Собор Василия Блаженного. рассказ

На календаре стояли первые февральские дни. Над Москвой валил снег. Сугробами занесло пригороды и только в центре дворники ели успевали расчищать царские дорожки, похожие на крысиные тропы. Иностранные гости сходили с ума со страха, впервые увидев такую снежную и морозную русскую зиму, а местные детишки с визгом и улюлюканьем катались у них на их глазах, на санках и играли в снежки.

Загадочная русская душа – любит мороз не меньше чем солнечные курорты Крыма!

Уже не первый год длинные зимние вечера русский царь коротал в сухих подвалах собора Василия Блаженного, куда приходил по тайному подземному ходу из своих кремлевских палат. Царь придумал себе одну весьма странную забаву – из числа приговоренных к смертной казни преступников, он выбирал самых, как ему казалось, интересных и загадочных персон и «приглашал» их к себе на вечеринку: побеседовать по душам тет-а-тет. Царь редко когда ошибался в выборах. Своим собеседникам он неизменно говорил:

– Удиви меня своим откровением и я, быть может, тебе за честность помилую…

И бывали случаи, когда на следующее утро палач не досчитывался на лобном месте осужденного. Царь любил, когда ему открывают глаза, ибо всегда повторял, что «жить с завязанными глазами можно, но управлять государством - нельзя»…

В тот вечер выбор его остановился на двоих осужденных, которые проходили у него по одному делу. Поэтому и вызвать на «вечеринку» он велел их двоих сразу. Царю особенно нравились очные ставки. А тут к тому же один иностранец, а второй - беглый холоп, разбойник. Что их объединило, и как их вообще свела на жизненном пути судьба, было до конца неясно.

- Хвранцузу дайте чарку, а то он весь продрог... – Велел царь, заметив, как иностранца бьет мелкая дрожь, переходящая в лихорадку. – Трясется как шишпанец на Чукотке…

Под каменными сводами собора послышалась хорошо всем знакомая с детства молитва: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущны даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь».

Царь перекрестился и обратился к заключенному:

– Повторить её сможешь?

Тот смущенно улыбнулся и отрицательно замотал головой:

– Нет… Я по-русски плоха разумею…

– Тогда о чем нам с тобой, голуба, говорить! – Посетовал царь. – С неразумного какой спрос? Но, делать нечего, придется спрашивать… Уж больно важная ты, хвранцуз, персона будешь…

– Царь-государь! – Украдкой обратился к монарху Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, известный истории по прозвищу «Малюта». – Дьяк посольского приказа давеча сказывал мне, что правильнее их называть не «хвранцузы», а «французы», и не «шишпанцы», а «ишпанцы»...

– Н…да… - Нахмурил брови грозный царь. – Ну, спасибо, буду знать… Никого не хотел обидеть… - Обратился он к иностранцу. – Видимо так послышалось… Но, я Вас сюда позвал не для того, чтобы изгаляться в политесе… Обстоятельства не те, да и вы не те гуси, перед которыми мне следовало ходить павлином… Я рад Вас приветствовать в стенах этой святой обители! Не каждый приговоренный к смерти удостаивается такой высокой чести! Я призвал вас сюда, чтобы самолично вас исповедовать и вынести окончательный вердикт приговора: «казнить или помиловать»!

Царь добродушно улыбнулся.

– Хочу вам напомнить, что это самое святое место во всем моем царстве… – Продолжал царь свои объяснения. – Собор Покрова Пресвятой Богородицы на Рву, что рядом с могилой Василия Блаженного! Этот собор - храм русской совести! Это то место, где еще не было произнесено ни одного ложного слова… И я казнь всякого, кто осквернит эту святость! Поэтому если я говорю, что помилую, ежели пойму суть обстоятельств заставивших вас совершить преступление, значит так тому и быть… Но, ежели вы согрешите и солжете, то кара моя будет еще более суровой! В этом я даю вам честное царское слово!

Осужденные на смерть переглянулись и поклялись говорить царю только правду и ничего кроме правды. На том и порешили…
* * *

– Ну…, рассказывай…

Царь поудобнее уселся в кресле и опер свой бородатый подбородок о кулак.

