в Западной Сибири в советское время ни один аммонитчик не занимался, а их изучение было очень актуально: основная нефть, впрочем, и газ тоже, в Западной Сибири — в неокоме.
Аспирантура как она есть. Первое поле в кедах и городском плаще
В аспирантуру меня уговорила поступить Светлана Булынникова. Мы поступали вместе: я, она и ее муж. Началось изучение в который раз английского и марксизма. Длилось это около полутора лет, экзамены были сданы как всегда: английский — билеты и тексты были между нами распределены, по марксизму получила 4, даже не явившись на экзамен (Витя Булынников был старостой группы, договорился), спецпредмет у меня принимал С. В. Сухов — посидели, поговорили, и получила я 5. Это называлось «сдать кандидатский минимум».
Моя первая поездка в настоящее поле на обнажения состоялась вместе с ВНИГровцами под началом М. С. Месежникова. Это была хорошая поездка, веселая и достаточно продуктивная. Хотя я, в общем, оказалась как для жизни в таких условиях, так и для работы не готова, начиная с экипировки. Там требуются высокие болотные сапоги, а я была в кедах, которые промокали в первые две минуты, и целый день я ходила с мокрыми ногами. Нужен специальный костюм — энцефалитный, лучше ветровка, у меня был пижонский тоненький комбинезон, нужен брезентовый полевой плащ, у меня был типичный бордовый городской короткий плащ, который не защищал ни от дождя, ни от ветра. Накомарник, верно, был. Я первый раз в жизни попала на таких комаров.
Даже на берегу реки, где ветер, висит серая сетка из комаров. Палатка и полог покрыты сплошным серым слоем, который все время жужжит, звук очень напоминает горящий примус. Во время еды от горячего пара комары дохнут и падают в миску с едой или в кружку с чаем. Конечно, были средства от комаров, и только благодаря им я выдержала. Если оставить голого человека на таких комарах, он, конечно, умрет, но сначала сойдет с ума. Основная же проблема работы на обнажении — понять разрез, правильно описать, разобраться с залеганием слоев и правильно привязать фауну. Этого всего я не умела. Мой помощник, которого дам мне Тесленко, маленький кругленький башкир, Фарид, геолог с высшим заочным образованием, в обнажениях понимал еще меньше меня, но был хороший человек, очень доброжелательный и необидчивый. Сейчас он мулла в Новосибирске, сменив на этом посту отца. Тем не менее я собрала в этой поездке неплохой материал, его оценил Бодылевский.
О компании в моей первой поездке: кроме нас с Фаридом все были питерцы. Начальник, как я уже упоминала — Миша Месежников. Таня Веренинова и ее муж, племянник Ронкиной. Таня работала во ВНИГРИ вместе с Месежниковым, наверняка не палеонтолог, скорее всего, литолог, а муж ее к геологии не имел никакого отношения и был известен своей тетей — крупным исследователем геологии Арктики, и тем, что мог классиков цитировать наизусть, зная год издания и страницу тома, и еще, пожалуй, тем, что смертельно хотел выиграть в преферанс и всегда с треском проигрывал.
Галя Евсеева — пыльцевик из ВНИГРИ, чудесный человек, масса обаяния, с прекрасными итальянскими глазами, кто-то из предков был итальянец. Мы с ней подружились, и наши отношения длились довольно долго. Боря Лебедев оттуда же, геохимик, интересный человек, хорошо знал литературу и гадал на картах. После его гадания, когда он мне рассказал без ошибки, что со мной произошло в грядущую зиму, я никогда больше не гадаю. Двое рабочих, оба Валеры, один — студент геолфака ЛГУ Князев, теперь он возглавляет всю палеонтологию Якутии и давно уже доктор, и всегда немного арап, и совершенно седой, второй из пролетариев, но сын кого-то, тоже интересный человек. И из везучих — прекрасно искал фауну, он ее как-то чуял, особенно аммониты, и всех обыгрывал в карты. Еще была повариха. За все мои 20 полевых сезонов за полярным кругом с поварихой я была дважды.
Овсянка за комсомольские взносы. Саранпауль, зыряне и манси
После этой поездки у меня с Месежниковым сложились очень хорошие отношения, которые стали ухудшаться, когда я стала вровень с группой Сакса и вошла в нее. Месежникову очень хотелось быть суперменом, северным волком, он многого добился, именно добился, т. к. он был задуман совсем наоборот, но с большими амбициями.
У нас быстро кончился хлеб, в конце всё закончилось. По Ятрии (мы работали на реке Ятрия, которая впадает в реку Ляпин, а та — в реку С. Сосьва) мы спустились в мансийский поселок Саранпауль (в переводе что-то вроде «рыбья жабра») и там сидели без денег и никуда не могли двинуться. В поселке была какая-то экспедиция, где мы занимали комсомольские взносы, покупали овсянку, больше ничего не было. Эта поездка была для меня боевым крещением. Всё было впервые: и работа, и комары, и перекаты, и полевой быт.
Несколько слов о Саранпауле. Это очень старинный поселок, связывал север европейской и азиатской России, причем эта связь держалась круглый год. Зимой — зимники, летом — по рекам и волоком. На берегу Ляпина в Саранпауле стоят большие амбары из печорской лиственницы, которым больше двухсот лет. В семидесяти километрах от поселка в горах (горы Уральские) — очень крупное месторождение оптического кварца. Там встречаются огромные друзы необыкновенной красоты бесцветного и окрашенного кварца. Недалеко от Саранпауля находилась звероферма чернобурых лисиц. Выглядели они очень несчастными. В магазине были в изобилии, впрочем, как и везде на Севере, питьевой спирт по 6 рублей бутылка, сок в трехлитровых банках, какие-то овощные консервы и хлеб, да и еще овсянка. Общественную баню я не помню.
Основное население — манси, невысокие, щуплые, с плоскими лицами, все черноволосые, мужчины — с двумя косами, в красных байковых платьях с национальным орнаментом. Меньшую часть составляли зыряне, т. е. коми, блондины со светлыми глазами нормального роста. Все женщины зырянки в национальных костюмах — длинный сборчатый сарафан с высокой талией, кофта с широкими рукавами и очень сложное сооружение из платка на голове. И те, и другие жили очень бедно, всё пропивали и женщины, и мужчины. Школа — десятилетка, но манси и пяти классов не оканчивали, зато, несмотря на свою щуплость, они чуть ли не с младенчества были прекрасными рыбаками и охотниками, и никакой другой жизни им не нужно. Русские тоже были: учителя, геологи и полукриминальный элемент. Я много раз потом бывала в Саранпауле. Позже там открылся ресторан, где поваром служил какой-то высланный из Ленинграда настоящий ресторанный повар. Он кормил вкусно.
Самое замечательное там — собаки: лайки, особенно щенки. Они обычно кучковались у ресторана, иногда им что-нибудь перепадало, не беспризорные, но собак на Севере не кормят, и ведь везде около любого пищеблока — собаки. Щенки были как живые игрушки. Вертолетчики часто увозили щенков. Хозяева собак очень сердились.
В Саранпауль из Березова около трех суток шлепал колесный пароход «Петр Шлеев» и вертолеты летали спецрейсами из Березова и Салехарда. Зырянки шили из камыса (шкуры с оленьих ног) унты, домашние туфли. Я всех желающих в Новосибирске снабжала унтами и себя, конечно, а туфли привозила Наталье Петровне. Местные рассказывали, что в Саранпауле бывал спецзаказ на пыжиковые шапки для членов ЦК.
Приход А. В. Гольберта. Жизнь меняется к лучшему
К нам в сектор перешел из другого отдела очень сильный геолог, кандидат геолого-минералогических наук А. В. Гольберт, и с его приходом наша жизнь резко изменилась в лучшую сторону. В палеонтологическом коллективе появился геолог, и притом хороший геолог. Проблема осталась та же: стратиграфия и палеонтология юры и мела Западной Сибири. Конечно, осталось изучение керна, но для того, чтобы решать вопросы геологического строения региона, стратиграфии, палеогеографии и др., исследование керна совершенно недостаточно. Было начато изучение опорного разреза пограничных горизонтов юра – мел и неокома Западной Сибири на северо-западе Западной Сибири в Приполярном Зауралье в бассейне реки Северной Сосьвы, где эти отложения выходят на дневную поверхность, т. е. именно там, где я была. У меня началась очень интересная работа, которая продолжалась два десятилетия.
Аркадий Викторович Гольберт — человек основательный, серьезный, знающий, настоящий исследователь и по своей сути лидер. Основным делом жизни он считал работу, никогда не халтурил, делал ее тщательно и при этом был абсолютно уверен в своей правоте. И чаще всего он действительно оказывался прав. Все исследования велись на высоком профессиональном уровне. В тему вошли Тоня Турбина (двустворки), Светлана Булынникова (форамениферы), Маша Решетникова (остракоды), Алла Горбовец (радиолярии) и споропыльцевики. Литологией занимался Аркадий Викторович. Потом к нам присоединился очень хороший специалист, геолог Альберт Казаков. Так было вначале. Затем был образован сектор мезозоя, завсектором стал Гольберт.
В секторе были созданы две мощные темы по изучению мела и триаса Сибири. Вторую со временем возглавил Альберт. Работали в одном ключе. Альберт освоил методику Гольберта, вырос в очень крупного специалиста, блестяще защитил докторскую и внезапно умер от инфаркта в 60 с небольшим. Позже к нам в тему пришли двое молодых людей — Володя Девятов и Саша Алейников, оба техники, потом — заочники Томского университета. Володя — очень способный, прекрасный геолог, со временем стал доктором, Саша после меня занялся аммонитами, но не меловыми, а юрскими.
Дорогие мои коллеги
Немного о моих коллегах. Начну с Аркадия Викторовича. Прекрасные деловые качества, взрывной характер, человек абсолютно уверенный в своей непогрешимости. Обладал необыкновенной пробивной силой. Легко мог обидеть и часто это делал и тут же как ни в чем не бывало, не извинившись, мог начать любой разговор и удивлялся, какие обиды, а что, мол, я сделал. При этом он был совсем не хитрым, временами даже простоватым, обожал себя, был немного старомодным. Хорошо пел. За несколько месяцев до конца войны был призван, был танкистом, но не воевал, война кончилась, не успел. Уехал в Израиль и очень тосковал и по России, и по работе.
Альберт, до того, как стал работать у нас, занимался четвертичкой, учился заочно в ТГУ. Когда я ему предложила перейти к нам, он к моей идее отнесся с иронией: к Гольберту вначале в отделе относились не лучшим образом. Но он все-таки перешел, и, конечно, потом много раз сказал судьбе спасибо. Первый год он поехал с нами на Анабар. Это лучшие по обнаженности и полноте геологической летописи разрезы неокома в Бореальном поясе. Там его Гольберт учил своей методике. А затем Альберт перешел на триас Средней Сибири. Палеофлора триаса изучалась у нас в институте, а моллюски — в академии группой Дагиса. По своему складу Альберт был исследователь: знающий, систематичный, аккуратный, никогда не допускал ни в чем халтуры, честолюбивый, он любил и геологию, и триас. Еще он был охотник и рыбак, любил радости жизни. Альберт быстро вырос и как специалист, и как руководитель
Володя Девятов к нам попал из управления. Он работал в гидрогеологической партии и как-то пришел к нам за отчетом. Мне понравилось его лицо – умное. И мы его тоже уговорили перейти к нам. Он быстро согласился даже на меньшую зарплату. Володя — умный и знающий специалист, с непростой судьбой, человек сложный. И Альберт, и Володя — отличные полевики. Володя всё умеет, рыбак и охотник, в поле ему цены нет.
Саша Алейников — человек добрый, симпатичный, слегка богемный. Был в его геологической жизни звездный час: он провел блестящее исследование по типам конхоспиралей аммонитов и очень хорошо разобрался с разрезом на реке Чернохребетная. Но начались смутные перестроечные времена, и настоящая работа кончилась. Саша уныло начал заниматься керном. Основной проблемой в жизни стала проблема заработка. Он сумел пережить это время. Стал неостепененным научным сотрудником, знает неплохо юрские аммониты и за те 12 лет, которые я не работаю, вырос как личность.
С приходом Гольберта я каждое лето выезжала в поле примерно на два месяца. Мы работали в Приполярном Зауралье по рекам Ятрия, Толье, Яны-Маньяе. Три полевых сезона на севере Русской равнины в Печорском бассейне на реках Ижма и Пижма. А потом — самая интересная и ценная по результатам работа на севере Средней Сибири по рекам Анабару, Попигаю, Хете, Боярке, Буалколаху. Кроме того, изучали интересующие нас отложения в центре Русской платформы по реке Мене, под Ярославлем, под Ульяновском и в карьерах под Рязанью.
Абхазские отпуска после северного поля. В темных очках на пляж для иностранцев
Муж работал по-прежнему в управлении в спецпартии. В отпуск мы обычно ездили во второй половине сентября после поля. На полмесяца мы отправлялись в Пицунду, конечно, дикарями. Пицунду открыла я. Одно лето, не помню, почему, я поехала в отпуск одна, без Вали, вместе с Аней Сергиенко и Ниной Могучевой под Новый Афон в совхоз «Кремлевский» (там выращивали цветы для Кремля). Жили мы большой компанией. Фактически снимали целый большой дом у вдовы армянки. Этот дом нам порекомендовали наши палеозойщики. они там не раз бывали. Кроме нас, там был еще народ из СНИИГиМСа и москвичи. Место хорошее, море отличное, с едой проблем не было. До Нового Афона около двух километров.
От Афона организовывались экскурсии. Я была на Рице и на Пицунде. Великолепные были экскурсии. А когда я рассмотрела Пицунду, то поняла, что лучшего места на Черном море в пределах СССР нет.
На следующее лето мы с мужем уже гуляли по Пицунде. Пицунда — это Абхазия. А Абхазия всегда хотела присоединиться к России, тогда к РСФСР. В один из наших приездов там было что-то вроде восстания — Абхазия требовала присоединения к Краснодарскому краю. Не получилось.
Чем хороша Пицунда? Океанический пляж, большая лесная полоса знаменитой реликтовой пицундской третичной сосны, что делает это место еще более привлекательным: комбинация морского и хвойного воздуха. очень чистое море. Мыс Пицунда омывался с двух сторон полукруглыми бухтами, что было очень удобно: если с одной стороны штормило, то с другой – штиль.
В Пицунде было тогда семь корпусов пансионатов, которые строили югославы на каких-то особых условиях: первые десять или около того лет с мая по ноябрь там отдыхали иностранцы, а не в сезон — члены профсоюзов СССР. Так как в пансионате жили иностранцы, было очень спокойно: по ночам тихо, никаких безобразий, драк, хулиганства. Местные говорили, что каждый третий местный был из органов.
Территория пансионатов была усмотрена, росли прекрасные розы, хорошо обустроенный пляж, курзал, где мы не раз слушали исполнительницу романсов Галину Кареву, она любила Пицунду.
Одно лето там проходил международный женский чемпионат по шахматам, и хоть я совсем ничего в шахматах не смыслю, муж, впрочем, что-то понимал, мы присутствовали и даже как-то болели. Тогда чемпионкой мира стала грузинка Чебурданидзе. Зал был счастлив. Вообще, шахматы в Пицунде были очень популярны: играли везде — уборщица в парикмахерской, торговки на рынке, просто сражались где-то, сидя на камнях или на скамейке, и обязательно рядом — болельщики.
Обычно мы только ночевали дома, у тети Дуси, а обитали на территории пансионата. Вход туда строго охранялся — три-четыре джигита в папахах стояли. Мы косили под иностранцев: у мужа была настоящая немецкая кофта, у меня — импортные черные очки. В общем, мы проходили без проблем. И кроме нас там встречался советский народ. В конце сентября – начале октября приезжали пожилые немцы, видимо, не сезон, и было подешевле. Мужчины выглядели довольно импозантно, женщины все в брюках, и у всех — обязательная шестимесячная завивка. Мы умилялись, когда в кофейне немки за чашечкой кофе сидели по часу, беседовали. Курили. Кофе в Пицунде и вообще в Абхазии так же популярен, как и шахматы.
