Бестиарий

Пациент

Лысина у врача розовая, как попка младенца, и демон был такой – розовый… Не думать, не думать о демонах – слушать, что говорят! «Терапия не дала результатов… искренне жаль… сделали все возможное…» Пытаюсь вспомнить имярек доктора, пытаюсь, пытаюсь, но нет – пустота. Хорошо, зайдем с другого фланга: как зовут меня самого? Вопрос пульсирует в голове объемной бомбой, дыхание сбивается, пальцы мелко дрожат. Сначала из объемной бомбы выходит газ, потом взрываются и люди, и нелюди. Изнутри. Так-так, что-то есть… Сержант? Или сержант – звание?..
– Вам нехорошо? – спохватывается врач, и в глазах-гильзах то ли беспокойство, то ли недовольство.
– Как меня зовут? – выползает изо рта колючая проволока вопроса.

Доктор трет переносицу, бросает взгляд на планшет.
– Сергей Казаков, сорок пять лет, к нам поступили месяц назад.

Слова прошивают блокпост пустоты косой очередью, из дыр хлещет память. Сержант – прозвище, майор – звание, род войск – космический десант России, или «Волкодавы». Кровавую кашу, заварившуюся на Марсе, расхлебывали вместе с американцами, из одного бачка, а там и «Лисы», и «Сурки», и даже «Пингвины» – короче говоря, зверинец! Хотя, не только там…
– Есть, хм, и хорошая новость, – говорит врач, – вами заинтересовались в одном квалифицированном месте. Планируем перевести уже сегодня…

Я не слушаю, я вспоминаю. С Марса оно и началось – сунули нос туда, куда бы ни следовало. Ад шел от комплекса к комплексу, заглядывал в глаза, обдавал горячим дыханием, и люди переставали быть людьми. Ад запускал руку в душу, запускал по самое плечо, и выскребал до дна. Он лепил из плоти, как гончар лепит из глины, заполняя сосуды жаждой крови, неуемным желанием убивать. Сражаться приходилось против тех, кто еще день назад был товарищем, был человеком. Для меня все закончилось встречей с розовым демоном, и, как понимаю теперь, не так уж плачевно. Что не говори, потерять ноги и потерять душу – две большие разницы.

Казалось бы, залить клоаку плазмой, и вся недолга, но марсианскому руководству удалось замять бучу, и замяли сенсацией. Открыта, мол, новая форма материи, протоплоть. Умники-заумники слетелись, как мухи на кусок большого меда, и понеслась. Протоплоть можно контролировать,  восхищались они, протоплоть можно программировать, восторгались они, и, после недолгих, но невероятно успешных испытаний,  притащили дерьмо на Землю. В считанные годы зараза опутала планету: сначала потеснила медицину, через нее расползлась по всем сферам жизни. Мне вылепили из протоплоти ноги, и я был рад, очень рад, пока не начались кошмары. Дальше смутно: череда диспансеров, изоляторов, лечебниц со всей их психохимией. Тупица, я полагал, что убежал от Ада, но он прошел на Землю по гибкому мосту из гуттаперчи, воссел на троне.
– Вы меня слышите? – пробивается сквозь розовый туман голос, и тут же переходит в крик, – санитары!

Рву смирительную рубашку, брызжу слюной в попытке дотянуться до чьего-нибудь горла, но сбивают с ног, прижимают мордой к холодному полу.
– Транквилизатор, – голос врача лязгает металлом, – два кубика, как обычно.

Розовое сменяется черным, приходит покой, зашивает в брезентовый мешок. Изредка сквозь сон прорывается явь: вот меня тащат, привязанного к носилкам, вот закидывают в транспорт. Это Марс, или не Марс? Пытаюсь приподнять голову, но тяжелая ладонь возвращает обратно.
– Ноги! – голос вырывается раскаленным свинцом, – эта мразь оторвала мне ноги!..
– Ничего, – говорит кто-то, кажется, Флай из роты «Лисиц», – еще повоюешь, и о души…