– Да что рассказывать? – Растерянно заморгал глазами француз, словно ища где-то в пустоте какую-то опору. – Родился я в Бордо, в семье благочестивых родителей: мать – девица из знатного, но обедневшего дворянского рода Пьемонта, отец - успешный адвокат…

– Чудак человек! – Воскликнул царь. – Да какое нам дело до того, когда и от кого ты родился… Ты еще поведай нам, как они тебя, урода, делали! – Усмехнулся государь. - Ты по делу, по существу вопроса говори: кто послал, зачем послал, с кем в сговор здесь у нас уже вступил, чего умышлял сделать? Все выкладывай, как на духу! Представь себе, что ты на исповеди, а я – папа римский… Похож я на папу римского? – Вдруг сердито спросил он иностранца. – Ну, тот … – Увидев, как тот в ответ утвердительно закивал головой, опять подобрел царь. – Говори… Мы тебя внимательно слушаем….

– Если по существу и коротко, то послала меня сама королева-мать Екатерина Медичи, для того чтобы разыскать в твоем царстве одного сбежавшего сюда своего бывшего подданного…

– Надо полагать, Филька ****ник? – Догадался Малюта. – Сержанта нашей иноземной стражи…

– Да, Филипп де Бленд. Бывший паж герцога Алансонского…

– И чем же этот самый паж перед ней провинился?

– Подслушал один ее откровенный разговор с миссиром Мишелем Нострадамусом…

– Настолько откровенный, что бежал из Парижа аж в саму Московию, скрываясь от погони посланных за ним убийц? – Усмехнулся царь. – Что же это было за такое откровение, что он с перепугу перешел в православие и сменил имя?

– Мне не известно… - Пожал плечами француз. – Это Вы уже у него выпытывайте…

– И выпытаем… По хорошему спросим… – Решил во всем разобраться русский государь. – Малюта! Покличь сюды этого самого сержанта-пажа, он как раз сегодня в карауле здесь неподалеку стоит… – Велел он своему подручному.

Малюта молча вышел и через пару минут вернулся в сопровождении указанного сержанта царской стражи.

– Ведаем, что ты не просто так и не по доброй воле к нам сюды приехал и на службу нашу царскую поступил… – Строго измерил царь взглядом стражника. – Кайся, грешник! Чего у себя дома натворил?

Бывший француз от испуга пал на колени и растерянно покосился на Малюту.

В голове его вертелась одна назойливая мысль: «А ведь и впрямь говорят русские о нем дичь, что он насквозь всех, козел бородатый, видит!»

– Ну? Не тяни кота за хвост… Говори… – Царь не сводил с трепещущего стражника своих грозных очей. – За давностью лет по тому делу амнистия давно уже полагается… Чего это ты такого сделал, что французская королева к нам сюда целую экспедицию убийц снарядила? Вот эти двоя, – царь кивнул на осужденных, – убить тебя сговорились… Так, что по всему выходит – спас я тебе жизнь, парень. Теперь сам мне как на духу кайся, чего там у себя дома напроказничал?

– Нет, царь-государь, на мне никакой вины! – Стукнулся по-русски лбом об пол стражник. – Молод был, глуп и не опытен… Случайно замешкал в одной из покоев Лувра, а туда возьми да войди королева Екатерина Медичи со своим астрологом Нострадамусом… Я со страху под стол залез, а они встали возле самого этого стола и давай сплетничать…

– И о чем они сплетничали?

– О звездах, государь!

– О звездах не сплетничают, они всегда выше всех наших земных слухов…

– Придворный звездочет тот говорит королеве, что мол звезды дурно легли для ее детей, что мол всех она их переживет и наследников они не оставят… А королева ему в ответ, дескать чего их жалеть, все равно кровь чужая, не жалко…

– Не понял? – Переспросил его царь. – Это как?