Кончалась территория пансионата, и через дорогу начиналась огромная территория правительственной дачи с охотничьими угодьями. Обслуга дачи рассказывала, что на даче в низкий сезон отдыхали космонавты, члены их семей. У дачи был свой пляж, свой причал и даже сетями отгороженный участок моря. Вообще, в Советском Союзе не было ни одного достойного, хорошего места на юге, где бы не было правительственной дачи. В Новом Афоне в горах сиял белоснежный особняк, на Рице — назывался «домик Сталина». Именно в Пицунде на этой даче Хрущев вошел в море главой правительства, а вышел пенсионером.
Море на Пицунде было довольно опасным. Метров пять можно идти, а потом — сразу глубина и сильные подводные течения. Дно — известняки, изъеденные карстами, и местные рассказывали, что водолазы наблюдают жуткие картины: в этих карстовых пещерах стоят утопленники. Немцы заходили по пояс и плескались. В Германии нет теплого моря, они наслаждались.
Пицунда — это было очень хорошо: и природа, и комфорт, и местный колорит. Пицунда — одно из лучших воспоминаний.
Жизнь вне поля. События хорошие и плохие
Зимой мы тоже жили неплохо. Работа интересовала и меня, и мужа Материально было сносно. Дочь больших хлопот не доставляла. Родители были здоровы. Муж увлекался стрельбой и почти всегда выходил победителем на соревнованиях, судил соревнования. В лыжную погоду мы регулярно ходили на лыжах. У нас в Заельцовском парке существовала прекрасная лыжная база «Геолог». Несколько позже муж увлекся биатлоном. На соревнованиях лыжных и по биатлону у него всегда были хорошие результаты, в 60 лет он бегал по нормам 40-летних. Ходили в театры. Я каждую зиму вместе с подругой Аллой посещала симфонические концерты обычно по первому абонементу.
Было два события, которые омрачили нашу жизнь. Как-то зимой муж на несколько дней ездил в поле и простудился. Кончилось мокрым плевритом. Он заболел в январе, а на работу вышел первого сентября. Но вылечился полностью. Когда у него откачивали жидкость, нашли туберкулезные палочки, поэтому после обычной больницы он долечивался в тубдиспансере, а потом поехал на юг, сначала в Крым, в Малореченку дикарем, потом — по путевке в Одессу в санаторий. Биатлоном он увлекся уже после болезни.
Другая большая неприятность случилась летом. Я была в поле. Муж — на машине своей партии, а он был всегда и за шофера из любви к машине, и бесплатно притом, ехал по городу вместе с начальником партии и его женой и столкнулся с грузовиком. Очень сильно пострадала женщина, ее прооперировали. В результате, к счастью, всё кончилось благополучно, и через какое-то время она смогла родить ребенка. Муж был хорошим водителем — грамотным и осторожным, и никогда не нарушал правил. пассажиры не имели к нему претензий, но дорожные службы передали дело в суд. Так как муж был абсолютно уверен в своей невиновности, он пошел на суд очень спокойным. А виновный пришел с адвокатом и выдвинул обвинение против мужа. История тянулась несколько месяцев, пока не нашли хорошего адвоката, который очень быстро закрыл дело за недостаточностью улик: что-то там ГАИ не промерила. Во время аварии виски у мужа поседели.
Защищала диссертацию, посвященную неокому Западной Сибири, я в январе 1971 года. на Большом Ученом совете в ИГиГ СО АН. Оппонентами у меня были два доктора: Н. И. Шульгина и М. Я. Рудкевич. Защита была вполне на уровне — два черных шара, как и полагалось. Работа у меня была хорошая, руководитель — член-корреспондент В. Н. Сакс, член этого же совета. Конечно, я волновалась, но умеренно. Потом был обмывон у нас дома. Через пару месяцев я получила очень любезную открытку от В. Н. Друщица, он в ВАКе представлял мою работу, и которой он сообщал, что я утверждена в качестве кандидата наук. Диплом пришел позже. Очень быстро я стала старшим научным сотрудником, а это значит совсем другая зарплата. Последующие 20 лет мы прожили материально неплохо.
Вскоре я стала ученым секретарем секции Ученого совета СНИИГГиМСа по стратиграфии и палеонтологии и пробыла в этом качестве до ухода из института. С. В. Сухов, который был тогда начальником отдела, очень хотел сделать из меня «мнса». Помог Ф. Г. Гурари. Это были хорошие годы: наши работы были нужны, работа была интересная, нам всем было где-то за 40, но это еще молодость, начало зрелости.
Я почти с самого начала своей, скажем, карьеры была членом юрско-меловой секции Межведомственного стратиграфического комитета СССР и с момента создания такой же секции СибРМСК. Было много интересных совещаний, и местных, и в столицах. Я начала очень серьезно заниматься классификацией и диагностикой полиптихитид и успешно. В. Н. Друщиц разрабатывал методику диагностики с помощью молекулярного микроскопа и предложил мне сотрудничество. Мы начали вместе работать, и что-то уже получалось. К сожалению, Друщиц скончался очень быстро от рака.
Гольберт очень хотел перебраться на Запад, и в конце концов, защитив докторские диссертации, они с женой уехали в Молдавию. Конечно, мы потеряли лидера. Сектор перешел к А. Казакову. Наши работы возглавили мы вдвоем со Светланой Булынниковой. Я в эти годы очень серьезно занималась систематикой и уточнением зональной схемы неокома, и получались очень хорошие результаты.
А прежде после защиты докторской А. В. Гольберту нужны были деньги на другую, более высокую зарплату. Денег, как всегда, не было, и он убрал на пенсию Машу Решетникову и Аллу Горбовец. Провожали их очень хорошо, было много цветов и всяких слов, и, конечно, банкет, но девочкам было очень обидно. Обе устроились на работу: Алла — в ларек «Союзпечати» и совсем неплохо зарабатывала, и работа ей подошла, Маша — в каком-то проектном институте, что-то типа открытых фондов. В это время Витя Сапьяник готовил диссертацию по фораминиферам ранней юры, Саша Алейников в основном мне помогал, но и самостоятельно сделал прекрасную работу по типам конхоспиралей аммонитов, и блестяще провел полевые работы на реке Чернохребетной.
Наука академическая и отраслевая: споры неизбежны
Наступили самые интересные и продуктивные времена в моей работе. Мы с Гольбертом в 1960–1970-е годы очень серьезно и так же досконально занимались проблемой бореального неокома. Мы решали эту проблему на обнажениях в Западной Сибири, на севере Средней Сибири, на севере Русской равнины, в центре Русской равнины. Было изучено, описано и издано два опорных разреза неокома — Западной Сибири и Сибирской платформы. Это очень хорошие, профессионально сделанные в соответствии с инструкцией монографии.
Как всегда, при издании этих разрезов мы столкнулись с проблемами: когда в академии обсуждался опорный разрез по Западной Сибири, страшно возражал Ф. Г. Гурари. Он изо всех сил доказывал, что это не опорный разрез, раз в авторах нет его. В процессе обсуждения пришли к выводу, что это все-таки опорный разрез, но туда совершенно необходимо ввести материалы по белемнитам В. Н. Сакса и, соответственно, его самого в авторы. И то, и другое было нелишним, но подоплекой всего этого было обязательное участие академии во всех стоящих проектах.
При издании второго опорного разреза проблемы появились позже: в НИИГА тоже издали что-то вроде, причем делали вид, что нашей работы не было, не снизошли даже до критики, не говоря уже о ссылках. Но как бы там ни было, оба разреза были утверждены СибРМСК, и специалисты всегда будут вынуждены, нравится им или нет, в своих исследованиях на них ссылаться. Следующее поколение геологов, когда кончится смутное перестроечно-реформисткое время и начнется нормальная жизнь во всех сферах, и в геологии тоже, конечно, не будет знать обо всех этих отношениях академической и отраслевой наук — оно выберет лучшее с профессиональных позиций
За годы изучения сибирского неокома были собраны потрясающие коллекции фауны аммонитов и двустворок, которые отличались очень хорошей сохранностью и, что крайне важно, точной привязкой к разрезу. Разрез Гольберт изучил с присущей ему тщательностью и полнотой. Это позволило заниматься тонкими исследованиями как органических остатков, так и литологии. Попутно с целью уточнения и корреляции со стратотипическими разрезами мы разобрались с неокомом на севере Русской равнины в бассейне Печоры. Нужно сказать, что мы шли параллельно с ленинградцами на Печоре, а на севере Сибири — за ними, но это нормальный процесс, первопроходцы были значительно раньше, в XVIII и в XIX веках. Наука всё время движется вперед, появляются новые методы, и, стало быть, процесс исследований идет всё время на новом уровне, на котором решаются ранее непонятые или пропущенные проблемы и явления, и всё время идет уточнение. Пока существует наука, существует этот процесс.
О субъективизме в нашем деле. Методы исследования аммонитов. Любищев
Аммониты великолепной сохранности, которые мы собрали в неокоме Сибирской платформы, позволили мне заняться систематикой на очень высоком уровне. Когда палеонтолог имеет дело с остатками некогда жившего животного, да и к тому же из группы, которая полностью вымерла, как, например, аммониты, никаких, даже приблизительных, критериев систематических построений нет. Сплошной субъективизм. А в результате — неоднозначные выводы о геологическом строении региона, сделанные разными исследователями, стратиграфические несогласия, и тут уже вопрос решается с точки зрения престижности специалиста, а в первую очередь престижа, как теперь говорят, фирмы, где палеонтолог работает. В моем случае это была академия, хотя я и была уже к тому времени в группе Сакса. Совершенно необходимо было разработать критерии систематики, для того чтобы специалисты разговаривали на одном языке.
Систематика ископаемых животных и современных принципиально различается. Для современных животных систематика зиждется на внутреннем строении организма. У ископаемых, даже при очень хорошей сохранности, палеонтолог имеет дело со скелетными остатками или с остатками раковины, как в случае с моллюсками, и тут уже систематическими признаками являются особенности строения раковины, а не особенности внутреннего строения. Но даже в систематике ныне живущих присутствует известная доля субъективизма. И следует сказать, что математическая точность в естественных науках просто невозможна. Но все-таки назрела необходимость как-то унифицировать подход при определении таксонов аммонитов разными специалистами.
Приведу пример. В разных регионах были найдены аммониты, допустим, одного рода, изучением которых занимались разные палеонтологи. Аммониты были разного возраста, не геологического, а биологического, у одного диаметр 150 мм, у другого 250 мм. При изучении первого исследователь указывает особенности строения раковины при диаметре 150 мм как признаки взрослой особи, другой, описывая экземпляр с диаметром 250 мм, говорит о признаках взрослой особи при этом диаметре. Признаки эти разные, что совершенно понятно, первый относительно второго более молодая особь. Оба исследователя определили эти аммониты как разные виды одного рода, а может быть, и как разные роды.
Впоследствии, когда появился новый метод изучения аммонитов — морфогенетический, удавалось установить, что оба экземпляра принадлежат к одному виду. У нас этим методом владели москвичи и Алевтина Александровна Дагис из ИгиГ СО АН, которая занималась раннеюрскими аммонитами. Москвичи — это группа Друщица из МГУ. Они занимались тетисом. Тетические аммониты в основном гладкие в отличие от бореальных, очень красивых за счет богатой скульптуры. И первые, соответственно, трудны при исследованиях систематики. Я училась и там, и там.
Суть метода — прослеживание и детальная фиксация всех признаков в связи с ростом раковины. Этот метод возможен только на материале хорошей сохранности. Раковина разворачивается до зародышевой камеры, и с нее начинается прослеживание всех признаков в процессе роста аммонита. Все изменения привязываются к номеру оборота. При таком способе исследования субъективизм сводится к минимуму, т. к. появляются очень четкие признаки систематики. Конечно, работать этим методом мне позволил северосибирский материал. В результате я хорошо сделала систему семейства Poliptichitidae и всё опубликовала. Верно, отдельными статьями, не монографией. Теперь вполне обоснованно я стала автором целого ряда новых таксонов от подсемейства до подвида.
Интересным является факт присутствия у аммонитов предвидения признака, который мне удалось проследить. О наличии признаков писал очень крупный и разносторонний ученый антидарвинист Любищев. В перестроечное и постперестречное время, когда наука была в страшном упадке, о Любищеве никто не вспоминал. Собственно, и раньше он не был широко известен из-за опять же особенностей нашей истории: антидарвинизм был враждебен советской науке, а у Любищева были и другие антинаучные, с точки зрения партии и правительства, страшно вредные взгляды и выводы. Он был не только биолог, а еще крупный историк и математик. Ему удалось избежать ареста. Он уехал в Пермь и преподавал что-то в пед- или сельхозинституте, кажется, до конца дней своих.
В СССР вторым антидарвинистом был Л. С. Берг, тоже почти неизвестный ученый. Я не знаю мнения наших ведущих и неведущих биологов по поводу дарвинизма и антидарвинизма, но когда читаешь Любищева, всё кажется очень логично и верно.
В результате таких серьезных исследований систематики аммонитов удалось построить очень детальные зональные схемы неокома Западной и Северной Сибири. К сожалению, мне не всё удалось завершить, а именно — проследить связь между уровнем хроностратиграфической единицы (зона, подзона) и безусловными видами аммонитов, и переходными формами, которые имеют признаки предка и потомка. Это очень интересно. Последние, получалось, характеризуют подзону. Всё это стало возможным сделать и проследить благодаря прекрасному сибирскому материалу: полноте геологической летописи и великолепной сохранности аммонитов.
Перемены в институте. Конторович
После того, как я получила должность старшего научного сотрудника, моя зарплата очень прилично увеличилась и жизнь стала лучше. Каждые три года нужно было проходить переаттестацию на нашей секции Ученого совета: краткий отчет о проделанной работе, ответы на вопросы и тайное голосование. У всех оно проходило благополучно. Аттестуемый принимал участие в голосовании и, конечно, голосовал за себя, иначе зачем бы ему было подавать документы на переаттестацию? Со временем я получила звание старшего научного сотрудника, которое присуждает ВАК, что равняется доценту. Мне это звание ничего не дало, кроме очередного диплома.
Моя секретарская деятельность не мешала мне, даже наоборот, был дополнительный интерес в жизни. По своей природе я идеальный секретарь. Я не люблю власть, я в упряжке не коренная, я пристяжная, но очень хорошая.
В СНИИГиМСе ввели карповскую систему оплаты труда. Ее суть сводилась к ежегодной аттестации каждого сотрудника специальной комиссией на основании проделанной им работы и отзыва руководителя с рекомендацией оклада и размера премии. Таких комиссий в институте было несколько. Наш отдел был в комиссии под руководством А. Э. Конторовича, который возглавлял в институте все нефтяные дела. Это человек неординарный. В институте он появился, наверное, в середине шестидесятых. Выглядел он тогда так: узенькие и старенькие пиджачишко и брючки, старенькие ботинки, из них — не всегда в порядке носки, черноволосый, кудлатый, с еврейским профилем, хотя 50% греческой крови. Работал поначалу в геохимическом отделе, наверное, инженером.
Он окончил физмат Томского университета, был одним из лучших, лидер по природе, возглавлял комсомол университета и защитил каких-то ребят, которые не то что-то сказали, не то что-то сделали, что партия и правительство не одобряли. Его сейчас же лишили грядущей аспирантуры и отправили в деревню учителем. Он честно отработал положенные три года и приехал в Новосибирск. В университете его любили, я знакома с его однокашниками по университету. Когда он появился у нас, у него уже было двое сыновей. Он сразу же получил комнату в общежитии. И очень быстро пошел вверх. Защитил кандидатскую и докторскую, возглавил самый важный отдел в институте — нефтяной, вступил в партию и стал замом по нефти, т. е. замом номер один.
Вольнодумства он больше себе не позволял. Отдел его работал хорошо, рабочий день и у него, и у сотрудников был ненормированным, но он умел благодарить людей. При обсуждении на комиссии по карповской системе самыми достойными всегда были нефтяники. Быстро стал членом-корреспондентом, а потом — академиком. В начале перестройки ушел из института в академию и в самое смутное перестроечное время сумел там создать нефтяной институт, мотался по нефтяным промыслам, заключал договора, в эти трудные годы его институт жил просто хорошо.