Эскапист

Ты ненавидишь город за холод, ненавидишь за фальшь. В лицах андроидов больше жизни, чем в лицах людей, чувств не осталось – одна синтетика. Текущая по улицам биомасса не различает, какую жрет хавку, какую жрет инфу – просто жрет. Можешь вспомнить мамочку с папочкой? Нет? Как же так? А все просто: тебя родила улица, вылепив из грязи, швырнув на конвейер безопасного секса, расхохотавшись в лицо: выживай! И ты барахтался, ты трепыхался, приняв условия беспощадной игры. Помнишь бараки-крысятники, помнишь, как дрался за протеиновый мякиш? Тебе не сказали, не научили, чем человек отличается от зверя, и ты искренне полагал – одно и то же. Ты хотел убежать, хотел выбраться, и старшие ребята, варившие в ближайшем подвале морилку, помогли. Ты стал бабочкой с тонкими усиками и яркими крыльями, ты летал, щекотал само небо, но пыльца осыпалась, облетела, обнажая прозрачные перепонки, и ты рухнул обратно. С тех пор ты разделился, разорванный ломками надвое: один прозябал в трущобах, другой купался в лазури небес. Один – вор, убийца, сущий демон, другой – ангел с крыльями бабочки. Лишь пришедшая в мир протоплоть, щедро одарившая полиморфиками, смогла примирить вас, скрепила разрозненные половинки скобами живых снов.
– Братиш, выручи, а? Подкинь монет на концентраты…

Ты оборачиваешься, но видишь не человека, а кучу мусора. Да, мусор может быть и таким, самая неприятная особенность – он разговаривает. Наверное, ты похож на такую же кучу: замызганное камуфло, растоптанные в кашу берцы, нечесаные патлы, грязная рожа, но тебе давно уже срать. Тебя здесь нет, ты – взмах крыла бабочки, проходишь мимо, проходишь сквозь.
– Защищал таких сосунков, как ты! – несется вслед, – а награда одна – марсианский синдром…

Ты содрогаешься при упоминании Марса, затравленно озираешься. По мосту над головой проносится с визгом состав, уличный свет становится жиже. Ты забиваешься в темный проулок, переводишь дыхание. У мусорных баков копошатся крысы, визжат, делят добычу. Какой-то проповедник говорил, что человек произошел от обезьяны, но ты не поверил ни на грош. Нет-нет, человек родился из крысы! Помнишь, как они грызли друг дружку в бочке, помнишь, как верещали? И всегда остается один – самый матерый, самый свирепый, готовый жрать ближнего своего за лишний час жизни – истинный сапиенс сапиенс. Крысоед.

Сползаешь по эскалатору, пробираешься по вечно темной подземке, а Марс все не идет из головы. Ты был там, разрывал добычу на части, лакал горячую кровь, или же только приснилось? Родригез, ушлый барыга, предупреждал вас с тем парнем (кажется, его звали Тимон, или Тимур, а может, Тимофей…), что смесь сырая, хреновая, реально забродить, но вы особо не вслушивались – взяли, как есть. А оно возьми, да и заброди, заколбась колотушками, не успели вы как следует бахнуться. Кем ты стал, что вылепил из тебя раствор полиморфика? Страшно ковырять это, настоящая стремофобия, и ты не ковыряешь, хоть и очухался на хате Родригеза, с руками по локоть в крови. Ты слинял оттуда как можно быстрее, залег на самое дно, но от того, другого себя, не спрятаться, не убежать. У него острые когти, и множество глаз. Ты знаешь, он идет за тобой, идет тем самым крысоедом, чтобы сожрать с потрохами.

Надо всего лишь подняться, пересечь улицу, и дома-капсулы, где устроил берлогу, примут, укроют, но что-то подсказывает – там ждет засада. Пусть черепок не шибко варит, чувствуешь задом. Вариантов, собственно, два: либо шестерки Родригеза, либо менты, и сложно сказать, какое зло – меньшее. Зато точно знаешь зло большее – оно там, за спиной, скребет по бетону когтями, и ни в коем случае нельзя останавливаться.