– Королева в юности бесплодием страдала… Этот звездочет он же лекарь ее от бесплодия этого лечил и как было всем объявлено успешно… - Объяснил тонкости той семейной истории рассказчик. – Но, как выяснилось на самом деле нет… Тогда покойный король Генрих сговорился с ней, что все дети, которые родятся от его любовницы Дианы де Пуатье, она выдаст за своих… Ну, и составили этот заговор на троих… Диана рожала, а Екатерина их всех усыновляла… Вот и появилось многодетное потомство Валуа…

– Круто! – Усмехнулся царь, живо представляя себе всю эту историю. – За такое и я бы тебе бошку велел оторвать… Нет, сам бы ее оторвал…

– Это получается, что все дети Генриха и Екатерины Французских незаконные… – Почесал себе затылок Малюта.

– Да, бастарды… – Подтвердил бывший француз, а ныне верноподданный русской короны.

– Если такое узнает французская знать, она подымит бунт против узурпаторов… – Вздохнул Иван сын Васильевича. – Да, парень! – Обратился он сочувственно к охраннику. – Скверно дело! За такие сведения они тебя и из под земли достанут… Ну, ничего мы берем тебя под свое великое покровительство! Россия Матушка велика! Москва не убережет, так Сибирь сокроет…

У стражника ком встал в горле – хрен редьки не слаще.

– Вот она вся правда о французском дворе и открылась… - Глаза царя заблестели озорным огоньком матерого политического интригана. - Правду говорят, сколько великих царств пали из-за какой-то одной дрянной бабенки…

– Помилуй и пощади, Великий государь! – Взмолился страж. – Не погуби!

– Ну, мы своих никому не выдаем! – Успокоил его царь. – Пока ты здесь, тебе ничего не угрожает… Это тебе не Париж, где за каждым углом тебя могут зарезать и в помойке утопить…

– Жаль, что мы с французами нынче не воюем! – Искренне посетовал Малюта. – А то можно было эту их скабрёзность использовать в качестве нашего секретного оружия…

– Н…да… ****ская история! – Взвесив все «за» и «против», признался государь.
– Так, у них там вся история одно сплошное ****ство! – Сухо заметил Малюта и презрительно сплюнул. – Что делать с этим-то будем?

– Ну, напишем мы во Францию письмо, в котором посетуем на то, что королева-мать не может рожать и пошлем ей в помощь какого-нибудь породистого кабеля… Пущай старушка со страху в свои панталоны наложит… – Засмеялся русский монарх, большой любитель подобных шуток.

Так, рождаются обиды, впоследствии приведшие к рождению куда более чудовищного монстра, имя которому - русофобия… Но откуда тогда было русскому царю знать, что за химера выйдет из всех этих его шуточек?

Поиздевавшись вдоволь над загибающейся под тяготами гражданской войны Францией, Иван сын Васильевич решил перейти к допросу своего второго узника.
* * *

Отпустив стражника, царь решил допросить второго смертника. Как мы уже знаем, иностранец нанял его для того, чтобы он убил его бывшего соотечественника.

– Пора нам теперь узнать всю правду и о тебе, мил человек… - Обратился ко второму арестанту царь, вдоволь насладившись историей королевского престола веселой и солнечной Франции. – Давай, начинай… Кто ты? Что собой представляешь? Как докатился до такой гнусной жизни?

– Да, пора и мне... – Тяжело вздохнул второй узник, поняв, что настала пора и ему за все отвечать. - Но, боюсь, что моя правда тебе, великий царь, не понравится…

– Позволь мне самому решать, что мне нравится, а что нет… Ты говори…

– Я скажу тебе кто я на самом деле, только ты мне ведь все равно не поверишь.

– Это почему?

– Моя правда слишком страшной будет для тебя… Правда глаза колет, а страшная правда – их выковыривает с корнями…

– Ты меня не пугай. Ты говори… Начинай меня удивлять… Как тебя, холоп, кличут?

– В народе у меня прозвище «Ванька Шлемоносец», а как на самом деле нарекли, давно уже позабыл, позапамятовал… Давно это было…

– Так чем же ты собрался меня удивлять? Но удивить меня должон, иначе не помилую…

– Ну, что ж, дивись, грозный государь… – Узник глубоко вздохнул, словно собираясь духом. - Для этого тебе нужно будет в меня внимательно всмотреться…

– И кого я должен в тебе увидеть? – Царя начала эта история уже забавлять своей, как ему тогда казалось, абсурдностью.