В тот период, который я описываю, Конторович был широко известен за рубежом. В отечестве его известность и авторитет распространялись от нефтяной геологической партии до правительства. Безусловно, талантливый руководитель, способный исследователь, но насколько ученый — не знаю. И естественно, ничто человеческое было ему не чуждо Очень любил, когда к нему обращались за помощью, как к всемогущему. Мне он помогал, и не раз, за что я ему очень благодарна,.
После отъезда Юры Тесленко в Киев Сухов, который опять стал завотделом, почему-то решил перевести меня на пермь, т. е. на палеозой. А в перми-то и аммонитов еще не было, жили их предки. Я обратилась к Конторовичу. Он очень быстро всё уладил.
И еще были сложности, которые решались с его помощью. Сыновья его выросли, женились, защитились, работали где-то на севере Томской области. Совершенно случайно Конторович узнал, что у старшего сына в районе Колпашева есть как бы еще одна жена и два сына. Законная же тоже с двумя сыновьями живет в Новосибирске. Алексей Эмильевич привез незаконных в Новосибирск, внукам сделал фамилию Конторович, женщине помог с квартирой и работой, внуки вместе с законными всё лето на даче с бабушкой Катей Конторович. Достойный поступок.
Конторович любил свое могущество в жизни и не жалел себя для дела. В быту держался вполне демократично. Его многие по старой памяти называли Лешей, на даче он обожал баню, и тут уж абсолютно на равных академик и его инженеры и техники сначала парились, а потом принимали, обсуждая, конечно, нефтяные проблемы. В СНИИГГиМСе остался его кабинет, а дача — в институтском кооперативе. С уходом Конторовича в СНИИГГиМСе не было личности такого масштаба.
Международное совещание по вечному вопросу
Я уже говорила о том, что почти 20 лет продолжался период очень интересной работы. И заслуга в этом была наша с Гольбертом. Нам никто ничего не предлагал. Мы сами находили тематику, конечно, актуальную. Наше исследование палеобиофаций неокома Западной Сибири получилось очень удачным. В ходе изучения темы мы согласовывали детали с Саксом, получали поддержку академии, а при необходимости обращались за помощью к Конторовичу — и этот путь не всегда был простым. Но мы находили возможности, чтобы все сотрудники темы были удовлетворены. Мы пригласили В. П. Макридина из Харьковского университета, который прочел нам краткий курс по методам палеобиогеографии. Он был в то время единственным специалистом в этой области в Союзе на том уровне, который бы нас устраивал по степени детальности.
Мы получили интереснейшие результаты, настолько хорошие, что взволновали академию: на защиту они приехали в полном составе и начали нас топить на нашем Ученом совете. Слишком хороша была работа, новая методика, а сделана не в академии. В результате мы защитились на пятерку. Свои помогли.
У нас была мощная секция Ученого совета. Кроме нашего отдела, в нее входили сектор угля, сектор геолкарты, которые подчинялись директору, и ряд специалистов из других отделов. В отделе проходили очень интересные семинары, много посвящалось теоретическим проблемам стратиграфии. При разных руководителях отдела: Тесленко, Савицком, Краснове, мы были впереди академии. Сотрудники отдела традиционно готовили отчёты, где освещали итоги совещаний и зарубежных поездок, а результаты полевых работ иллюстрировали слайдами. Всё это происходило очень интересно,
Кроме перечисленного, были семинары, посвященные различным группам фауны. Перед предзащитами обязательно прокатывали диссертации. И организовывали замечательные праздники, особенно Новый год и 9 Мая. Ну и, конечно, внутри тем широко отмечались дни рождения и т. д. В общем, мы жили как единый организм. Естественно, были и неприятности, и ссоры, и обиды, но это не нарушало единства.
В 1977 г. было Международное совещание по проблеме «Граница юра – мел». Эта проблема вечная: стратотип границы находится в средиземноморской области, где и аммонитов-то толком нет, в бореальном поясе полно аммонитов, прекрасные полные разрезы, а как сопоставить? Проблеме посвящено много статей и монографий, на всех совещаниях ломают копья и до сих пор. Оказалось, ближе всех к истине были Сазоновы, их правота выяснилась уже после моего ухода от дел, и я только приблизительно знаю, в чем суть. Если я не ошибаюсь, ленинградским специалистам Сей и Калачевой из ВСЕГЕИ на разрезах Дальнего Востока при изучении бухий удалось найти вместе средиземноморские и бореальные формы. Сазоновы шли другим путем и основывались на среднерусских разрезах.
Совещание (продолжение) Наше поле глазами москвичей, южан и иностранцев
Вернусь к совещанию. Начиналось оно в Новосибирске, затем участники разделились на две группы: одна направилась в Тюмень, другая — в район Ульяновска. Первой группе мы демонстрировали наш опорный разрез в Приполярном Зауралье, где мы установили границу юра – мел на обнажении по реке Яны-Манья. Потом все встретились в Ленинграде, где совещание завершилось. Среди участников первой группы на обнажениях были москвичи: И. А. Михайлова, В. Н. Друщиц, Л. В. Ровнина, И. Г. Сазонова, К. И. Кузнецова, ленинградцы — М. С. Месежников с сыном, последний — в качестве переводчика, из Тюмени, конечно, И. И. Нестеров, и в качестве медицинской службы — главный хирург Тюменской области. Были двое датчан — академик Туве Биркелунд и молодой аспирант Финн Сурлик, два англичанина: академик Кейси и крупный палеонтолог Калломон. Был палеонтолог из Болгарии Николов и аммонитчик пан Марек из Польши.
В Тюмени мы задержались дольше планируемого по такой типичной для того времени причине. Мы должны были из Тюмени лететь в Ивдель на Ан-24, а потом вертолетом Ми-8 на Ятрию, где и был основной лагерь. Но в Ивделе аэродром залило водой, и никто ничего не предпринимал, а в Тюмени не с кем было разговаривать: по какой-то причине все секретари обкома отсутствовали.
Два дня участники совещания утром доставлялись из гостиницы в аэропорт, целый день там маялись, вечером доставлялись обратно в гостиницу. Для нас, советских, это была штатная ситуация. Сколько в своей жизни я сидела в аэропортах, ожидая погоду, керосин, экипаж, борт и еще всё что угодно! Иностранцы решили, что по каким-то причинам их не хотят везти. Они заплатили хорошие деньги и были возмущены. Бедный Нестеров старался как-то развлечь их, устроил им экскурсию в ягодный питомник, я пристроилась с ними, и там я впервые познакомилась с иргой. Эта ягода мне очень понравилась, мы потом ее посадили на нашей даче, но почему-то ее у нас полностью съедали воробьи.
В понедельник появился третий секретарь обкома, над ивдельской лужей завис вертолет, всё высушил, и порт начал функционировать. Мы вылетели. Во время полета Нестеров рассказывал, над какой землей мы летим. Он, конечно, говорил о геологической характеристике крупнейшей на земном шаре нефтегазоносной Западно-Сибирской провинции, не касаясь ее экономического значения. Я думаю, что иностранцы это значение понимали. Мы же, я имею в виду советские, почему-то совершенно не задумывались, что вся страна живет за счет этой провинции. А то, что случится через 30 лет и какую роль в этом сыграет провинция, нам бы и в страшном сне не могло привидеться. Хотя по-прежнему страна, но уже не СССР, а Россия, будет жить благодаря западносибирским нефти и газу, но только немногие будут жить, а очень многие выживать, но ни Западная Сибирь, ни ее недра в этом не виноваты.
В Ивдели мы переночевали, утром вертолет нас двумя рейсами доставил на Ятрию. Тюменцы на Ятрии оборудовали палаточный городок, очень симпатичный. Организовал все Юра Брадучан, стратиграф из ЗапСибНИГНИ, личность по-своему уникальная, и вот почему: у него в голове, как в компьютере, держались все биостратиграфические факты по огромной Тюменской земле. Он хороший умный геолог, к сожалению, в то время. в которое я пишу, он не ко двору. Хозяева нефтяных компаний — плохие геологи, да собственно, геология им и не нужна, и Юра тоже. Их принцип — «Наши деньги, значит, мы правы».
На левом берегу Ятрии напротив обнажения стоял ряд оранжевых польских двухместных палаток с новыми спальными мешками. Как по заказу, была отличная солнечная, теплая погода, почти без комаров и мошки, вода в реке теплая, все купались. С нашей точки зрения — курорт, а бедного академика Кейси мошка ночью съела, видимо, у нас иммунитет. Но даже москвичам казались эти условия суровыми, наверное, по сравнению с Крымом, где они работали.
В первый рабочий день прилетел Ми-8 и мы полетели на Яны-Манью, где мы с Гольбертом и установили границу юры и мела. Вел экскурсию Аркадий Викторович, но не лучшим образом, как-то вяло и неинтересно. В последующие дни копались в разрезах на Ятрии у Большой Люльи прямо напротив лагеря, а затем — на Лешака Щелье. Последнее обнажение уникальное, и по сути, и визуально.
Экскурсией все были довольны. Несмотря на прекрасную погоду, некоторым казалось, что условия, и климатические, и природные — вечная мерзлота, болотистая тайга, гнус, светлые ночи и т. д., очень сложные. Впечатлял вид с вертолета, это очень красиво всегда. В общем, Друщиц сказал: «Пишите диссертации, пока я в ВАКе, все пройдут», так ему показалось на нашем Севере тяжело. Датчане работали в Гренландии, поэтому у них потрясений не было, но у них совсем было другое снаряжение. C Сурликом я встретилась спустя 10 лет тоже на международной экскурсии и по той же проблеме на Кавказе, Биркелунд, к сожалению, умерла к тому времени.
Совещание в ФРГ. Визит в ЦК КПСС
В нашей группе был гэбэшник, так полагалось, и все знали, кто он, но как-то он очень органично вписался и никаких отрицательных чувств не вызывал. Я жила в палатке с Сазоновой. Когда мы летели в Ленинград, а летели ночью, я сидела рядом с Кузнецовой, и она мне весь полет рассказывала свою жизнь, вернее, часть жизни. У нее незадолго до этого умер муж, которого она очень любила, сердечник, много раз перенесший инфаркт. Благодаря этой ночи, я через год попала на совещание в ФРГ, посвященное стратиграфии валанжина. Я часто была в списках на зарубеж, а после всяких утверждений состава группы ехали другие, это было выгодное мероприятие — поездка за рубеж в те годы. Так вот Кузнецова меня отстояла, она была ученым секретарем ГИН АН СССР.
Что было в Ленинграде, сейчас не помню. Наверное, принятие решений. Вот помню, что в рыбном на Невском купила копчушку, так сказать, деликатес, гостинец, прилетела домой, а у мужа — сильнейшая почечная колика. Какая уж тут копчушка! Он проболел недели две. , но всё кончилось благополучно, и он уехал в поле.
В апреле 1978 г. в ФРГ состоялось совещание по проблеме стратиграфии валанжина, в основном верхнего валанжина. Проблемы те же: стратотип валанжина в Тетисе, бореальная фауна другая, и при этом совсем плохо разработана систематика полиптихитид — руководящего семейства для валанжина. Немцы пригласили за свой счет 10 советских специалистов, в том числе и меня. Кузнецова проследила, чтобы меня не заменили.
В организации этого совещания со стороны СССР очень активное участие принимал В. Н. Друщиц. Он не поехал, не пустили: во время войны он был в плену, дважды бежал, второй раз удачно, но органы решили, что его выпускать опасно — доктора, профессора, завкафедрой МГУ, члена ВАКа. Почему? Вдруг опять в плен попадет? Даже для идиотизма тех времен это было слишком. Он, конечно, страшно был расстроен.
Поехали В. А. Захаров, Н. И. Шульгина, К. И. Кузнецова, микрофаунист из МГУ, я, несколько человек из Грузии, все тот же гэбэшник. Руководителем группы был грузинский академик Цагарели, который много раз бывал за рубежом, имел определенный опыт и поэтому был полезен. Как специалист он там был не нужен, он занимался меловыми брахиоподами Грузии.
Я не надеялась, что поеду. Но как-то всё складывалось удачно. Обычно нужно было проходить длинную медицинскую комиссию, а тут я пришла вечером в поликлинику, и врач мне сразу дала справку. Обошлось и без собеседования в райкоме. Сложности начались в Москве. Отдел, который в Мингео занимался зарубежными делами, забыл меня и Шульгину оформить на Мингео собеседование в ЦК. Без этого не выпускали: мы никак не могли получить загранпаспорта, и никто не говорил, почему. Кое-как всё выяснилось, с помощью академика Меннера нас в ЦК приняли на следующий день после его вмешательства. Обычно на это уходило две недели. Как нам потом объяснили в тресте «Зарубежгеология», сложность состояла еще в том, что до нашей поездки из СССР в ФРГ 10 лет никто не выезжал, холодная война. Конечно, без ЦК обойтись в такой ситуации было невозможно.
Визит в ЦК оставил сильное впечатление. Назначили на 14 часов. Мы на Старую площадь пришли раньше и решили пойти пока в столовую. Конечно, нас не пустили. В вестибюле мы получили что-то вроде пропусков и встали в длинную очередь. Пропускали два лейтенанта, я их глаза никогда не забуду: холодные, даже не холодные, а ледяные, безжалостные, голубые, смотрели куда-то внутрь тебя, с тем, чтобы что-то усечь, даже с какой-то ненавистью смотрели. Нас пропустили без проблем. В очереди стояли солидные, немолодые с портфелями, по виду директора или ответработники. Вот они трепетали. У них проверяли партбилеты, был конец марта, с них лейтенанты снимали стружку за неуплаченные партвзносы за март, они заикались и объясняли, что уже давно в Москве, не думали, что так задержатся, и т. д. Кого-то за что-то не пропускали, они чуть не плакали. Вот после этих ребят я сказала, что теперь представляю гестаповцев.
Дальше всё оказалось просто. Мы поднялись на 3 или 4 этаж, сейчас не помню. Почему-то лифта не было. Лестница — обычная с зеленой дорожкой. Кабинет, куда нам было назначено, — тоже обычная служебная комната, почему-то запомнился светлый паркет. Беседовал с нами инструктор какой-то безликий и не очень умный или, по крайней мере, некомпетентный. Спросил нас о цели поездки. Наташа начала популярно объяснять, я вспомнила, как Юра Тесленко советовал с чиновниками разговаривать профессионально, и начала дополнять, а потом и объяснять, используя специальную терминологию. Он, конечно, ничего не понимал, но делал вид, что всё ясно. В столе у него был магнитофон, потом он, наверное, как-то это должен был обработать и куда-то кому-то доложить. Всё наше собеседование было не больше получаса.
Опоздавшие добираются самостоятельно. В поездах по ФРГ
После посещения ЦК всё пошло быстро и гладко. Мы получили загранпаспорта, авиабилеты, валюту — по 200 марок на каждого, как нам сказали, «на булавочки». В самом начале периода оформления было собеседование в академии, но оно совсем не запомнилось.
Эти дни в Москве я, как всегда, жила у Сазоновых. Они не были включены в состав группы, хотя немцам их работы были очень интересны. Они со мной передали свой доклад, который был напечатан в материалах совещания. Итак, получив наконец-то всё, что требовалось, мы с Наташей вылетели 31 марта из Москвы через Будапешт во Франкфурт-на-Майне с опозданием на сутки.
Почему-то в Будапеште мы задержались, нас поили невкусным кофе, а потом проверяли на наличие оружия. Когда мы подлетали к Франкфурту, меня потрясли автобаны. Панорама сверху. Ничего подобного, конечно, я не видела. В те годы во Франкфурте был самый крупный аэропорт в Европе. Может быть, и сейчас это самый крупный аэропорт. Вместе с аэропортом находились автобусный и железнодорожный вокзалы. Последний — под землей.