Взбежав по эскалатору, попадаешь в объятья квадратных ребят, набитых экзомускулатурой по самую маковку. Чуйка не обманула, немножечко радует. Парни серьезные, с шокерами и парализаторами, разговаривать не обучены. Встречал ли их раньше? Если и видел, не в этой жизни… Чувствуешь, они боятся тебя, боятся до колик, как дикого зверя, а ты и есть зверь. Загнанный. Парализаторы стягивают невидимой паутиной, скручивают; шокеры бьют короткими импульсами, сознание гаснет. Последняя мысль перед отключкой: «На кой хрен им сдался такой отброс, как я?..»

Марионетка

Еще одно утро, еще одна жизнь, протяженностью в роль. Мария? Марфа? Магда? Она так много раз перетекала из одного образа в другой, растворяясь в них без остатка, что не в состоянии уже вспомнить ни настоящего своего тела, ни лица. Мальвина? Маргарита? Мельпомена? Нет, сегодня она Моника, ибо полиморф-театр «MDMA» ставит спектакль «Моника и президент». Осталась ли в протоактрисе хоть частица той жизнерадостной девушки Маши, сошедшей с большими надеждами и большими глазами на перрон мегаполиса, угодившей в его паутину? Она не знала, она сомневалась. Мелисса, подруга и любовница, будучи не в настроении, сравнивала труппу с набором кукол из протоплоти. «Вот увидишь, – говорила она, глотая стимы и антидепрессанты горстями, – скоро всех нас спишут в расход, как отправляют в утиль устаревшие модели андроидов…» За подругу Маша переживала – та ходила по тонкому льду безумия, и все чаще затрагивала тему самоубийства.
– Не может все упираться в плоть, – пыталась она вразумить Мелиссу, – слишком просто. В каждом из нас, где-то в самой-самой глубине, заключен огонек, теплится искорка. Я не знаю, как об этом сказать, но я знаю, что оно есть.
– Хе-хе, ответ на загадку прост: молодость, – говорила подруга с горечью в голосе. – И, вот незадача, мой огонек притух лет так двадцать назад.
– Неправда, – пылко возражала Маша, – внутренний огонь и есть то, что отличает нас от кукол, от роботов!
– Сдаюсь, – хрипло смеялась Мелисса, будто лаяла, – уела.

От разговоров с умудренной жизнью женщиной огонек Маши трепетал, дрожал под ветром сомнений, и все же не могла отказать себе в удовольствии. Потом они занимались любовью, переключая формирователи с мужчины на женщину, с женщины на мужчину, и удовольствие продолжалось.
– С добрым утром, хозяйка, – на кровать влез интерактивный игрушечный медведь-коала, тронул за плечо осторожно.
– С добрым, Мишутка, – она подхватила его на руки, щелкнула по носу.
– Для тебя сообщение, – сказал Мишутка, смешно поморщившись, – от шефа.

В детстве у нее была очень похожая игрушка, и, получив первый свой гонорар, не выдержала, заказала по каталогу. Маша и медведь, двадцать лет спустя. Однако, осколок детства оказался острым, резал грустью, пришлось мишке отправиться в спячку. Теперь он пробуждался исключительно по делу (те же сообщения), и непременно выражал недовольство невниманием со стороны хозяйки. Что, если и в его груди, под кожей плюша, не модуль с программой самообучения, а любящее сердце, разрываемое на части одиночеством?
– Читай, – она вздохнула, усаживая страдальца на подушку.
– Зайди ко мне. – Прорычал Мишутка голосом Валентина Валентиновича Тараканова, прозываемого труппой не иначе как Тарантулом, пусть и за глаза. – Срочно.
– Передай, – сказала Маша, сладко потягиваясь, – буду через пять минут.
– Готово.
– Тогда отбой, – она потрепала медведя за ухо, – приятных снов.

Косясь исподлобья, Мишутка отправился в угол-берлогу, протоактриса, накинув легкий халатик, прошлась по захламленной своей комнатушке. Ковер с густым ворсом щекотал пятки, разбросанные тут и там подушки соседствовали с гибкими листами планшетов, клубком присосок для вирта. Туалетный столик сплошь был заставлен косметикой, на большом, овальной формы, зеркале виднелись следы помады – кто-то целовал сам себя. Она взяла продолговатую коробочку, стала перебирать длинным пальцем пластинки чипов. «пышка», «простушка», «травести», а может, начать день с «би»? Остановилась все же на «простушке», ибо для визита к шефу лучшей схемы еще не придумано.