– Того, кого ты никогда в жизни не хотел бы видеть…

– Ты меня заинтриговал… – Царь прищурил свой глаз, которым он обычно сверил насквозь своих бояр и начал буровить им лицо оборванца. – Мы с тобой раньше где-то встречались? – Арестант отрицательно мотнул головой. – Ты у кого-то служил из моих близких? – Вновь последовал отрицательный знак головой. - Ты чей-то родственник? – Узник улыбнулся. – Но, чей? Кто твои родители?

– Кого я тебе напоминаю? – Смело спросил его тот, решив, что перед смертью ему теперь еже нечего не страшно. – Тех родителей и буду… Вспоминай…

Царь неуверенно взглянул еще раз ему в глаза и вдруг словно что-то его больно резануло по сердцу. Он разглядел в измученном пытками лице знакомые черты.

– Врешь… - Воскликнул, побледневший как полотно царь (в его лице не осталось ни кровинки). – Такого не может быть… Тебя никогда не существовало… - Отмахнулся он от своего собеседника, вдруг возымевшего над ним какую-то власть, словно от назойливой мухи. – Ты миф! Тебя никогда на свете не было…

– И все же я есмь! – Утвердительно отвечал ему на это арестант. – Правду желаешь знать? – Теперь уже он начал сверлить взором смутившееся лицо царя. – Раз признал, значит я действительно на него похож… «Я – миф!» Хе-хе-хе… – В голосе его появилось какое-то угрожающее ехидство. Кошка поменялась местами с мышкой.

– А где ты был все эти годы?

– Если бы ты меня давно нашел, то не стоять мне сейчас перед тобой и не вести эти беседы… - Последовал резонный ответ.

– Какие у тебя будут доказательства? – Еще сильнее бледнея на его глазах, пытался встать на собственную защиту венценосец.

– Никаких… Только одни мои детские воспоминания… – Продолжал наступать на его совесть узник. – Помню мать и стены женского Покровского монастыря в Суздале… А затем бега, бега, бега… Сплошные бега… Всю жизнь скрывался от тебя… А потом надоело.. И вот я здесь в этим стенах…

– Я посылал туда Малюту… – Вспомнил Иван о своем верном псе опричнике.

– И он там ничего не нашел?

– Ежели, скажешь мне, что он там нашел, то только тогда поверю тебе…

– Он нашел в склепе тряпичную куколку…

– Свят! Свят! Свят! – Закрестился теперь уже доведенный его словами до мелкой дрожи Малюта, поняв, о чем у них идет речь. – Откуда, пес шелудивый, ты про это знаешь? Кто тебе сказал?

– Сам ее туда ложил… Это была моя игрушка, которую мне матушка сама смастерила…

– Не верь ему, государь! – Упал на колени перед царем Малюта. – Не верь, брешет он все! Бес он! Демон!

- Ты, Малюта, посмотри на царя! – Отвечал вместо того арестант. – Видишь его испуг! А все почему? А все потому, что это он, а не я вне закона… Страшно быть никем? Страшно… Ой, как страшно! Сам по себе знаю. Так, что по всем статьям выходит, что я законный сын своего отца, а ты нет. Я - истинный государь, а ты ублюдок литовской шлюхи…

– Кто-нибудь мне объяснит, о чем Вы тут все толкуете? – Попробовал встрять в их разговор, помилованный царем иноземец. – Я ничего не понимаю…

– Кудияр… – Ели слышно вымолвил, наконец, Иван сын Васильевич. – Я всю жизнь думал, что это бабкины сказки… А ты вон оно что… Жив…

– Прикажи мне его казнить! – Выступил со своей инициативой Малюта.

– Казнить? – Удивился царь. – Так нельзя его казнить. Человек правду говорит… В нем царская кровь течет… Его тело – храм царской крови! Брат он мне все-таки по отцу…

– А ежели он все-таки искушает тебя своей ложью… – Продолжал настаивать на своих сомнениях бывший опричник.