Первые впечатления — движущиеся дорожки (в Пулково — тоже движущиеся дорожки, но совсем не та протяженность, и они после открытия порта двигались недолго, стали обычными пешеходными); потом, полицейские или какие-то охранники — здоровенные парни в камуфляже, широко расставлены ноги в высоких ботинках, руки за спиной, держат резиновую палку. У нас теперь всё это есть, а тогда ничего похожего я не видела, и где-то подспудно — ну, сейчас заберут в гестапо. Но никто на нас даже внимания не обратил. Прошли контроль и отправились искать свои вещи. Аэропорт огромный, час, наверное, искали, стояли там наши чемоданы, и никто ими не интересовался, и никто у нас не спросил вторую половину бирки, как это обычно было у нас.
Наташа свободно говорила на немецком, учила в детстве, иначе нам бы пришлось плохо — всё время нужно было что-то спрашивать. Когда пришли выяснять, как нам добраться до Мюнстера — оказалось, никак. В воскресенье туда не летают. Нам посоветовали уехать поездом. Спустились вниз, купили билеты, отдали свои кровные 56 марок, а поезд за несколько минут до этого ушел. Наташа в отчаянии опустилась на скамейку, у меня тоже был нерадостный вид. Подошел какой-то служащий вокзала. Узнал, в чем дело, взял наши билеты, сказал: «Айн момент, только никуда не уходите» (на немецком, конечно), и через 5 минут вынес нам новые билеты с двумя пересадками и без доплаты. Ни в СССР, ни теперь в России такое невозможно, не тот менталитет.
И мы поехали, и очень удачно, мы ехали вдоль Рейна, на высоких берегах среди виноградников стояли красивые старинные замки, и где-то там сидела Лореляй и расчесывала свои золотые волосы. Ее мы, к сожалению, не видели. Мы проехали Кельн, Бонн, где у нас были пересадки, я не помню, но нигде мы долго не ждали. Спальных вагонов мы не видели. Ехали в сидячих, с огромными, буквально зеркальными окнами, у которых никто не стоит. Сидящие смотрят, если им хочется, направо или налево сидя. Мы это поняли позже, а всю дорогу вдоль Рейна простояли у окна в коридоре, и те, кто смотрел направо, видели только наши спины. Это, конечно, получилось по нашему незнанию, но зато мы видели самые красивые места Германии.
Мы хотели и есть, и особенно пить. По вагону провозили напитки, но не могли же мы тратить на воду марки. Мы пошли в туалет и обалдели от потрясающей чистоты, туалетных принадлежностей, и там напились. Еда у нас с собой была. Все советские граждане, выезжающие за рубеж, везли с собой галеты, плавленые сырки, сахар, чай и кипятильники, некоторые прихватывали супы в пакетах и т. д. Когда мы проходили таможенный досмотр в Шереметьево, таможенник у Шульгиной, улыбаясь, спросил, зачем она везет сахар. Наташа что-то лепетала. Мы знали, что завтрак нам положен в отеле, а дальше нужно было продержаться своими запасами. И, кстати, еда в Германии недешевая. Тем более больше четверти наших капиталов пришлось потратить на поездку поездом.
После второй пересадки мы попали как бы в электричку. Там ехали симпатичные разговорчивые пассажиры. Они поинтересовались, кто мы и откуда, объяснили, как нам поступить по приезде, т. к. была уже середина ночи, и даже дали нам мелочь на телефон. На что я обратила внимание — все скромно одеты, если на женщинах и были украшения, то без драгоценностей. И у всех очень много багажа, но никаких носильщиков. Чемоданы у многих огромные, на колесиках, к чемоданам прикреплены свертки, коробки, и даже к поясам одежды как-то приспособлены небольшие пакеты или коробки.
Вокзал в Мюнстере мне не понравился. Какие-то мрачные гулкие коридоры-тоннели, и мрачные типы там ошивались. Наташа позвонила в отель, хозяйка сказала: «Берите такси и приезжайте». Отель был частный. Таксист –солидный, в золотых очках. Наши вещи грузил он сам, в отличие от наших таксистов любого времени — социалистического или демократического. За такси расплатилась хозяйка отеля, так как мы находились на содержании у хозяев. Даже за разбитый стакан платил оргкомитет совещания. Сейчас мне, конечно, всё понятно, а тогда я была очень удивлена: я не воспринимала своим социалистическим сознанием, что вместо администратора за стойкой сидит заспанная женщина в халате, которой мы усиленно отдавали наши паспорта, а она их не брала.
Обживаемся в ФРГ. Что понравилось, а что нет
Поселили нас на 3 этаже в двухместный номер с умывальником. Душ и туалет в коридоре. Стол, платяной шкаф, прикроватные тумбочки. Номер довольно большой. Большое окно, которое мы на ночь приоткрывали, было тепло. Так начался мой 49-й год, наступило 1 апреля 1978 года. Вместо одеял – замечательные перины, поэтому можно было открывать на ночь окно. Я, в общем, могла бы купить и привезти одеяло-перину, но почему-то не купила. До сих пор жалею.
На совещание мы практически не опоздали, хотя в первый день знакомились с городом. Что делали остальные члены нашей команды — не знаю. Утром к нам зашли Цагарели и Кузнецова. Завтрак нас ждал в кафе на первом этаже — обычный европейский стандартный завтрак: вареное яйцо, маленький брикетик масла в фольге, в баночках, тоже из фольги, ветчина, сыр, джем. Кофе в кофейнике или чай, по желанию. И, что очень важно, хлебница, полная прекрасных булочек, которые мы могли забирать к себе в номер, нам об этом сказала хозяйка. Остальное время дня мы оставались на самообеспечении.
Кафе было маленькое и очень уютное. Меня поразили махровые скатерти. Отель был небольшой, хотя и трехэтажный. Обслуживала его семья: хозяин, хозяйка, две дочери, зять. На первом же этаже находился еще маленький китайский ресторан, повар-китаец, конечно, наемный. Сколько раз нам меняли белье — не помню, а вот полотенца — каждый день. По правилам мы должны были умываться не проточной водой, а затыкать раковину, и как бы в тазу — и руки, и лицо. В общем, мы умывались нормально, и что-то каждый раз случалось с раковиной. Она почему-то забивалась.
Мюнстер в переводе значит «монастырь». И устроен он по спирали. Ориентироваться в нем сложно. В первый день мы с Шульгиной походили по близлежащим улицам, узеньким, чистеньким, с маленькими магазинчиками и безумными ценами. Это магазины для богатых, как потом выяснилось. Конечно, мы испытали потрясение от абсолютного ассортимента. Было всё. В продуктовых магазинах цены показаны за сто грамм. В промтоварных всё натуральное дорого: мех, шерсть, металл, хлопок, даже бумага. Потом нас сориентировали: нужно покупать: в больших магазинах — универмагах. Там всё значительно дешевле, в разы, кроме того, бесконечные уценки, и на первых этажах стояли большие, как чаны, корзины, и в них — уцененные вещи. Ройся хоть целый день.
Несмотря на то, что примерно треть валюты я потратила на железную дорогу, мне пришлось потратиться и на большую дорожную сумку, чтобы уместить всё, что я купила. Для того времени, когда у нас покупка любой нужной вещи становилась проблемой, такое изобилие и доступность товаров казалось фантастикой. Что мне понравилось: чистота везде, культура быта, в любом месте туалеты стерильные и с двумя, обязательно с двумя, рулонами туалетной бумаги, и непременное мыло на умывальной раковине А еще –ухоженность улиц, домов, машин, деревьев, лужаек, цветов — всего. Конечно, любые объекты торговли, вежливость продавцов и профессионализм каждого на своем месте.
Что мне не понравилось: я насчитала три варианта оконных (других не было) занавесей, никакой индивидуальности, наверное, и убранство жилья было одинаковым. Самое главное, что просто убивало, — отсутствие простора: куда ни взглянешь, везде что-то есть — дома, цветы, деревья, предельный рационализм даже в освоении пространства. Верно, как и полагается в немецком городе, своя Унтер-ден-Линден в Мюнстере есть, и там как-то ощущался простор. Широкая, по сравнению с другими, улица, посредине бульвар, с двух сторон обсаженный раскидистыми липами. Но и в городе, и за городом во время экскурсий — ощущение замкнутого пространства. Одна деревня кончается — сразу начинается следующая.
Пастбище выглядит так: большой прямоугольник-луг разделен пополам и окантован проволокой, по которой пропущен ток. Эту неделю или декаду коровы пасутся на правой половине, на левой в это время растет трава, затем переходят на левую часть, правая в это время обрастает. Вся Германия по пятницам моет окна. Я люблю порядок. Но такая унификация жизни, быта, нивелировка мне не нравится. Предельный рационализм: на банкете при открытии совещания: нас уведомили, что до 9 вечера выпивка бесплатная, после — за свой счет; при раздаче материалов перед совещанием мне не хватило важной книги, мы же все-таки опоздали. Автор, доктор Кемпер, сказал мне, что у него больше нет экземпляров, что нужно купить мне самой. Такую ситуацию представить у нас просто немыслимо. Один из присутствующих, специалист по девону, который был в Новосибирске на совещании и знает наше отношение к гостям, купил и подарил мне эту монографию.
Мои впечатления — душе там душно. Хотела бы я там жить? Нет. Хотя там жизнь много лучше, но это другая жизнь, скажем так, непривычная.
Еще про совещание. Аммониты, обеды, экскурсии
Совещание проходило при Мюнстерском университете. Возглавлял оргкомитет декан геологического факультета профессор Кевер, очень милый человек. Мюнстер — типичный старинный немецкий город. Сплошная готика, брусчатка, каналы, много зелени, цветов, каждый сантиметр земли засажен, во дворах обязательно лужайки, никаких гаражей, машины стоят на улицах вдоль домов.
Нам несколько раз приходилось обращаться к людям — из-за спирального плана города мы не соображали, как добраться до нашего отеля. Всегда получали очень любезную и доброжелательную помощь: нас или провожали, или подвозили на машине. Некоторые со времен войны понимали славянскую речь.
Обнажения там — это карьеры, встречались даже закопушки прямо в городе. Но были и высокие, природного происхождения обрывы. На границе с Голландией выходят на поверхность в высоких обрывах знаменитые бентхаймские песчаники, из которых построены все замки в округе. Мы подъехали к границе с Голландией, и можно было спокойно перейти туда, что некоторые и сделали. Я не рискнула, тем более, что я не знаю никакого языка, кроме русского.
Совершенно необычная для нас картина: у высокого обрыва с хорошей обнаженностью среди селения — красивая зеленая лужайка с маргаритками и, как на деревенском базарчике, буквой Г выставлены дощатые столы, на которых разложены палеонтологические образцы. Хозяева коллекции не палеонтологи, это их бизнес. Конечно, с ними была договоренность, и они все приготовили. Естественно, за деньги. Я там увидела интересного для меня готеривского аммонита и сфотографировала, а хозяева изо всех сил мне помогали. И вообще, они были очень любезны.
Проездом мы посетили город Гронау, нас там принимали в ратуше и потом угостили обедом, что было очень кстати, т. к. мы уже устали от галет и плавленых сырков. Вот там я первый раз в жизни попробовала спаржу — очень вкусно. К обеденной теме: один раз нас кормили обедом в Мюнстере.
Почему я об этом вспоминаю? Работа на обнажениях, совещания — всё обычно. А вот приемы, обеды, банкет — это уже по-немецки.
На обед — бульон с какими-то макаронными звездочками и кудрявой петрушкой, с которой я встретилась первый раз (теперь она у меня на даче растет), на второе — два больших плоских ломтя мяса, и отдельно в мисках подали вареные овощи. На десерт — мороженое, тоже для нас необычное — малосладкое зато с очень вкусной сладкой подливкой. Хлеба не было совсем. Потом предложили кофе, я, не поняв, что за него нужно платить, заказала, а марок с собой не было. Выручил пан Марек. Долг я ему, конечно, отдала.
На банкете, который состоялся в один из первых дней, был шведский стол, и все чинно с тарелками стояли в очереди к столам, на которых лежало много сортов сыра, кстати, очень вкусного, даже сладкий был из твердых сыров, что-то из рыбы, что-то мясное и пикули. Выпивка была на столах. Перед очередью разносили аперитив — сливовицу в таких маленьких стеклянных криночках. На приеме в ратуше Мюнстера нас угощали замечательным белым рейнским вином и очень долго рассказывали о Мюнстере, потом показывали портретную галерею, наверное, самых достойных граждан города за всю историю его существования.
Центральная площадь в воскресенье на полдня превращалась в базар. Я запомнила только цветы, очень красивые. В течение часа площадь была убрана, и опять становилась небольшой старинной площадью, мощенной брусчаткой с красивым высоким готическим храмом. Мы с Наташей заходили в храм. Шла служба. Прихожане сидели. Звучал орган, замечательная акустика, очень серьезное впечатление. Свечей я или не видела, или не помню. Конечно, многое было для меня впервые. Например, монахини на автобусной остановке; или голландский палеонтолог, специалист по иноцерамам, которая, прибыв в ФРГ, взяла напрокат малолитражку и запросто подвозила нас после совещания в гостиницу. На совещании докладывали на немецком или на английском. Переводчиков не было. В перерыве я сделала короткое сообщение с помощью Наташи. Рукописи Сазоновых я передала, и, как я уже упоминала, их опубликовали.
На экскурсии мы ездили на хорошем, удобном автобусе, после наших разговоров между собой, что, мол, пить хочется, в автобус была поставлена фляга с водой. С нами ездило несколько студентов в качестве рабсилы. Я обратила внимание — они не курили. На обратном пути после последней экскурсии пустили по людям бутылку вина, и все прикладывались к горлышку, а потом немцы хором запели.
Обратная дорога у нас получилась сложная. Опять не летали самолеты, и мы в 4 часа ночи выехали автобусом в Дортмунд, уже оттуда вылетели во Франкфурт. Ночью в отеле в кафе нас ждал горячий кофе в термосах и бутерброды, и никто не пересчитывал полотенца и простыни, как у нас это обычно делается и до сих пор.
В Германии много судоходных каналов, мы с ними сталкивались и когда добирались до Мюнстера железной дорогой, и во время автобусных поездок. До Дортмунда мы ехали промышленным районом — Рурским угольным бассейном, это была другая Германия — копотная и дымная.
В аэропорту Дортмунда было замечательно: вкусный горячий кофе в емкости типа наших титанов и пакеты с очень симпатичными бутербродами, пирожным, йогуртом. Вся наша делегация там угостилась, и с собой захватила по паре пакетов. Советская школа — на халяву. Я такой пакет привезла Сазоновскому внуку. Он был очень доволен.
До Франкфурта мы летели около часа, в самолете кормили. В Дортмунде я первый раз столкнулась с посадкой не через наши жуткие накопители, а через гофрированное устройство: несколько шагов — и ты в самолете. До Франкфурта мы долетели, наверное, в течение часа. Визы у нас закачивались в этот день. Но в «Аэрофлоте» наши соотечественники нам сказали, что отправить нас не могут, что-то было связано с какой-то делегацией. Грузинский академик Цагарели, который возглавлял нашу делегацию, с кем-то сумел договориться, как ни странно, это оказалась француженка, с которой он был знаком по предыдущим поездкам, она нам помогла, и в течение дня мы улетели.
Почему я так подробно описываю эту поездку? Я попала в другой мир, совершенно другой. Если бы я работала в ФРГ в своей должности и при своих званиях, я бы могла там каждый месяц на месячную зарплату покупать маленький фольксваген. Импортные специалисты, с которыми мне пришлось сталкиваться, ничуть не сильнее меня, и хотя по нашим, советским меркам у меня была хорошая зарплата, она была в десять раз меньше западной. Язык, конечно, был необходим, хотя у нас всегда были штатные переводчики. По возвращении домой я месяца два просыпалась по ночам, чтобы выяснить, где я — еще в Германии или уже дома
Отпускные впечатления. Белоруссия, Латвия, Туркмения.