Скинув халат, шмыгнула в душ, закрепила тело в фиксаторах, установила в нейропорт квадратик формирователя. За дело взялись программы-интерпретаторы, репликаторы, и прочая подобная заумь, до которой протоактрисе совершенно не было дело. Сознание Маши отключилось щелчком реле, выдернутым из розетки шнуром, еще одним щелчком включилось снова. Она приподнялась на локтях, по новому телу прокатывались волны боли, однако, стоит чуть-чуть подождать, и они растают, отступят перед натиском формирователя. Доза протоплоти в Маше стандартная – девять грамм, но именно они изменяют ее – вытаскивают из одного тела, облекают в другое.

Высвободившись из захватов, девушка приняла душ, искорки ионизатора с легким треском скакали по коже. Какую одежду предпочтет простушка – латекс, псевдодерму, волокно? Маша покрутилась у зеркала так и эдак, довольная ядреным телом, потянула с вешалки сарафан. Босоножки, пояс, заколка, щепотка специй косметики, и блюдо можно подавать к столу. Вот только с сексом у шефа совсем беда: вкусному интиму предпочитает вкусные обеды (доказано женским составом труппы, подписано, утверждено).

Театр бурлил, театр кипел: по лекалам проекторов из протоплоти вырастали декорации Белого дома, актеры, вдохновляясь амфетаминами и психоделической музыкой, входили в образ, лазер-жокеи настраивали освещение. Мило пощебетав с труппой, приняв от Мелиссы пару капсул с заключенным внутри вдохновением, с малюсеньким таким камертончиком, Маша перепорхнула к кабинету шефа, постучала, вошла. Тарантул завтракал: шумно сопя, высасывал из пластикового судка что-то, похожее на морепродукты, с чем-то, похожим на тонкие жгутики макарон. Цветастая гавайская рубаха распахнута, волосатое пузо выпирает пупком, брыластые щеки похожи на жвала, глазки холодные и колючие.
– Доброе утречко, Маша, – промямлил он, размахивая пластиковым прибором, орошая столешницу каплями соуса, – доброе утречко!

«Ты то, что ты ешь, – подумалось невпопад, – а пауки едят мушек, пойманных в липкие сети…»
– Насчет тебя, Машенька, поступило интересное предложение, – Валентин Валентинович обтер губы и пальцы салфеткой, громко рыгнул, – специальный заказ.

Знала Маша эти особенные задания: закрытые вечеринки, фуршеты, вип-развлечения для вип-ложи. Первый раз было противно, было грязно, и она хотела уйти, разорвать паутину, но Тарантул напомнил, сколько должна за полиморф-имплантацию, и Маша перестала брыкаться, позволила стянуть волю коконом. На спецзаказах она представляла себя кем-то другим – ведь тело другое, а значит, не ее разделывают ножом похоти, ковыряют вилкой разврата, подоткнув салфетку безнаказанности под воротник.
– А как же спектакль? – улыбка протоактрисы стремительно таяла, стекая по пухлым губам.
– Мелисса подменит, – отмахнулся Тарантул. – Отработаешь как положено, без назиданий – получи-распишись премиальные. Ты же знаешь, на одни постановки театру не прожить…

Ей показалось, или голос Тараканова дрогнул, а сквозь иней в глазах проступило смущение? Шефу совестно, стыдно, он не на своем месте? Маше стало не по себе, холодок скользнул по спине змейкой, свернулся клубком внизу живота. Мгновение висела пауза – тяжелая, гулкая, а потом дверь распахнулась, и вошел человек, состоявший, казалось, из одних мышц. Тарантулу он только кивнул, взял Машу за руку, и увел в ад.

1.