– Нет… Не брешет… – Несколько успокаиваясь, отвечал царь. – Да, ты, Малюта, взгляни на его лицо… Вылитый, что на том портрете, царь Василий Иванович… Я с детства разглядывал портрет отца. Все пытался представить его, каким он был… А этот старшой на него как две капли воды похож… Облачи его в царские одежды от батюшки покойного не отличить…

– Неужто поверил? – Усмехнулся ему в ответ узник, в одночасье превратившийся в его старшего брата.

– Как не поверить… Правду ведь говоришь… Только вот, что нам с этой правдой теперь делать?

– Задал я тебе забот, Великий Государь! – Искренне пожалел его Кудияр. – Не было печали, так вот на, пожалуйста, получай…

– Если ты прав, а мы договорились с тобой говорить одну только правду, то тебе никак нельзя выходить из стен этого подвала… Жизнь сохраню, но дальше этих стен не пущу… Будете жить отныне здесь вдвоем, – он кивнул в сторону француза, – а тот третий, что стоит за дверьми, Вас будет охранять…

– В нашей с тобой истории, - обратился к царю его старший братишка, – есть еще одна страница, которую ты должен знать…

– Что еще не все? – Опять напрягся царь. – Говори. Сегодня ночь откровений…

– Боюсь, и она тебе будет тоже не по вкусу…

– После тебя мне теперь уже ничего не страшно.

– Ты говорил, что отца нашего совсем не помнишь, что только по портрету его знаешь… А ведомо тебе когда и от чего он умер? Ведомо ли тебе, что бояре с ним сотворили?

Царь еще сильнее напрягся, и его пальцы впились в подлокотники кресла.
* * *

В подклети воцарилось гробовое молчание. Было только слышно, как потрескивает пламя факелов, да колеблемая на сквозняке подземелья лампада.

– То, что я собрался тебе, Великий Государь, поведать, я узнал от боярина Добрынского – Ивана Юрьевича Шигона-Поджогина, Тверского дворецкого и ближайшего боярина нашего батюшки… – Начал свой новый рассказ-исповедь узник совести. – С пятнадцати лет стал я промышлять разбоем на больших дорогах и надо сказать промышлял удачно. Ватага подобралась таких же отчаянных сорви-голов! На пятый год улыбнулась мне удача – попался мне в руки боярин Поджогин. Ох, и пытал я его тогда! Все ему припомнил! И как над матушкой моей в Суздале издевался и насильно постригал ее в монахини, и как затем над больным отцом куражился… Обо всем он мне тогда поведал… Точно также на духу был, как я теперь перед тобой стою…

– И что ты с ним потом сделал?

– Отпустил в монастырь грехи замаливать…

– Так, что он тебе рассказал об отце? Я понял так, что речь теперь пойдет о нем?

– Но прежде, Государь, хочу спросить тебя, знал ли ты юродивого Василия, прозванного народом «Блаженным»?

– Как не знать?! Конечно, знал! Помню я Василия Юродивого. Каждый год пока была жива жена царица Анастасия второго августа на могилку к нему с помином приходили… Провидец сердца и мыслей человеческих он был. Через него я с совестью своею познакомился.

– А откуда он взялся, тебе ведомо?

– Пришел откуда-то…

– Ну, тогда слушай мой рассказ о нем и о нашем отце… – Рассказчик на некоторое время замолчал, собираясь мыслями и духом. По всему было видно, то, что он намеревался поведать царю, было во стократ важнее и страшнее чем история о нем самом. – Знай, Государь, что в последний год своего царствования царь и государь Василий Иванович в конце сентября поехал в Троицу к преподобному Сергию. В числе ближайших его бояр был и тот самый боярин Поджогин, его дворецкий и ближайший друг. После Троицкого монастыря они отправились в Волоколамск, где в угодьях Шигоны охотился и пировал. Уже на второй день великий князь на охоте почувствовал себя плохо – на ноге открылся какой-то нарыв. С каждым днем здоровье ухудшалось. И вскоре стало уже настолько плохо, что великий князь московский потребовал составления завещания. Трем своим ближайшим боярам Захарьину-Юрьеву, Глинскому и Поджогину он поручил заботу о наследнике сыне Иване и назначил их регентами. Дело происходило в подмосковном селе Воробьево. Тебе тогда было три года, отцу шел пятьдесят четвертый год…