Пока позволяли обстоятельства, мама не болела, мы с мужем были в совместном отпуске: ездили на восьмидесятилетие свекрови Наталии Петровны в Чарджоу, по туристским путевкам в Белоруссию, и в Москву — в комплекс Измайлово.
В Туркмению мы приехали в октябре. Было по-летнему тепло, но не жарко. Все овощи и фрукты по нашим сибирским понятиям – даром. Можно было на базар идти с рублем. Чарджоу оставил неплохое впечатление. Маленький среднеазиатский город с хорошим снабжением и нормальным отношением местных, хотя муж Наталии Петровны говорил, что все они басмачи и русских очень не любят. Друзья Наталии Петровны свозили нас на хлопковые поля, показали Амударью. На мой взгляд, места тоскливые. Снабжение в те времена в среднеазиатских республиках было очень даже, и мы оттуда привезли, например, мне линзы импортные для очков, туалетную бумагу, дочке — туфли. Всё это было страшный дефицит. Несмотря на такую почтенную дату, Наталия Петровна была в полном порядке.
Очень хорошие воспоминания остались о Белоруссии. Прекрасные люди, неплохая жизнь и скромность во всем, начиная с природы. Мы жили под Минском на турбазе в комнате с видом на так называемое, Минское море, в общем, конечно, озеро. Но это вносило какой-то шарм: озеро было частью нас, т.е. были мы с мужем и озеро. Нам очень по душе пришелся старый Минск: сохранился такой кусочек города с харчевнями, где было уютно, недорого и вкусно. Мы поездили по Белоруссии и сами, и с экскурсиями, побывали даже в Вильнюсе. До сих пор помню литовские торты и взбитые сливки. Вот там мы не нравились, и это чувствовалось. Были мы в Хатыни. Проезжали речку Березину, при которой состоялась битва в 1812 г.
В Измайловском комплексе – прилично, но с ленинградской «Прибалтийской» никакого сравнения. У нас был номер со всеми удобствами, трехразовое питание очень среднее, экскурсии и море апельсинов по 1 руб. 20 коп. — вся Москва завалена. Опять же по тем временам дефицит. Последний отпуск мы провели в министерском доме отдыха под Москвой. Обе раза в Москву мы ехали СВ. В доперестроечное время было очень мало комфорта Наверное, поэтому СВ апомнился
.
В Прибалтике мы с мужем были порознь. я в 1970 г. — перед защитой диссертации, муж — позже, я была в Латвии в Сигулде «дикарем», муж — в Паланге в Литве в доме отдыха. Конечно, это был другой, несоветский мир, и когда я попала в Германию, почувствовала, что я где-то в очень похожем месте уже была. В 1970 г. в Крыму была холера, а Пицунду я открыла позже, и по совету друзей я поехала в Сигулду к определенным людям. Был уже сентябрь, осень, довольно прохладно. Летом Сигулда очень котировалась как курорт для европейской России, ее называют латышской Швейцарией. Небольшой городок, преимущественно частные дома под черепицей, красивые приусадебные участки, было время роз. Кругом лес и даже дремучий, довольно высокие горы, тоже покрытые лесом. И зимой, и летом на высокой горе — трасса для горных лыжников. Летом она выстлана как бы лубом. Маленькое государство, и даже столетняя липа — памятник истории, не говоря уже о развалинах замков. Гулять там было замечательно и интересно: дремучий лес, и вдруг выходишь к хутору или к очередной исторической реликвии.
Хозяева у меня действительно славные люди: он шофер, она мастер по городскому садоводству. Дом двухэтажный, благоустроенный, я жила на застекленной террасе, ночью было прохладно, но зато каждый день у меня стояли свежие цветы. Обе мамы — его и ее — жили тут же. Ее мать в прошлом бухгалтер, хорошо говорила на русском. Она занималась как бы бизнесом — продавала в Риге на базаре цветы, преимущественно розы. Накануне вечером товар готовился, и очень красивые букеты стояли в гостиной на полу не в ведрах, а в красивых вазах. Наверное, это культура быта, притом неславянская.
Вторая мама была вязальщицей-надомницей и целый день слышался звук ее вязальной машинки. Телевизор смотрели два раза в неделю. Я помню, что там была очень приличная и недорогая столовая с национальными блюдами, особенно мне нравился сумбук — это что-то взбитое типа мусса и киселя. Ужинать я ходила в привокзальный буфет и возвращалась в кромешной темноте: почему-то не было фонарей.
Хозяева мне устроили замечательную экскурсию по Латвии на своей машинке. Я, конечно, была в Юрмале, Риге и в каких-то небольших городках. В Сигулде оказался хороший кинотеатр, в кино я ходила регулярно на дневные сеансы. Это был хороший и необычный отпуск. Кроме меня, в Сигулде было две пары пожилых москвичей. К ним местные относились демонстративно плохо, а меня часто принимали за свою, за латышку. На прощанье хозяева мне подарили коробку конфет рижской фабрики, которая в те времена славилась, я им — на латышском Моруа о Бальзаке. Мы даже некоторое недолгое время обменивались открытками.
Наверное, в маленькой стране жить проще и легче. Необъятное всегда трудно объять, и оттого, что Россия — великая в основном по размерам, в ней во все времена было, есть и будет великое число неразрешимых проблем, огромное количество вопросов без ответов и великая неразбериха.
Из Сигулды я привезла веточку восковидного плюща, который в Латвии называется «слезы Иябы». Он у меня жив до сих пор, т. е. 35 лет.
Часть II. Территории
Я уже писала, что мне повезло в жизни: примерно 50 % российского Севера были районом моих полевых работ, и я с удовольствием попытаюсь вспомнить Приполярное Зауралье, Хатангскую впадину, низовья р. Лены, север Русской равнины — реки Ижму и Пижму. Мне повезло ещё и потому, что исследование бореального неокома, в котором я участвовала, оказалось чрезвычайно актуальным: оно имело важное значение и для нефтяной отрасли, и для науки — уже на мировом уровне. Помогла академия, В. Н. Сакс, который курировал эти работы. Институтское начальство отнеслось к нашей работе положительно. Первым пробным камнем стала моя поездка на Ятрию в сборном отряде Месежникова в середине 1960-х. На следующее лето я поехала туда же, но уже в составе нашего институтского отряда,, возглавляемого А. В. Гольбертом, – и это стало очень крупной удачей.–
Приполярное Зауралье
В Приполярном Зауралье имеются единственные в Западной Сибири выходы на дневную поверхность позднеюрских и раннемеловых отложений. Я повторяюсь — просто в качестве напоминания: огромная Западно-Сибирская равнина покрыта мощным плащом четвертичных отложений. Нефтегазосодержащие юрские и меловые осадки залегают под более молодыми на двухкилометровой глубине, изучаются с помощью бурения, что, естественно, очень затрудняет процесс познания геологического строения огромного региона, который необходим для прогнозирования новых месторождений. Поэтому изучение этих выходов в Приполярном Зауралье на современном уровне было чрезвычайно важным.
Эти обнажения известны давно, существует прекрасная монография об аммонитах Ляпинского края, написанная в конце XIX века, в более поздних публикациях появились биостратиграфические схемы. Однако настоящее современное монографическое изучение было начато в середине прошлого века М. С. Месежниковым, оно охватывало юрские отложения. Нижним мелом в 1960-е годы серьезно начали заниматься мы.
Итак, район работ: бассейн реки С. Сосьвы — низовья Оби вблизи полярного круга. Зона тайги. Красивейшие места и очень комариные. Работали мы по небольшим речкам — Ятрии, Толье, Яны-Манье, и немного — на Северной Сосьве. Сосьва — большая судоходная река. Я, вообще, люблю Север, и трудно сказать, что красивее — тайга или тундра. В ясную, спокойную погоду в реке отражается тайга, которая начинается сразу у берега, и на фотографии трудно отличить, где — отражение, а где — действительность. Плесы зеркальные. А так как это предгорье Урала, перекатов было достаточно, но редко встречались серьезные.
Обычно мы приезжали в конце июня. Еще вовсю цвела черемуха, и на опушках — сплошные огоньки, только лимонного цвета. Наше счастье, что все наши обнажения были по берегам, а не в лесу. Такого количества комаров, которое было на берегу на ветру, вполне бы хватило, чтобы заесть человека. В тайге их было во много раз больше. Конечно, у нас были репелленты, накомарники и соответствующая одежда. Но с комарами было проще. Много хуже, когда примерно с половины сезона начиналась мошка. От нее спастись невозможно. Она набивалась в сапоги, рукава, за воротник, ее укусы долго болели.
На Ятрии я была раз пять: первый раз — с Месежниковым, один раз — с Саксом, раза три — с Аркадием Викторовичем. И последний раз — во время международного совещания по границе юра – мел, на Ятрии был основной лагерь. На Ятрии находились два обнажения, очень важных и очень информативных для решения вопросов биостратиграфии бореального нижнего мела: у переката на Большой Люлье и знаменитое Лешака Щелье, или Чертово ущелье. Первое было невысоким обрывом, Лешака Щелье — высотой метров 30 и протяженностью полтора километра. С пятью горизонтами огромных конкреций, напичканных фауной, в основном аммонитами. Где бы я ни работала, на обнажениях везде мы имели дело с толщами пород, прослоенных горизонтами конкреций.
Солнечная Ятрия. Медицинская помощь в тайге. Наши рабочие
Ятрия была веселая речка, и хотя там тоже были ненастные дни, вспоминаются только солнечные. В этих местах наш отряд состоял из четырех человек: Гольберт — начальник, я, два рабочих. Бывали всякие, обычно через отдел кадров. Охота и рыбалка была, когда я ездила с Месежниковым и с Саксом, и повариха тоже тогда была. А с Гольбертом перебивались на лапше, кашах и банках с борщом. И обязательно — лук, чеснок и компот из сухофруктов. Да, еще, конечно, сгущенка, рафинад, естественно, чай и тушенка. Последней полагалось 43 г на брата. Хлеб и сухари брали в последнем поселке, и там же сливочное масло пробивал Гольберт. Мука и сухие дрожжи тоже были, и не всегда сухое молоко. Делались иногда оладьи, оладьи со сгущенкой — это было прекрасно.
Во время моей первой поездки на Ятрию с Месежниковым меня, Фарида и Борю Лебедева (кадр из ВНИГРИ) отправили на три дня в рекогносцировочную «командировку» на Лешака Щелье Основной отряд остался на Большой Люлье. Нам выдали на три дня провиант, в том числе банки. В первый же день я обнаружила в борще, что тушенка испорчена, я ее почти проглотила, но успела выплюнуть, чем очень оскорбила Фарида. Он сделал мне замечание, что воспитанные люди так себя не ведут: нужно было отойти в сторонку и там уж выплюнуть, тогда как другим всё очень нравится, и они едят с удовольствием. На следующий день ему было очень плохо. Отравление мясными консервами — это серьезно, а когда «кругом тайга, одна тайга, а мы посередине», и ни лекарств, ни возможности с кем-то связаться, это очень серьезно.
Я развела три литра воды с туалетным мылом и отправила его в тайгу. Он послушно всё выполнил — я ему устроила сильное промывание и спасла его. Потом ему на живот поставили через крафт-мешок горячий чайник, и к вечеру он запросил есть. Жив и по сей день, и является муллой, сменив на этом посту своего отца.
Однажды Гольберт нанял рабочим местный из зырян Иван Рочев, нанят вместе с лошадью. Тогда начальником отряда был Гольберт. Лошадь нужна, чтобы с ее помощью подниматься на перекатах. К хвосту лошади привязывали лодку, и она волокла ее вместо людей. Рочеву было лет сорок, отец 10 детей, в армии служил на флоте на Камчатке, он был странно бестолковым. Лошадь уходила в тайгу, он ее по полдня искал, находил, возвращался весь изъеденный гнусом и почему-то не привязывал. Через четверть часа лошадь сбегала снова, и всё начиналось сначала. Он заработал у нас довольно прилично для тех мест, и всё до копейки пропил без перерыва за 5 дней.
В другой раз был у нас рабочим новосибирский шофер Григорий Маркович. Говорил, что решил тайгу посмотреть, а скорее всего, за пьянку его выгнали с работы, и никуда не брали. Вообще рабочие, которые попадали через отдел кадров, на 90 % были не дай бог. Редко попадались студенты. А так обычно алкаши, криминальный элемент, и даже люди психически не в норме. Хотя все проходили медкомиссию. Так вот у этого Марковича из-за комаров были истерики, и на резиновой лодке его укачивало.
Когда я последний раз была на Ятрии во время совещания, через обнажение на Большой Люлье шла тракторная дорога, а Лешака Щелье было нетронутым. Но обнажения живут, и восстановиться им несложно и недолго.
Суровая Толья. Заброшенные поселки Лидера. Два жителя на всю округу
Река Толья была мрачнее, с высокими берегами-обнажениями, тоже пронизанными конкрециями разных размеров. Все породы были сильно ожелезнены, основной цвет обрывов – грязно-бурый. На Толье я была четыре раза, три раза — с нашим отрядом, один раз — с отрядом от ИГИГ под руководством Сакса.
Во время войны в этих местах шли большие работы на уголь. Стране нужен уголь, Донбасс – у немцев. Тут были небольшие залежи, кажется, пермского угля. Возглавлял экспедицию В. Н. Лидер от Уральского геологического управления — человек-легенда. Он поставил несколько очень хороших поселков, вернее, поселочков, пригодных для жизни даже через 30 лет, когда я туда попала. В тайге — рубленые дома, дощатые тротуары, есть аэродромы, везде были рации.Учитывая, что всё это в тайге, а значит, охота и рыба, даже в войну жить там было можно.
И уголь нашли, и очень серьезную монографию Лидер написал по геологическому строению этого края.
Но война окончилась, уголь там был несерьезный, и все эти поселки оказались брошеными, кроме как на Толье, где жили два человека — муж и жена, примерно пятидесяти лет, и в общем нездоровые люди. Они числились за Тюменским управлением вроде сторожей. Жили в хорошем просторном теплом доме рядом с аэродромом.
Если в тех местах пролетали вертолетчики — всегда приземлялись. Их вкусно кормили, они же привозили творог обязательно и что-то еще, что было заказано. А зимой туда прилетали всякие начальники на охоту на медведя, на лося с канистрами спирта и щедро одаривали хозяев. Она очень хорошо готовила, прекрасные охотничьи собаки были у хозяина. Красивейшая тайга, тишина, наверно, не хуже теперешних модных зимних курортов. К сожалению, я не помню имен этих людей.
Она мне рассказывала, что когда зимой кончалось курево, они на лыжах шли в Саранпауль. По пути ночевали: вырывали в снегу нору, забирались туда и все оплавляли свечой, и от человеческого тепла и от дыхания там становилось жарко. Несколько лет спустя они переехали в Тюмень.
Мое знакомство с Тольей состоялось в очень хорошей компании: начальник отряда Аркадий Викторович и два наших геофизика, Толя и Володя, в качестве рабочих. Поехали за романтикой. Мы прилетели вертолетом, познакомились с хозяевами, попросили на время собаку, надули лодки и начали сплавляться. Собака от нас ушла на второй день. Отработали Толью, вернулись в поселок и с хозяином в качестве проводника пошли через тайгу на речку Маурынью.
Идти было трудно в болотных сапогах. Каждый шаг — нога наполовину уходила в болотистый грунт. Наверное, шли не более 10 километров. Мы выбились из сил. Проводник же наш — невысокий, худенький и старше нас — шел легко и ровно и совсем не устал. Мы там заночевали. Наш проводник устроил замечательный костер: срубил несколько молодых березок, поставил их вертикально — получилась стенка, к ней привалил березки поменьше, и получился большой вертикальный костер, он грел метров на пять всю ночь, мы спали и не мерзли. Ничего интересного там мы не нашли и на следующий день к вечеру вернулись в Толью. Там у нас получилась передышка, два дня. Я жила в отдельной комнате, спала на перине. Да еще хозяйка нас очень вкусно кормила
В это время только появились пленки Высоцкого. Володя много знал и все время напевал, особенно «Страшно, аж жуть», когда лупил кувалдой по конкрециям. Когда я была на Толье с отрядом Сакса, у нас рабочим тоже был Володя, в прошлом военный летчик. Он хорошо пел, и когда в конце сезона ночи стали темными, не донимали ни комары, ни мошка, он у догорающего костра по просьбам очень душевно пел Городницкого, особенно «От злой тоски…».