Огромный аквариум из стекла и бетона разделен на сотни маленьких, в каждом плещется свой планктон. День близится к вечеру, песок рабочего времени пересыпается в песок золотой, в цифры на счете. Вожу пальцами по возникающим перед глазами интерфейсам, нейропорт рождает новые, сворачивает, разворачивает.

«Запрос на соединение», – сообщает информационный модуль усталым голосом.

В нижнем углу поля зрения вспыхивает иконка – вызов от Германа, коллеги и друга. Он за соседней перегородкой, и крикнуть, наверное, было бы проще, но звукоизоляция – великая вещь. Легкое прикосновение к значку, и появляется крошечная голограмма, кружится эльфом. Герман высок, светловолос, голубоглаз – ни дать, ни взять, чистая арийская кровь. Мы с ним похожи, если не брать в расчет, что я – русский, и черты лица крупнее. Самое главное, в наших телах ни грана протоплоти, мы – чистогены. Подобных нам недолюбливают (а кто и побаивается), однако, не наша вина, что использовать полиморф-вещества теперь дешевле, чем отказаться.
– Руслан, ты не забыл? – глаза Германа лучатся двумя бисеринками, – сегодня стрельба по тарелочкам!
– Как же, такое забудешь, – ирония в голосе, – только, чур, до места добираемся на твоем флаере – мой барахлит.
– Отлично, жду на площадке, – крошечная фигурка вспыхивает алмазными брызгами, исчезает.

Снова берусь за работу – пропускаю конвейерную ленту данных через молот и наковальню отчета. И почему Герман, пусть на минуту-другую, но всегда заканчивает день раньше? Что немцу хорошо, русскому – смерть? Офисная работа в плотном графике превращает планктон в уху, а потому и русскому, и немцу – погибель. Факт, который упрямая вещь. К счастью, мы с Германом давно нашли выход, имя ему – сафари-клуб «Бестиарий».

2.

По периметру плоской крыши огни, звезд на сером выцветшем небе не видно. Ветер треплет мятый костюм, норовит сбить с ног, сбросить с площадки. Вот и мыльный пузырь знакомого флаера, вот и Герман. Он откидывает лепесток-крышку кабины, сажусь в пассажирское кресло, пристегиваюсь, и машина взлетает с резвостью стрекозы.
– Две новости, хорошая и плохая, – лопочет немец, – с какой начать?

Обычно замкнутый, несловоохотливый, Герман меняется, когда речь заходит о сафари. Румянцем по щекам разливается возбуждение, глаза горят, голос звенит. На меня «Бестиарий» действует с точностью до наоборот: успокаивает и расслабляет. В общем, что русскому вдоль, немцу – поперек…
– Пожалуй, с плохой, – отвечаю, – будем заедать горькое сладким.
– О'кей, – Герман подпрыгивает в кресле, – партия маленькая, только три зверя.
– Негусто, – вздыхаю, – а в чем шоколад?
– Теперь нам доступны дисконтные скидки, – немец радуется, как ребенок, – вместе с чистоген-бонусом все десять процентов!
– Ух ты, – восторг приходится имитировать, – круто!

Флаер скользит меж антенн со свисающей с лопастей информацией, ярких вспышек рекламы, кружащейся роем управляемых наночастиц. Герман все говорит, все выплескивает, и я переполнен, я утомлен. Хочется найти в теле немца регулятор громкости, повернуть до упора в сторону тишины. Нежданно-негаданно на помощь приходит фрау Клара, вызывает огонь на себя пробившим купол флаера звонком по голосвязи.
– Да, дорогая, – отвечает Герман, поспешно пряча раздражение за спинку кресла, – что случилось?
– Будешь к ужину? – спрашивает фрау Клара. Жены – они везде одинаковые.

Герман просит его извинить, ставит управление на автопилот, отгораживается ширмой приват-режима. Я не против, я только за. Город переливается всеми цветами радуги: он и внизу, и над нами, и по сторонам. Вдоль воздушной трассы скользят такие же флаеры, их много – пузырьки газа в шипучке мегаполиса. «Не слишком ли далеко это зашло? – размышляю, – не пора ли остановиться?» Охота не просто нужна, приходится признать скрепя сердце, жизненно необходима. Иначе как с тем допотопным паровым котлом, который забили плотной крышкой: немногим раньше, немногим позже, но разрыв неизбежен. Главная проблема в том, что простых монстров нам уже недостаточно – требуется начинка из человека…
– Вот же глупая, – Герман закончил с женой, снова принимается за меня, – будто не знает, что вечер пятницы занят, и занят всегда!