– Все верно, все верно… Я эту историю слышал по рассказам своей бабки Анны Глинской, сербки по происхождению. – Глубоко задумавшись, почесал себе бороду царь. – Её еще потом в колдовстве обвинят, за то, что она в год моего венчания на престол якобы колдовскими чарами Белокаменную дотла сожгла …

– Когда великому князю Василию совсем худо стало, он решил собороваться и принять постриг… - Продолжил свой рассказ бывший лихой разбойник. – Его брат Андрей Старицкий и боярин Шигона-Поджогин были против этого, но Василий настоял на своем… В начале декабря великий князь находился между жизнью и смертью. И тут Поджогин совершил роковую ошибку… Когда наступил кризис и больной уже перестал дышать, он решил, что великий князь умер и первым воскликнул: «Государь скончался…» Тогда по всему царству объявили эту весть. Но через несколько часов постриженный в монахи государь очнулся и пошел на поправку… Царем тем временем был провозглашен его малолетний сын и наследник царевич Иван…

Царь слушал и не мог сказать ни слова. А рассказчик тем временем продолжал свой горестный рассказ.

– Вдовствующая царица решила сама управлять государством, и отстранила назначенных великим князем опекунов. Когда великий князь пошел на поправку и попытался заявить свои права на власть, царица Елена велела заточить несчастного на житие в Чудов монастырь… Великий князь не смог пережить такого потрясения и тронулся умом. В редкие минуты просветления разума, он приходил к царице, но та со своим любовником князем Оболенским его даже и на порог не пускала…

На глазах царя навернулись крупные слезы и он в своем немом бессилии до боли сжал кулаки. По всему было видно, что этот горестный рассказ его потряс до глубины души. Открывшаяся ему правда до крови расцарапала его закаленную в политических баталиях его нелегкого правления душу.
Заметив эту перемену, преданный ему как пес Малюта нахмурил лоб. Он вспомнил, как еще совсем молодым был свидетелем похорон этого самого Василия Блаженного. Вспомнил, как сам царь нес его гроб на кладбище Троицкой церкви во Рву, на месте которой затем велел воздвигать каменный Покровский собой, якобы по случаю успешного взятия Казани и Астрахани.

– Вон оно как всё оборачивается… – Качал он своей буйной опричной головой. – Такие истории любое царствие могут опрокинуть… И у нашего царя тоже не все слава Богу…

– Далее события развивались как снежный ком… Вскоре великую княгиню Елену отравили бояре, ее любовника Ивана Оболенского уморили голодом в тюрьме. Оставался один только боярин Шигона, который знал правду, но который боялся о ней кому-либо говорить, поскольку опасался, что ему никто не поверит. Да и за такую правду можно было легко лишиться головы! Вот он и молчал… Так и бродил с той поры по Москве юродивым бывший великий князь московский и царь Всея Руси, потомок Рюрика и царей византийских… Бродил юродивым ради Христа и стыдил всех за их скотскую жизнь…

– Не может быть… - Ели слышно прошептал царь, хватаясь за голову.

Малюта сурово нахмурил брови:

– Кончай пургу нести! – Сердито цыкнул он на рассказчика, но сделать что-то большего уже побоялся. – Государь, молю тя, прикажи башку этому словоблуду снести!

Но царь его не услышал. Царь вместо этого погрузился в свои собственные воспоминания.

– Твоя бабка Анна Глинская, видать о чем-то таком догадывалась и начала следить за бывшим своим зятем… Тот однажды заметив это, в шутку сказал, что она как ведьма на помеле повсюду за ним летает… Так в народе и пошла дурная молва о Глинской, будто бы она действительно ведьма и по ночам вылетает из печных труб царского двора на помеле, чтобы своей гнилой моровой кровью окроплять спящую Москву…

– Да как же ты со всем этим жил? Столько знать и столько молчать? – Посетовал царь.