Маленькая Яны-Манья. Наводнение на острове.
Третья речка, на которой мы работали, была Яны-Манья. Речка маленькая и неглубокая, с хорошим высоким обнажением и знаменита тем, что мы там смогли провести линию-границу юра – мел. Именно эту линию демонстрировал А. В. Гольберт во время международного совещания по проблеме «Граница юра – мел». Во время совещания с Ятрии, где был лагерь, летали на Яны-Манью вертолетом Ми-8. Немного повторюсь: на москвичей, южан и иностранцев наши места произвели очень хорошее впечатление. Повезло с погодой, не было гнуса.
В. Н. Друщиц, который в то время был членом ВАКа и представлял стратиграфические диссертации, обещал всем северянам зеленую улицу при рассмотрении их работ. Он-то работал по Крыму и Кавказу, и ему наши края показались очень тяжелыми все-таки. На Яны-Манье я была только с нашим отрядом, кажется, два сезона. В первый раз мы попали в сильное наводнение. Потеплело, пошли дожди, в горах начал таять снег, и маленькая мелкая речка превратилась в бурный, широкий, многоводный поток, в котором неслись вывороченные с комлем огромные деревья, вода пошла в тайгу. И всё случилось за одну ночь. А мы, как на грех, высадились на острове.
Утром проснулись от плеска воды в палатке. Нужно было переселяться на высокий берег. Это было во всех смыслах непросто, и к тому же лодки всё время на что-то натыкались, без конца нужно было клеить. В общем, мы выбрались. Тогда вода поднялась на пять метров и спала дней через пять. Но зато хорошо обнажился разрез. На Толье и на Яны-Манье неплохо было с рыбой. В основном попадались таймени.
Один раз ненадолго мы заезжали, вернее, залетали в Усть-Манью на Северной Сосьве на несколько дней посмотреть разрез верхнего мела, известный из литературы, я на нем была задолго до этого с тюменцами. Тогда мы действительно нашли маленький разрез с позднемеловыми бакулитами. В этот раз разрез зарос и мы ничего не увидали, кроме высоких скал, где обнажаются древние уральские породы, и бурной в этой части настоящей горной реки. Усть-Манья — тоже старинный поселок, и тоже временами там были какие-то геологические экспедиции.
В общем. мы тщательно, честно и профессионально отработали этот регион. Конечно, благодаря Аркадию Викторовичу. В результате был написан опорный разрез неокома Западной Сибири в Приполярном Зауралье.
Впереди нас ждал Север Средней Сибири Эта местность с геологических позиций — особенный регион. По полноте геологической летописи, обнаженности, великолепной сохранности фауны неокома ему нет равных на земном шаре.
Анабар. Столичный Норильск. Сердоликовая галька.
Начали мы свое знакомство с этим замечательным краем с реки Анабар. Сначала мы добирались в Хатангу, это глубокое Заполярье, Крайний Север и погранзона. Собственно погранзона начиналась с Норильска: при приземлении в Норильске в самолет заходили пограничники и проверяли документы. Норильск — город удивительный. Строили его наши заключенные. Магадан тоже на костях стоит и тоже глубоко северный, но это совершенно разные города. Норильск — столичный, Магадан — мини-Ленинград.
В Норильске — широкие улицы-проспекты, многоэтажные, большие дома на высоких сваях из-за мерзлоты, в человеческий рост, прекрасные магазины, особенно производили впечатление гастрономы с богатейшим ассортиментом, как в Москве. А времена-то тогда были… То талоны, то вообще пустые полки. Город очень чистый, много всяких культурно-развлекательных заведений, и еще – город богатых людей. Мои впечатления приходятся на 70-е годы прошлого века. Что стало с Норильском во время перестройки, не знаю.
Северяне — отчаянные патриоты. Вообще, жители мест с экстремальными условиями — патриоты, но Север особенно затягивает. Два впечатления: 28 сортов водки, которые мы насчитали в каком-то магазине, и гостиница: большие двухместные полногабаритные номера, потрясающая чистота, бесконечные ковры, батистовое постельное белье и вымуштрованный персонал. Для того времени это было из ряда вон.
Из Норильска мы добирались до Хатанги, где заказывали спецрейс туда и обратно Ми-8, докупали продукты, упаковывались окончательно и начинали ждать вертолет, погоду, горючку, пилота и удачи. Мы обычно, благодаря напористости Аркадия Викторовича, ждали не более пяти дней, другие же, а геологов там было много, и по две недели сидели.
На Анабар с нами поехал Альберт Казаков. Он тогда освоил методику работы Гольберта и перешел на триас. В составе отряда еще были наш техник Сережа и два человека из ИГИГа: палеонтолог Слава Санин, специалист по двустворкам, и студент-рабочий. Людей со стороны не было. Отряд подобрался хороший.
Летели мы в самый северный якутский поселок Юрюнг-Хая с дозаправкой на мысе Косистом, который славен по двум причинам Первая: вся галька на Косистом сердоликовая, и геофизики из Ленинграда, быстро сориентировавшись, привезли станок и наладили производство ювелирных сердоликов Вторая: мыс был местом жительства главного человека Севморпути, кажется, его должность называлась «капитан-директор». Я заходила в его апартаменты, хозяина не было, встречал нас геофизик Саша, угощал нас вишневым компотом и подарил нам бутылку коптильной жидкости, которая была страшным дефицитом.
В Юрюнг-Хая мы прилетели где-то посреди ночи. Погода была мерзкая, холодно и моросило. Поселок стоит на высоком берегу фактически Анабарской губы, в летний завоз туда заходят корабли класса «река – море», лихтеры, т. е. это Арктика. За весь сезон, за полтора месяца, я один раз сняла телогрейку, хотя было много солнечных и ясных дней и ночей тоже солнечных. В поселке была вертолетная площадка и стоял маленький гарнизон. Грязи было по уши. Военные нас выручили. На тракторе с волокушами перевезли наш груз к себе и нас приютили в клубе на три дня.
Местное население на 100 % — якуты. Визуально поселок производил хорошее впечатление: новые бревенчатые дома, школа, почта и даже баня, которую ни разу не топили, а также магазин, где, к нашему приятному удивлению, было полно туалетной бумаги и заварочных чайников любых размеров, и продавались дефицитные продукты.
Еще стоит упомянуть о родовых кладбищах, которые встречались нам часто не только на Анабаре. Якуты как будто бы христиане, но и идолопоклонники. Невысокие могильные холмики украшены крестом правильной формы, а на кресте сверху достаточно художественно из дерева изображены орудия деятельности покоящегося. Никаких надписей нет, могилки не заброшены, если они даже далеко от жилья, и на могилках детей — игрушки, конфеты, значки. Кажется, покойника хоронят сидя и без гроба, что понятно — не из чего делать гроб.
Мы за бутылку спирта сняли какой-то заброшенный дом у начальника вертолетной площадки, временно конфисковали бесхозную лодку-дюральку, которая валялась на берегу. Верно, потом нашелся хозяин лодки, он же – хозяин красного чума, местный работник культуры, но Гольберт ему лодку отдал, когда мы кончили работу. Мотор у нас был свой, а бензин мы по бартеру у того же хозяина площадки мы и доставали: одна бочка горючки — бутылка спирта. На дюральке мы добирались до обнажений, ночевать возвращались домой. Резиновые надувные лодки у нас с собой были, но для такой реки они не годились. Печку в доме топили докрасна, и если вверху было почти жарко, ноги даже в сапогах на полу мерзли. Спали на нарах, Гольберт — на раскладушке, я — на кровати с панцирной сеткой.
Грибы выше деревьев. Солнце днем и ночью. Экспедиция барона Толля
Местному населению работать там было абсолютно негде. Человек 10 числилось на почте, они в обязательном порядке появлялись каждое утро, но, кроме телеграмм для нас и от нас, никаких отправлений больше не было. Еще были две продавщицы-сменщицы. Хозяин площадки, единственный не якут, — татарин, трезвым не бывал. У него находилась рация. У каждого дома стоял чум, в нем жили. Солнце не садилось, и молодежь ночи напролет играла в волейбол. Олени все ушли в тундру, собак полно. Здесь обитали совсем другие лайки, не такие, как на Северной Сосьве: коротконогие, некрупные, темно-коричневые. Они всегда жили на природе, ни в чум, ни в дом их не пускали в любое время года и, конечно, не кормили.
У солдат было две лошади и корова. Зимой они обитали в кочегарке, обросли длинной шерстью, корова, конечно, не доилась. С травой там, конечно, напряженно — тундра. Лошади скакали по обрывам и по свалкам, где можно было найти что-нибудь съестное. Но выглядели все они хорошо, солдаты их кормили. Солдаты тоже выглядели хорошо. Конечно, они там чем-то занимались, но строевой и всякой земляной службы не было — вечная мерзлота. «Губа» у них была в Тикси, добраться туда нереально.
Где-то находилась звероферма, выращивали песцов, которых кормили замечательной рыбой — муксуном. Так как ни на охоту, ни на рыбалку не оставалось времени, муксуна мы меняли тоже на спирт. До прихода лихтера в поселке было абсолютно сухо. Нас о том предупредили,, и в Хатанге запаслись спиртом.
Я первый раз попала в тундру, и она мне не понравилась. Потом привыкла. Очень забавно выглядели подберезовики, в два раза выше карликовых берез. И собирать грибы — сплошное удовольствие: много и все на виду. Про этот Север можно сказать — необозримые суровые и величественные просторы, и, может быть, грозные. Ни на небе, ни в воде, ни на земле нет никакой мягкости, только суровость, даже в солнечный день.
На Анабаре — уникальные обнажения по несколько километров. И при этом полнота без пропусков разреза, прекрасной сохранности фауна. И, конечно, конкреции. И знаменитый Климовский утес. Когда я с ним, с утесом, познакомилась, это была высокая, сильно задернованная гора примерно в одном километре от реки на левом берегу. В конце XIX века в Арктике работала экспедиция барона Толля, Она пропала при неизвестных обстоятельствах. В конце XX века кем-то были обнаружены продукты экспедиции, которые хорошо сохранились и были годны к употреблению. Об этом сообщалось в прессе.
Толля, или хотя бы следы его экспедиции, искал адмирал Колчак. Безрезультатно. Но были собраны геологические материалы, в том числе великолепной сохранности аммониты, найденные на Климовском утесе. Впоследствии эта фауна была изучена А. П. Павловым, и в 1914 г. вышла очень хорошая монография «Головоногие моллюски Северной Сибири». С этой монографией я знакома с самого начала моей работы, и, конечно, я думать не могла, что попаду на Климовский утес и буду продолжать исследования этих двух ученых.
Хатанга – почти Париж
От Юрюнг-Хая мы на попутной барже поднялись на 70 километров, нужно было посмотреть выходы у Саскылаха. Возвращались уже на своей лодке-дюральке, к которой привязали надувную. На барже в каюте хозяйки был щенок местной лайки — продолговатый моток мохера. Он был совершенно очаровательный, но от щенка очень сильно для такого малыша несло псиной. Когда я вошла в каюту, пес стоял на задних лапках на подушке, передними дотянулся до вазочки с рафинадом на тумбочке у кровати и вовсю уплетал сахар. Я с кровати переместила его на пол на половик. Тогда он поднял такой скулеж, что пришлось вернуть его на кровать. Я уверена, что все его предки до единого жили на улице и понятие о сахаре и кроватях не имели. Как быстро привыкается к хорошему!
На Анабаре мы встретились с двумя отрядами из ИГИГа — Карагодин с помощником и группа Светланы Мелединой. Наши интересы не пересекались, они занимались другими вещами.
На обнажениях очень часто мы встречались с горностаями. Летняя шубка у них была двухцветная: лимонно-желтое брюшко и шоколадная спинка. Маленькие изящные зверьки сновали по обрыву зигзагами очень быстро. Они, наверное, очень любопытны. Если на обрыве никого не было, то и горностаев не было. Видели мы и песцов, летом они очень некрасивые.
Известно, что почвенный слой в тундре не более 40 сантиметров, а дальше — мерзлота, и восстанавливается он после повреждения очень нескоро. Карликовые березки в высоту — сантиметров 30, кедровый стланик — примерно такой же, но зато у него очень мощные, толщиной с хорошую руку, длинные корни, которые уходят не вглубь, где мерзлота, а тянутся в почвенном слое. На южных склонах я видела небольшие заросли черники и брусники, конечно, без ягод и с очень мелкими листочками. И это удивительно, значит, когда-то ягоды были. В гостинице в Хатанге мы не раз встречали каких-то ботаников, возможно, геоботаников, которые и занимались всеми этими проблемами. Почему-то подробностей я у них не выяснила.
В тундре много цветов, в основном на склонах Невысокие, почти стелющиеся, они яркие и ароматные, и, конечно, хороши тундровые маки, преимущественно желтые, очень редко — красные.
При нас в Юрюнг-Хая пришел лихтер, корабль класса «река – море». Мы плыли на дюральке, и вдруг на горизонте появился дым над водой. Очень быстро нарисовался корпус корабля. Он шел с хорошей скоростью, и вскоре с нами сравнялся гигант. Наша лодка и лихтер по размерам соотносились как муха и бегемот. Раньше я ничего подобного не видела.
Возвращались мы в Хатангу из Юрюнг-Хая, люди — гидровариантом Ан-2, груз — катером. И возвращалась я с большим удовольствием. Тяжелое было поле, хотя интересное и успешное.
Я пишу эти воспоминания, и получаю сообщение: вчера, 13 декабря 2005 г., в возрасте почти 80 лет после очень тяжелой болезни в Израиле умер Аркадий Викторович. Мне позвонили его жена и дочь. Светлая ему память…
Хатанга — старинный поселок, насчитывает около 350 лет. Назван по реке Хатанге. вода в ней очень красивая, темно-голубая. Это типичный северный большой поселок, перманентно грязный и, видимо, неспланированный. Строили там, где место позволяло. Дома — от в буквальном смысле завалившихся халуп до вполне приличных деревянных и кирпичных в два этажа. Клуб, баня, столовая, ресторан — по вечерам с музыкой, большой рыбный комбинат, большой аэропорт и военные, пограничники и не только. Я как-то была объектом наблюдения пограничников — фотографировала, а нельзя было. Меня остановили, всё объяснили, спасибо, не засветили пленку.
Гидрографическая служба — с катерами, во время войны это были торпедные катера. Мы на р. Попигай на таком катере добирались. Кроме того, стояли балки от разных служб с Большой земли, например, московской крупной съемочной экспедиции, т. н. экспедиции Фишера.
Мы останавливались у Фишера в этих балках и были очень ему благодарны. Обычно с радистом Фишера мы заключали договор и раз в неделю разговаривали. Поликлиника тоже была, и магазины. По всей Хатанге тянулись трубы отопления, очень хорошо укутанные, примерно метр над землей, и там, где были переходы, над ними были проложены мостки. Самым несимпатичным местом была гостиница: холодная, грязная и совместная, т. е. и мужчины, и женщины жили вместе. Но после поля Хатанга мне казалась Парижем.
Птичья река. Как я догоняла куропатку
Она немного южнее Анабара, не такая большая, но местами вполне широкая. На всех северных реках, где я работала, существуют суточные приливы и отливы, и чем ближе к морю, тем это чувствуется сильнее. Здесь тоже каждое утро был прилив, а вечером мы спасали то, что утром затопило и снесло поглубже. Мы работали в сводном отряде, вместе с академиками, среди них — два студента, среди нас — один рабочий-олигофрен, что стало катастрофой. Перед тем как варить макароны, он мыл их в реке, пытался сбежать и еще много чего случалось, с ним связанное
Первый раз с нами в поле поехал Володя Девятов.