Я молчу, но отвечает автопилот – не механический, человеческий. Он внимательно слушает, поддерживает разговор, а я продолжаю молчать, наслаждаясь полетом. Минут через десять флаер зависает над круглой площадкой, красные огоньки сменяются зелеными, и мы садимся. Охранники с квадратными плечами, квадратными головами, в которых, несомненно, квадратные же мозги, проверяют пропуска, обыскивают. По умолчанию «Бестиарий» легален, однако, когда речь заходит о специальных заказах, появляется приставка «полу-», вместе с ней повышаются и требования к безопасности. Мы калачи тертые, с нашими чипами все в порядке – спускаемся на квадратном, опять же, лифте в комплекс.

3.

Дотошному немцу волокита, кажется, доставляет истинное удовольствие, меня – вымораживает. Тело девушки, принимающей наш заказ, покрыто морозными узорами дресс-кода, глаза – две ледышки, изо рта вырывается вьюга. Пробую представить в постели, и понимаю – с протокуклой было бы интереснее.
– Предпочтете одну арену, или несколько? – спрашивает она.
– Как предпочтем? – товарищ оборачивается, выгибает взгляд вопросительным знаком.
– Несколько, – отвечаю, – растянем удовольствие.
– Это будет стоить дороже, – сообщает девушка, подрывается на «растяжке» тирады о дисконтной программе.

С Германом они обсуждают еще тысячу мелочей, и, спустя целую вечность, нас допускают в святая святых – полиморф-лабораторию. Протохирург маленький, будто гном, с розовой лысиной, с полным отсутствием растительности на лице.
– Макс Натанович, – представляется он, напряженно смотря снизу вверх, – ваш лепила.
– Обычно работаем с доктором Маддоксом, – немца жаргонизм смущает, выбивает из колеи, – с ним что-то случилось?
– Я не справочное бюро, – скрипит протохирург, – не будем терять времени.

Он занимает место за контрольной панелью – засучив, подобно пианисту,  рукава, приняв важный вид, и только стул насмехается выдвинутым до упора поршнем.
– Извольте, – три экрана открывают глаза, бурлящая в них протоплоть норовит выплеснуться. – Материал хороший, податливый, пригодный для полной метаморфозы. Знали бы вы, как сложно достать…
– Знаем, – фыркает Герман, – и платим за это!

Тела, зажатые в тисках фиксаторов, вздрагивают, будто желе, человеческое плавится, растворяется, стекает по желобкам в утилизатор, вдоль катетеров бежит полиморф, выворачивает наизнанку, лепит по эфемерным лекалам кошмара.
– Два варианта стандартны: имп и пинк, – продолжает Макс Натанович, пропустив слова немца мимо ушей, – а вот с третьей особью вам повезло. Во-первых, женщина, а они гораздо живучее, во-вторых, протоактриса, и возможности к метаморфозе весьма велики. Думаю, удастся вылепить вагари, но времени процедура займет предостаточно.
– Нас устраивает, – отвечаю за двоих, – можно переходить к арсеналу.

Доктор спрыгивает с импровизированного трона, семенит к облитой пластиком стальной двери, открывает магнитным ключом.
– Прошу сюда. Вас проводят.

4.

Со снаряжением помогают разобраться все те же квадратные ребята. Бронекостюм напоминает панцирь, и в то же время легкий, ибо титанокерамика. Электронная начинка, ясное дело, прилагается: по гибкому экрану на предплечье уже катятся колеса диаграмм, раскрученные программой самодиагностики, нейропорты шлема присасываются к вискам.
– Форма к лицу, когда тело в форме! – Герман прыгает с ноги на ногу, вертит руками, «притираясь» к броне.