- А кому моя правда нужна была? Жизнь моя была солена, что вода в солеварне. – Признался ему в ответ узник. – Всю жизнь я водоносом на этой солеварне проработал. Столько лет я по Руси Матушке мыкаюсь, из года в год, из города в город…

– Хочешь сказать, что и не такое видал в моем царстве-государстве…

– Умная ты голова, царь. – Рассматривая вблизи с интересом брата, отвечал бывший разбойник. – А умная голова должна разбирать большие дела. Даже те, что до Бога доходят… Мне сие не понять и не разобрать… Поэтому вся надежа на тебя, Государь-батюшка…

Открывшаяся царю правда кованными гвоздями приковала его к креслу, с которого он не мог ни подняться, ни даже пошевелиться. Странное оцепенение охватила Ивана. Все в нем застыло, замороженное чувством какого-то животного пещерного ужаса.

– Не казни, Великий Государь! Вели слово молвить… – Вновь обратился к монаху помилованный.

– Что еще?! - Испуганно отшатнулся от брата царь Иван.

– Хочу еще в одной вине тебе покаяться… Ведь я согласился пойти на убийство не ради этого залетного французишка, а чтобы до тебя добраться и с тобой за все расквитаться… Да видимо силы уже не те, что раньше были… Прости, христолюбивый Государь! Прости, ежели сможешь…

– Бог простит… – Сухо отвечал царь и, пошатываясь, вышел на ватных ногах вон.
* * *

Царь поспешно вышел с Малютой на свежий воздух. Привычные ему подвалы и подземные переходы теперь были душны и тесны. Душа рвалась наружу. Легкие требовали свежего морозного воздуха, иначе чахоточный ком уже давил ему его луженное горло.

– Воистину святое место! – Перекрестился царь, глядя на витиеватые купола собора Василия Блаженного. – Столько правды в нем открылось мне этой ночью… Молись, Григорий Лукьянович, молись! Много тяжких грехов наших накопилось на Земле! Вовек их нам не вымолить у Бога! Это хорошо, что у нас в Москве такой храм стоит! Без него совесть наша давно бы уже по миру с нищенской сумой пошла… Королеву Франции можно пожалеть! По сути – несчастная она баба! Да вот только, кто нас самих пожалеет? Нас – сирых и убогих!

– Сильный жалости не приемлет… – Поддержал царя в трудную минуту Малюта. – Жалость силу умаляет…

– Вот потому мы кровью и харкаем всякий раз, потому что никто, кроме нас, нашей работы за нас не сделает… Все всегда приходится делать самим…

– Истину говоришь, царь-батюшка, истину! Никто, кроме нас…

– Что мне делать теперь с этой открывшейся правдой?

– Предлагаю завязать на эту правду глаза…

– Как государь, я этого сделать не могу, но как брат – именно так и поступлю… – Доверительно обратился царь к своему другу. – Он будет жить, если будет молчать… Как только он где-нибудь об этом заикнется – тут же… - Правитель не стал договаривать как именно, поскольку и с полуслова было ясно, как с подобными болтунами в подобных случаях поступают. – Пойдем, Малюта, пойдем… – Царь шагнул с крыльца собора в глубокие снега занесенной вьюгой Красной площади. – Нам еще столько дел предстоит сделать… Еще такие заносы разгрести предстоит…
* * *

P.S. Дальнейшая судьба наших узников неизвестна. Да и был ли на самом деле этот старший брат царя Ивана, нам так до сих пор доподлинно не известно. Только через некоторое время на Москве появился новый юродивый, которого грозный царь боялся пуще всего на свете. Говорят, он был совестью царя! В народе поговаривали, что в молодости этот нищий трудился водоносом на солеварне, а позже ушел в разбойники… Особо смелые шептали, что звали его на самом деле Кудеяром, и что приходился он братом самому царю Ивану сына Васильева. Но, кто в этих слухах что поймет?! Известно одно – когда этот юродивый преставился, то следующий царь Федор Иоаннович велел похоронить его около собора Покрова Пресвятой Богородицы на Рву (храм Василия Блаженного), где он до сих пор и находится...

Мир их праху во веки веков… Аминь…
02-20.02.2020 г.