До места мы добирались катером в течение дня, и мне совсем не понравилось: трясет, на палубе холодно, внутри сплошная солярка. Когда мы приехали наконец до места, обустроились и огляделись — радостное впечатление: в этих краях весна была в самом разгаре. Солнце, и тундра вся звенела птичьими голосами — на каждой кочке сидела птица и заливалась, радуясь жизни. Но на северных склонах снежники лежали всё лето, хотя стояла жара, все-таки Арктика.
Работали мы на надувных лодках, иногда пешком, находили в тундре многое: от бочек с бензином до стеклянных банок с борщом, неизвестно кем оставленные, и всякую экзотику: маленький деревянный кувшинчик, деревянный кинжал, к примеру. И вся тундра была в желтых маках. Интересно, когда не было ветра, в тундре создавалось впечатление, что слышишь подлетающий вертолет и довольно четко слышишь.
Попигай — птичья река. По берегам большое разнообразие птиц — от гусей, которые линяли, и мы их брали голыми руками, куропаток, куликов до каких-то маленьких птичек. Они вили гнездышки прямо на бечевнике и, когда мы шли мимо, устраивали спектакль, изображая из себя подранка, оттягивая внимание на себя. Видели на воде каких-то необыкновенных уток с красными головками — они плыли с выводком.
На обрывах гнездились орлы разных пород, а может быть, и видов — от больших, которые могли бы нас наказать, если бы застукали как мы рассматривали их детей, до небольших орликов.
У всех одинаково некрасивые загнутые клювы и круглые возмущенно-гневные глаза. Я как-то пыталась догнать куропатчят, которые стайкой гуляли самостоятельно. Летать они не умели. Ничего не вышло. Они не убегали. Когда между нами расстояние равнялось шагам десяти, они спокойно слегка ускоренным шагом уходили примерно опять на десять шагов. Мне и говорили, что их догнать нельзя. Я решила проверить – и убедилась. В общем, это лето было и с дичью, и с рыбой — с хариусами.
Сильное впечатление оставил шторм. Мы спустились по реке чуть не до устья, где она широко разлилась, и нам необходимо было переправиться на другой берег, где мог бы сесть вертолет. Шторм был серьезный, наши плавсредства — резиновые пятисотки, очень загруженные, и на каждой два, а то и три человека, а моряки мы неважные. При этом было холодно, шел дождь. На мне, к примеру, собственно, как и на каждом, надет длинный брезентовый плащ, на ногах болотные сапоги. В такой амуниции — сразу ко дну, если бы лодка перевернулась. Но все обошлось.
Реки Боярка и Хатанга. Ночной вертолет. Чего стоит помочь улететь
Прилетели мы, как всегда, вертолетом — Ми-8 — и начали свое знакомство с этой рекой от слияния Левой и Правой Боярок. Это была зона лесотундры, места веселые, более теплые и заячьи. На Сосьве нам встречались медвежьи тропы к реке — к водопою, а здесь в прибрежном тальнике — заячьи, очень забавные тоннельчики.
По вечерам зайцы выходили на берег. Садились носом к ветру и отдыхали от комаров, и тут Саша их и стрелял. Были утки и рыба. Но эти места славны потрясающей фауной. Коса у слияния Боярок сложена галькой, каждая из которой содержит аммонит. Великолепные обнажения, в которых не надо искать фауну — она вся наружу и в прекрасной сохранности. Речка неширокая, веселая и уютная. Наш последний лагерь стоял на оленьей тропе, и в августе дикие олени возвращались с севера.
Обычно весной олени уходят к побережью моря, иначе погибнут от гнуса. Эти тропы были выбраны очень далекими предками теперешних оленей по каким-то своим причинам. Нам рассказывали, что тропа проходила и через Норильск, и, когда он строился, олени шли не опасаясь. Их убивали просто палками, молотками. Жалко, конечно, но мы тоже убили из малоколиберки. У нас в это время почти кончились продукты, работу мы завершили, ждали вертолет. Стало холодно, я хорошо помню — 13 августа шел снег. Курево у мужчин тоже кончилось, и они бегали на старые стоянки, собирали чинарики и целыми днями дулись в преферанс. А тут целый олень.
Мы привезли мясо в Хатангу и совсем неплохо прожили там пять дней в балке у Фишера. Балок был с печкой, так что было совсем комфортно. Володя как-то по-особому вываривал мозговые кости часов пять, получалось очень вкусно. Рядом с нами в таком же балке жил отряд из ВСЕГЕИ. Помню только одного из них по имени Вадим. Он пришел к нам с подарком — большим куском оленьей буженины, очень вкусной, и научил, как ее готовить в домашних условиях,, и в поле. Жили мы , там было вполне по-домашнему, даже кошка завелась, сама пришла, и, видимо, породистая: коротколапа, с кисточками на ушах и пушистая. Наши поездки в этот регион завершились созданием опорного разреза. Боярка для этого дала очень много.
Река Хатанга — тоже зона лесотундры. Единственное место в наших маршрутах на Таймыре, где была ягода: морошка, голубика и брусника. Речка небольшая, даже уютная и очень каменистая. По берегам сплошные курумники, идти тяжело. И очень рыбная речка. У нас с собой была железная печка, и Володя приспособился на свежем тальнике коптить хариусов. Получались хариусы горячего копчения очень вкусные. Щуку на этом севере мы за рыбу не считали, кроме хариусов, ловили первоклассную северную рыбу, муксуна и чира. И климат был вполне приличный для Севера, и как-то поле было нетяжелое.
Нам нужно было на этих разрезах разобраться с хетаитовыми слоями. Объем работы оказался невелик, мы быстро с ним справились.
Первый раз за всё наше пребывание на северах мы встретились с туристами, да еще из Новосибирска — на пятисотках сплавлялись студенты из мединститута, ребята бодрые и голодные. Мы им что-то подкинули из продовольствия. На Хете у нас было две стоянки неподалеку друг от друга, поэтому о реке в целом судить не могу. Но речка быстрая и, наверное, порожистая, судя по курумникам и огромным конкрециям на бечевнике, но и с омутами, где стояли муксуны. Видимо, туристы правильно выбрали маршрут.
Вертолет за нами прилетел чуть раньше времени и почему-то ночью. В последний вечер, когда я перед сном в речке умывалась, я подумала: «Какое хорошее поле получилось: не устали, не мерзли, и дождей не было, и всё сделали, и такая речка славная». Так я думала и не знала, что прощалась. Но все-таки это Север, и перед тем, как забираться в спальник, ребята, обычно Володя, согревали палатку паяльной лампой; очень быстро становилось тепло и так же быстро остывало. Но мы уже были в мешках. Ночи уже стояли темные. Во сне я, услыхав вертолет, решила, что опять включили паяльную лампу. Почему я так живо всё помню? Наверное, потому что поле было нетяжелым и в памяти осталось только хорошее.
Я помню, что на Анабаре каждое утро считала, сколько дней до отъезда. А на Хете в этот последний вечер как-то было непонятно грустно, хотя я и не знала, что он последний.
Не помню, в какой наш приезд в Хатангу, возможно, в этот, на обратном пути Аркадий Викторович помогал академическому отряду с вертолетом. Они сидели в Хатанге прилично и никак не могли вылететь. Гольберт пил сутки с начальником отдела перевозок, почему-то они пьяные мотались по Хатанге на газике, мы таким Гольберта не видели. Академики вылетели на следующий день, и мы вылетели домой на Ан-24, Аркадий Викторович был чуть жив. Пошел в туалет, его выворачивало, и так там застрял, что пилот топором взламывал дверь.
Помню, в какую-то из поездок ребята остались в Хатанге разбираться с грузом, мы летели вдвоем, возможно, это было в этот раз, и в Красноярске не было погоды, народу в зале ожидани, конечно, полно, не то что сидеть — встать негде было, а ведь ночь, и осень, и спать хотелось смертельно. Нам все-таки повезло: достался один стул на двоих. Мы по очереди по полтора часа сидя на нем спали.
Буолкалах. Река сухая, лодку — волоком. Не заметили тектоники.
Река Буолкалах — наш последний маршрут на обнажения. И самый северный, самый полярный. Сначала мы летели в Якутск, из Якутска — в Тикси на берег Ледовитого океана, точнее, моря Лаптевых. Всего тогда было пять Тикси. Там находились гарнизоны, аэропорт, в центральном – сплошная цивилизация с многоэтажными домами, магазинами, почтой, баней и т. д., и кафе с пирожными. Конечно, это не Норильск, но и не Хатанга, даже всё асфальтировано было.
Мы по пути и обратно останавливались в районе аэропорта в четырехэтажной гостинице «Арктика». Там стоял гарнизон, наверное, большой, находился клуб, магазины, приличная столовая. Гостиница стояла почти на берегу, из окна получалось любоваться морем, покрытым льдом, но было, конечно холодно.
Конечно, это была тундра, но какая-то совсем уж лысая, не очень высокие широкие покатые сопки. Расстояния между этими пятью Тикси – примерно пять километров. Ходил несколько раз в день автобус. Якутск тогда был очень грязный маленький город, где шаталось много пьяных разных национальностей. Под Якутском в симпатичном месте была наша институтская база, неплохая, где мы и останавливались. Особенно мне там понравилось на обратном пути, когда любой поселок. Как я говорила, кажется Парижем... Вокруг базы росли дикие ирисы.
Почему-то у нас были проблемы с вылетом из Якутска в Тикси. Помог нам муж Вали Граусман Анатолий Александрович, который тогда работал в обкоме. Валя — моя приятельница, человек неординарный. Вообще, она Валя Туманова. Москвичка. Хороший, сильный геолог, умница, веселая, остроумная. Когда я ее увидела первый раз, а до этого я много слышала о ней, Валя была очень популярна среди тех, кто работал в Якутии. После смерти мужа она вышла на пенсию и вернулась в Москву.
Из Тикси, мы вылетели на Буолкалах. Как всегда Ми-8. Нас было пятеро. Добавился Витя Сапьяник, новый техник. Сейчас он уже давно кандидат, старший научный сотрудник, руководитель темы, микрофаунист, ученик Светланы Булынниковой. Очень славный человек. В таком поле он был первый раз.
По нашим сведениям, Буолкалах — река глубокая и большая. У нас с собой были мотор и две бочки бензина. А в это лето в этих краях стояла жара, и случилась засуха. Засуха в тундре! Но все равно часов в 11 вечера, несмотря на жару, накрывал холод — какой-то особенный, он продирал до костей.
Это оказался интересный и очень тяжелый маршрут. Разрез непривычный, была тектоника, с чем мы раньше не сталкивались и в поле не поняли это. С Гольбертом у нас были бесконечные стычки, так как мои аммониты показывали возраст, который противоречил его мнению. Разрез, как обычно, — слои конкреций, но там были вертикальные сдвиги — а мы это поняли уже при камеральной обработке. Маршрут был длинный, а река — сухая! Очень редко встречались омуты, где можно было плыть. Большую часть пути приходилось волочить лодки по песчаному дну, в котором сверкали сердолики и торчали бивни мамонтов.
Несмотря на все трудности, сердоликов я привезла немало. Очень непривычные и неудобные были песчаные бечевники. Мы привыкли к галечниковым. Река сильно меандрировала. Совершенно потрясающе выглядели формы рельефа вечномерзлотного происхождения: очень правильной формы высокие конусы, усеченные сверху, как маленькие вулканы, стояли среди равнины — тундры.
Сначала мы бросили бочки с бензином, потом начали оставлять потихоньку мыло, картошку и т. д. Бывало, в день проходили 4 километра. Не проходили — протаскивали. Конечно, дно лодок продиралось, и клеили по несколько раз в день, для чего лодку надо было разгрузить, а потом снова нагрузить. В общем, очень тяжелое поле.
Как-то вечером мы услыхали лай собак и насторожились. В таких местах встретить человека опаснее, чем медведя. А всё оказалось очень симпатично: это шли якуты с большим стадом оленей. Они кочевали в поисках пастбищ. На следующий день к вечеру к нам пришли гости — два парня — познакомиться. Рассказали, что они тут постоят. Мы их угощали чаем. У нас были белые сухари, оладьи и рафинад. Они очень деликатно всего взяли по кусочку. Очень славные ребята. Они потом у нас еще бывали, угостили нас олениной, и когда мы двинулись дальше, целый день помогали тащить наши лодки почти посуху. Мы нанесли ответный визит в их чум.
Внутри чума всё было выстлано белыми оленьими шкурами, зимний окрас оленя. Хозяйка на примусе пекла белый хлеб, а на костре варилось в ведре мясо. Варилось недолго, меньше часа. Мяса было полное ведро, воды понятно немного. Руки у хозяйки были очень грязные. Я думаю, что специально она их никогда не мыла, только когда по ходу работы приходилось с водой иметь дело. Вот она этими руками разделывала вареное мясо. Аркадий Викторович мне сказал, чтобы я забыла свою интеллигентность и ела. Я ела, со мной ничего не случилось, и даже было вкусно. Я обратила внимание, что чай был заварен жидко, и сахар тоже экономили. В оленьем стаде было два белых оленя, но олени обычные, не альбиносы.
Наш лагерь стоял на низком берегу. Противоположный берег был высокий. Незабываемая картина: очень ясный, солнечный день, темно-голубое небо, и по краю высокого берега мчатся нарты, олени запряжены цугом, в нартах — человек с шестом. Нарты и зимой, и летом, ничего другого не придумаешь — ведь тундра — сплошные кочки. Интересно, что, несмотря на такую высокую широту, на Буолколахе было много цветов на нормальных высоких ножках, и еще там встречалось, хоть и нечасто, необычное явление: местами — небольшие купы лиственниц высотой с человеческий рост, меньше десятка. Для костра выкапывали корни стланика, толстые и очень длинные. А баню мы устраивали так: ставилась пустая палатка, на костре раскалялись большие камни, перемещали их в палатку, и в палатке становилось устойчиво жарко; воду нагревали в казанах и отлично мылись.
Север Русской равнины. Ижма и Пижма. Красота, чистота. Национальные костюмы
Три сезона мы работали в бассейне Печоры, по рекам Ижме и Пижме. Цель нашей работы — биостратиграфия неокома, а он там представлен очень полно. И, несмотря на бореальную принадлежность этих отложений, там присутствует аммониты, которые известны в тетисе, благодаря чему мы были в состоянии решить некоторые вопросы и разобраться в ряде различных аспектов био- и хроностратиграфии бореального неокома. Этим занимались не только мы. Там же работал несколько полевых сезонов сводный отряд от Института геологии Арктики, ИгиГ и ВНИГРИ под руководством Сакса. Как всегда, у нас с ними были разночтения. Это знаменитые обнажения, фауна из которых впервые была описана в начале прошлого века в прекрасной монографии Богословского. На этих обнажениях в 30-х годах XX века работал В. И. Бодылевский и составил первую хроностратиграфическую схему печорского неокома.
Места эти прекрасные. Республика Коми, край староверов. Зона тайги, где растет знаменитая печорская лиственница. Из ее древесины при строительстве дома возводили нижние четыре венца или вообще строили целиком дом, и такие дома стояли по 400 лет.
Очень цивилизованный край. В те года такого порядка я не видала нигде. Исключительное уважение власти. В каждой деревне в обязательном порядке присутствовал Ленин. Все деревни связаны телефонами. Из очень маленькой деревушки мы смогли по телефону, связавшись с районным центром, заказать себе авиабилеты на обратный путь да еще с тремя пересадками. Для сравнения — во время отпуска в Кремлевском (под Новым Афоном) я никак не могла выбраться из Нового Афона ни самолетом, ни поездом в Харьков. Кое-как через Батуми… В любой деревне свежие газеты — не проблема.
Конечно, самое сильное впечатление оставили деревни, которым по 400 лет, т. е. они существовали уже при Петре Первом. Двухэтажные дома с одной печкой на первом этаже, но благодаря сложной системе труб тепло везде. Они служили четырем и более поколениям. Крытые дворы. И везде чисто. Все население — большие патриоты: любят и гордятся своей печорской землей. Почему-то мы как-то ужинали в доме местного агронома. Наверное, лодку нанимали, так называемую печорку — настоящая пирога из цельного дерева выдалбливается, длинная и узкая. С какой гордостью хозяева нас кормили молодой редькой, картошка была еще старая.