Я тем временем убираю лишние интерфейсы, идущие через шлем на сетчатку, как то: вид с нашлемной камеры боевого товарища, расчет диспозиции и зон поражения. На аренах предпочитаю обходиться переговорником (в исключительных случаях – датчиками движения), иное лишь отвлекает.

Нам долго и нудно разжевывают правила безопасности, неоднократно разжеванные, вручают по цилиндрику полиморф-деструктора, как крайнее средство. Подтверждение инструктажа отпечатком пальца, палец унизан обручальным кольцом конфиденциальности.
– С какого полигона начнем? – спрашивает один из громил, заняв место у пульта.
– «Лабиринт», – предлагаю я Герману.
– О'кей, – соглашается немец, – против розового.
– Оружие? – голос здоровяка скользит меж зубов магнитной лентой, глазки тлеют светодиодами.
– Перфораторы, – говорю я.
– Клеевые гранаты, – добавляет Герман, и шоу начинается.

5.

Холодный, умирающий свет стекает по зеркальным стенам, двойники крадутся вместе со мной. Отряд отражений Германа, возглавляемый им же, пока молчит. В «Лабиринте» предпочитаем действовать порознь, ибо коридоры узки, а вероятность расстрелять друг друга – высока. Заходим с разных сторон, двигаемся от периферии к центру, удача берет зверя за сплетенный из случайностей ошейник, тащит к одному из ловцов. Тут главное не упустить свой шанс, не промахнуться – фортуна презирает нерасторопных. Если цель попалась хитрая, и взять удалось лишь совместными усилиями, то пол-очка на пол-очка, делим по-братски.

«У меня тишина, – сообщает эльф-Герман, высунув голову из наушника, – похоже, «бизон» затаился, и на твоей половине. Будь осторожен».

«Хорошо», – отвечаю, а в наушнике уже не одна крылатая крошка, целая страна фейри: кто-то шепчет, кто-то плачет, кто-то стонет от боли… прямое включение из фейри-преисподней?!

Сбитый с толку, проверяю систему оповещения, но диагностика предъявляет череду шкал, из которых следует: все в полном порядке, и даже полнейшем. Один вопль вырывается из хора, начинает солировать:

«Ад уже здесь, переходит от одного к другому, пожимает руки, целует в лоб… печать на челе, печать на ладонях… открывается третьим глазом, его глазом!..»

Если бы не голоса, я бы не насторожился, не почувствовал, и угодил под сокрушительный удар, а так среагировал, отпрянул. Тварь пронеслась мимо розовой молнией, врезалась в стену, развернулась, вихляя механическим задом, окатила с ног до головы рыком. Мыслей нет, рука сама находит в «разгрузке» гранату, щелкает переключателем, бросает в разверстую пасть, кольцом в которой клыки, больше похожие на костяные колья. Пинк успевает отвернуть морду, и граната ударяется в снежинку трещин, выплескивает кляксу клея. Монстр ревет, липкая жижа отрывает от него куски плоти, перфоратор в моих руках просыпается, выщелкивает пластинку за пластинкой. Розовый тонет в алых брызгах, заряды проходят насквозь, застревают в стене занозами, одевая прозрачное в цвет.
– Ад уже здесь, – хрипит монстр, – он в нас, в людях…

Что происходит? Рассудок помутился от страха, стал губкой, и вбирает что-то потустороннее, не мое? А если дело не в страхе, если розовый прав? Чем мы здесь занимаемся из недели в неделю, из года в год?
– Отличная работа, – появляется Герман, тыкает в тушу стволом, – видел с твоего нашлемника.
– Ничего такого не слышал? – спрашиваю, и голос дрожит, – шепота, плача?
– А должен был? – немец принимает вопрос за шутку. – Если не считать твоих воплей о помощи, то ничего.
– Ладно, проехали, – поднимаю щиток, стираю пот со лба.
– На тебе лица нет, – озабоченно говорит Герман, – что-то случилось?
– Эта тварь едва в лепешку не превратила, а так ничего, тип-топ!

Смеемся, не можем остановиться, как и бывает с нервным смехом. В чувство приводит бархатный женский голос, звенящий обертонами зеркал: «Доступен следующий полигон, переходы помечены маркером на тактической карте».