Картошка, лук, редька там растут без проблем. А огурцы и помидоры и у нас без парников не очень получаются. Замечательная природа, неплохой климат, хотя и Север, и очень хороший коэффициент и, стало быть, моих земляков — украинцев, полно. Первый наш сезон был почти Юг — жара, и поэтому на другой год я взяла м купальник и что полегче, а лето получилось холодное, дождливое и вдобавок, видимо, из-за дождей нас накрывало несколько раз наводнение, и бури были. В результате я там получила радикулит.
Природа там сказочная, т. е. именно там места для народных русских сказок. Необыкновенной красоты поляны среди леса, все в цветах, и окаймлены поляны кустами жимолости. Я там первый раз с ней и познакомилась. В тайге преимущественно лиственница и невысокая. Вырубали ее нещадно, сплавляли плотами. Она шла за рубеж за валюту. Пили, пожалуй, там немного. Какая рыба была на Ижме, не помню, а вот на Пижме — семга, которая тоже шла за рубеж и в Кремль. И ловля ее грозила 10 годами. Но, конечно, местные ловили и даже как-то продавали, и я пробовала. Верно, один бутерброд.
Конечно, эти края были значительно теплее Таймыра, и даже Сосьвинского края, и как-то роднее. И потом это был населенный край, можно было переправиться через реку и купить даже масло, т. е. там было много легче, чем на нашем сибирском Севере. Районный центр Ижма — русское население, Усть-Цильма — коми. Все женщины — в национальных костюмах: длинные широкие сарафаны, на голове — платки накручены, и в таком виде они и на работу ходили. В Усть-Цильме мы ждали самолет, дней пять жили в гостинице, так сказать, совместного проживания женщин и мужчин. В одной комнате, и кровати рядом. Много встречалось художников. Но они не работали, а покупали иконы. Вот они пили! В этих краях были очень хорошие книжные магазины и промтоварные тоже.
Ухту я помню плохо — маленький северный русский город. Мы там отмечались в геологическом управлении. А Сыктывкар помню хорошо. Широкая река Сысола, на высоком берегу большой городской сад. Мне сразу вспомнился Киров. Хороший центр города, и что меня тогда поразило — на улице свободно на лотках апельсины. В те годы они были только в Москве и Ленинграде.
В основном мы работали на Ижме, большой полноводной реке со спокойным течением. Там прекрасные обнажения валанжина. Верхний валанжин и нижний готерив выходили на поверхность на бечевнике, т. е. мы по нему ходили, разобраться в полученных результатах было очень трудно. У нас с группой Сакса обозначились расхождения. И кто прав, выяснят те, кто придет после нас. Надеюсь, что кто-то придет.
На Пижме мы были один сезон, недолго. Пижма в тех местах, где мы работали, была неширокой горной речкой с шикарными келловейскими аммонитами и очень неясным валанжином. Но тоже места потрясающе красивые. Была пора гроз, и, пожалуй, таких гроз я больше нигде не встречала: буквально от грома дрожала земля. Рабочие – наемные, один студент техникума, другой даже школьник. Был и не совсем порядочный рабочий — еле-еле вещи отдал: робу и т. д. Улетали с Пижмы, как и прилетали, из русского села, не помню его названия, очень симпатичного. Дня два жили в каком-то доме, его хозяйка подарила мне замечательные гольфы вязанные из овечьей шерсти с характерным северным узором и плетеный шерстяной пояс —. просто музейный экспонат.
Центральная часть Русской равнины. Рязань, Ульяновск. До работы — городским транспортом.
Две поездки у нас были на знаменитые места на реке Мене — приток Суры и в Рязанскую область — на карьеры, где в низах неокома совместно присутствуют южные и северные аммониты. На Меню мы поехали вчетвером: Светлана Булынникова, Аркадий Викторович, я и рабочий Сережа. Меня — крохотная речушка шириной чуть больше двух метров, но в половодье весной, как нам рассказывали местные, мосты сносит. Село — одна длинная улица, кончается церковью. Мы попали как раз на Троицу, и церковь вся была в цветах. Дома деревянные и очень красивые снаружи — все в деревянных кружевах. Против каждого дома на улице — небольшое кирпичное строение, а внутри как бы большой погреб. Это на случай пожара хранилище.
Кругом степь, ни одного дерева, а когда-то были дремучие леса. Вокруг села овраги, и такого буйства сирени я не видала. Интересующий нас разрез — правый берег Мени, где в сорока сантиметрах представлен весь берриас и валанжин с прекрасными аммонитами. То есть мощности зон были в пределах двух-трех сантиметров.
Жили мы в доме, вернее, в усадьбе у двух стариков. Ели в доме, ночевали на сеновале, под нами всю ночь вздыхали корова и лошадь. В доме было очень грязно, грязнее, чем в чуме у якутов. Но щи из русской печки я помню до сих пор. Поражала темнота населения. Женщины нам рассказывали, кто и как наводит порчу на скотину. Всё женское население села ломало голову, кто с кем у нас: рабочему было около 20, остальным — хорошо за сорок, и тем не менее они нас представляли парами.
Если северяне не видели паровоз, то вертолет для них был как трамвай и самолет тоже. Здесь самой впечатляющей техникой была пожарная машина, которую нам дал председатель колхоза для рекогносцировки, ничего другого местные себе не представляли. Насколько я помню, телевизоров не было, по крайней мере, антенн мы не видели.
В окрестностях — много выходов синих готеривских глин с красивыми кристаллами гипса. Эта территория была вотчина Сазоновых, и, наверное, они были очень недовольны нашим вторжением. Мы не собирались их инспектировать. у нас были свои цели. Потому мы быстро всё с ними уладили, и на следующее лето поехали уже вместе в рязанские земли.
Посещали мы карьеры. Эта поездка была полностью организована Сазоновыми. У нас был газик. Ночевали мы, а мы — это Гольберт, Володя, Саша и я, в Москве в квартире Иры Лобовой, старшей дочери Сазоновых, она была в поле.
В карьерах мы собрали аммониты, которых у нас не было и быть не могло: южные формы. Для Сазоновых было важно показать нам свои разрезы и получить как бы наше одобрение своих взглядов. Люди они были хорошие, и наша поездка была очень симпатичной. Насколько наши северные аммониты красивей тетических! Я имею в виду неоком. Не зря во время перестройки люди, занимавшиеся сбытом бореальных аммонитов за рубеж, приобретали довольно быстро мерседесы.
Еще у нас была поездка в Ульяновск с целью посмотреть их знаменитый готерив, переполненный симбирскитидами. На этот раз компания была другая: конечно, Аркадий Викторович и я, Володя и Тоня Турбина. Жили мы в Ульяновске в прекрасной гостинице. Обнажения — высокие берега Волги, те же синие глины, что на Мене, и изобилие аммонитов от самых ювенильных до старых особей в диаметре до полуметра и более.
Добирались до места работы мы городским транспортом, и на крутых склонах сразу начинались крошечные участочки с маленькими халупками, так называемые. дачи. Что-то там росло, я запомнила вишни. Эти участки производили очень плохое впечатление — настоящие трущобы. Волга тоже не впечатляла после сибирских рек: широкая, мутная, и полно лещей дохлых и почти дохлых кверху брюхом на поверхности. Воду из Волги пить нельзя, а пить хотелось. Еле выпросили в каком-то доме воды. С водой у великой русской реки было очень напряженно. В следующие дни мы привозили воду с собой.
Впечатлял мост через Волгу. В Ульяновске знаменитое место — Венец: возвышенность в городе, и там-то и была наша гостиница и два дома, в которых жила семья Ульяновых. В одном из них родился Ленин. Над домами возведены пантеоны. Убранство внутри домов предельно скромное, если не бедное. Особенно спальня детей. Запомнился дом Гончарова, который был в Симбирске губернатором. В ленинском мемориале — прекрасный кинозал, и мы там посмотрели «Они сражались за Родину».
Стоит упомянуть о Ярославле. В Ярославском пединституте, наверное, на географическом факультете был естественник Иванов, впоследствии профессор, который открыл в карьерах под Ярославлем очень интересные разрезы с аммонитами валанжин – готерив. Несмотря на плохую сохранность, это был очень ценный для биостратиграфии материал. Я в Ярославле была дважды: первый раз одна, тогда меня приняли очень хорошо, второй раз с Булынниковой и Гольбертом. Этим посещением Иванов был очень недоволен, что понятно — мы приехали без приглашения в его епархию. Но потом всё обошлось, и мы нашли там, если мне не изменяет память, хомолсомиты, ранее в этих местах не известные. Иванов давно умер, но эти места сейчас изучаются, причем начиная с келловея, т. е. дело его живет.
Ярославль мне напомнил Нижний Новгород, особенно дворы. Очень русский старинный город. Много красивых церквей, огромный монастырь — музей в то время. Знаменитый драматический театр им. Волкова, каменные торговые ряды, красивейшая набережная над Волгой с губернаторским домом и старинными липами. И такой местный колорит — в продаже протертая красная рябина в банках, а в студенческой столовой — суп с опенками за 10 копеек. И знаменитая ярославская финифть недорого. От Москвы было 4 часа скоростной электричкой.
В поле больше я не выезжала. Последний полевой сезон у меня был в 1980, в год Олимпиады в Москве в Дудинке на керне. Жили мы в общежитии экспедиции, там телевизор работал 24 часа, Олимпиаду показывали всё время, спать невозможно. Конечно, это было совсем неинтересное поле. В Дудинке — стоящий музей и в кино можно было ходить каждый день на индийские фильмы. Дудинка — международный порт на Енисее и водные ворота Норильска. Место вполне цивилизованное.
Родители начали болеть, и я не могла уезжать надолго без связи с Харьковом. Но в эти годы были интересные командировки в Москву на школу ЗИН АН СССР по головоногим моллюскам, в МГУ — к Друщицу, на сессии палеонтологического общества и на заседания МСК. Еще перестройка не наступила.
Часть III. Самая короткая. Перестройка всего
Папа умер в марте 1984 г. После похорон, а мама захотела через крематорий, и было много сложностей с получением урны — всё за взятки: в крематории была просто мафия. На шестнадцатый день мы с мамой уехали в Новосибирск.
Мама прожила в Новосибирске 6 лет. Несмотря на уход с нашей стороны, это, наверное, были самые тяжелые годы в ее жизни. Мама осталась вдовой в 80 лет. Замужем мама прожила 58 лет, и последние 15 лет смыслом ее жизни был папа. Она потеряла смысл жизни. Очень тосковала и по своему всему харьковскому: квартире, городу, базару, своему быту, своим делам и обязанностям. Здесь всё было чужое. Первые два года она ездила с нами на дачу, занималась немного хозяйством. Не очень четко представляла всё окружающее. Самое главное — она жила не дома Последние три года у мамы начался старческий психоз. Благодаря маминой природной деликатности и мягкости, даже в этом состоянии она была не очень сложной больной. Мама умерла в марте 1990 года Лида пережила маму на пять месяцев. Она умерла в августе. Похоронены они рядом.
В 1990 г. через 20 дней после Лидиной смерти у мужа был первый инфаркт. Всего инфарктов было 6 в течение 8 лет с интервалом примерно в полтора года. Первый закончился очень благополучно. Валя еще поработал до мая 1991 г. Его увели на пенсию, и это, или что-то другое, спровоцировало второй инфаркт. Это были те самые тяжелые годы, когда не было денег и всё было непонятно и очень плохо.
Муж лечился честно, не допускал ничего недозволенного, и тем не менее случался следующий инфаркт. Лежал он обычно в 3 корпусе горбольницы в окружении старых, очень больных и невеселых людей. Они говорили только о своих болезнях. Бывало, что умирали в палате же. Врачи не производили хорошего впечатления: возможно, они были неплохие специалисты, но они тоже выживали, работали одновременно в нескольких местах и не занимались больными как полагается. Про сестер даже вспоминать не хочу.
Дочь через главного кардиолога области устроила Валю в хорошую больницу по медицинским показателям и по очень плохим бытовым. Первый раз за время болезни его лечили. Шунтирование в те годы в Новосибирске не делали. Но все годы болезни Валя водил машину. Мы ездили на дачу и жили там по два–три дня, и он даже построил как бы хозяйственный блок и перенес беседку. Но не это спровоцировало следующий инфаркт, а гаишник, который остановил нас по дороге на дачу, видимо, искал что-то противозаконное: «Выйти из машины, руки на капот и т. д.»
Умер муж 31 мая 1998 года за рулем своего запорожца в 500 метрах от Пашинского переезда. Накануне он вымылся и поговорил по телефону со своей мамой. Умер он мгновенно, и то, что он умер, я поняла сразу: у него были светло-голубые глаза, и вдруг, когда он навалился на меня боком, глаза стали цвета неба. Так получилось, что в момент смерти он повернул руль направо, и мы тихо съехали в кювет. Валя меня спас, т. к. хоть и не на большой скорости, но мы ехали, остановить бы машину я не смогла.
Мы вместе прожили 45 с половиной лет. Первые полтора года после Валиной смерти у меня были очень плохие. 45 лет — это большой срок. У меня все время было чувство, что от меня осталась половина. Первые полгода я часто жалела, что машина остановилась. Позже я поняла, какая бы страшная была смерть.
Геологическое управление, в котором работал муж, акционировалось и очень быстро перестало существовать. Какие-то фрагменты некоторое время как-то еще жили, но это для оправдания необходимости платить начальникам уже несуществующего управления.
СНИИГиМС выжил, хотя тоже было много разного. Очень много фауны за эти годы продали за рубеж: аммонитов, мамонтов и т. д. Это сверху не поощрялось, но и как-то и не запрещалось. Много чего было за эти годы и незаконного, и невоспринимаемого нашим советским разумом. Во всяком случае, немыслимо большие деньги, которые появились в начале перестройки — миллионеры росли, как грибы, были нечестные. А бывают ли вообще большие деньги честными?
Перестройка совпала у меня с тяжелыми временами в жизни: и всё это на фоне вдруг навалившейся бедности, а после смерти мужа — одиночества, тоски, потери себя, и всё это при начавшейся старости. Я считаю, что старость зря придумана. Человек, на мой взгляд, должен жить нормальным, умным, полноценным сколько ему отпущено, а потом ликвидироваться. Я не видела красивой старости. Но как бы там ни было, жаловаться мне грех. Несмотря на все обстоятельства, я жила и живу нормальной жизнью и в настоящее время даже интересной. У меня — хорошая квартира, летом — дача, пять раз после ухода мужа дочь отправляла меня в санатории.
В 2003 году я поступила на народный факультет при НЭТИ. Он был создан специально для пенсионеров — выпускников этого института. Но места оставались, и принимали со стороны. Конечно, бесплатно. Проучилась я всю зиму. Читали преподаватели института не ниже доктора. Конечно, это было очень хорошо, хотя далеко не всё интересно. Полтора месяца мы обучались компьютеру. Дочь быстро организовала мне компьютер, и, конечно, моя жизнь стала интересней. В мае нам выдали дипломы об окончании народного факультета. Обучалось примерно 150 человек, преимущественно женщины. Народ в основном сумрачный, неприветливый. Верно, соседки у меня были симпатичные. Лекции проходили в конференц-зале, писали на коленях. Это был очень гуманный шаг со стороны ректора. Большое ему спасибо!
В 2004 году Саша Алейников пригласили меня в институт поработать. Сразу после дачного сезона я с радостью и страхом вышла на работу. Я очень боялась, что не смогу: я не работала больше 10 лет. Всю свою научную библиотеку я продала академии, материалы тоже ликвидировались. Осталась только голова. Но я смогла, у меня получилось, и очень рада этому. Я заработала 3000. Это было совсем хорошо. И я выпрямилась в свой рост.
В целом жизнь стала немного легче. На этом я пока закончу. Жизнь продолжается.
Моя жизнь 1929 2006. Окончание
© Copyright: Ирина Климова 3, 2026
Свидетельство о публикации №226080600249
Свидетельство о публикации №226080600249
Рецензии