6.

Ряды опор держат массивные платформы на плечах, то  поднимая, то опуская мускулами поршней, дышат тяжело от натуги. Установок ровно десять, расположены рядом, для быстрого перехода с одной на другую служат магнитные трамплины. Арена так и называется – «Трамплин». Из снаряжения рессоры, реактивные ранцы, из оружия – арбалеты, ибо цель легкая, почти не представляет опасности. Разбросанные по всей арене комплекты стрел только добавляют фарсу острых граней, хлещут бичом правды.

Вот имп шаркнул с одной платформы на другую, едва не сорвался, заверещал, заскреб когтями. Подброшенный магнитной мембраной, Герман включает ранец, стреляет навскидку – болт вгрызается в край платформы, дрожит от ярости. Немцу очень хочется отыграться, а чего хочется мне? Слышу лязг и скрежет адских колес, лязг и скрежет зубов, рев огня, перекрывающий вопли горящих заживо. И снова один голос выбивается из гомона, орет на самое ухо:

«Конечно, я мусор, а мусор надо сжигать, как сжигают дохлых крыс!.. Иначе чума, иначе мор, иначе реки гноя… Сожгите меня, сожгите себя, сожгите весь мир!..»

Стою, оторопев,  на ходящем вверх-вниз костяном возвышении, небо над головой угольно-черное, а внизу кипит протоплоть, и горит, и стонет, и плавиться…
– Смотри, что нашел, – на платформу опускается Герман, и яркие краски видения сползают облупившейся шелухой, уступая место реальности. – Оранжевая пачка, взрыв-дротики! Теперь победа точно за мной!
– Посмотрим, – поднимаюсь свечой, взвожу арбалет.

Найти монстра не составляет труда – ведет ворочающийся в голове вопль. Имп меня тоже чувствует – смотрит с платформы множеством глаз, лепит из огня ярости ком, бросает. Отлетаю в сторону, пускаю стрелу, но монстр уже на другой платформе.

«Ату его, ату!» – появляется Герман, бьет в барабаны-мембраны переговорника.

Он посылает стрелы веером, те ввинчиваются в металл, набухают жаром, взрываются. Один болт попадает импу в плечо, откусывает огненными зубами руку, проглатывает. Тварь катается по платформе юлой, визжит и плюется, а я вижу детей Германа – двойняшек Кая и Герду, светловолосых ангелочков. В кого превратился их отец, почему в глазах его пляшет пламя? Оно пляшет и в арбалете, устремляется к импу, добивает.

«Победа!» – Герман вскидывает оружие над головой, кружится над платформой.

Вместе с импом исчезают и стонущие голоса, но мне уже не до шуток: убраться отсюда как можно быстрее, или смогу выдержать еще одну схватку? Очень хочется, бросив все,  убежать, но чувствую – такого поступка бездна и ждет, он и погубит, а потому остаюсь.

7.

Арена «Гнездо» утыкана барьерами, барьеры, в свою очередь,  утыканы бойницами. Стены прочные, обшиты листами титанопласта, но невелики в высоту и длину. Укрываемся с Германом за одной из преград, для боя на дальней дистанции – импульсные карабины (в «Бестиарии» их принято называть скотобойниками), для ближнего – виброножи. Тело вагари похоже на женское, только раза в два больше, да и несут его паучьи ноги. Тварь прячется за укреплениями в центре арены, на наши атаки отвечает металлическими шарами, которых разбросано в изобилии, поднимает незримыми пальцами телекинеза.
– Прикрой, – требует Герман, – попробую подобраться поближе!

«Что вы со мной сделали, – вопит жертва с другой стороны, – в кого вы меня превратили?!»

Переключатель режима огня с высокой мощности на среднюю, а вот переключатель закипающего внутри ужаса сорван, и паника поднимается темной волной. Взмах руки в сторону Германа, плотный огонь в сторону вагари. Немец без труда добирается до следующего оплота, переведенный в сверхмощный режим скотобойник разражается раскатами грома.

«Не убивайте! – всхлипывает жертва, – пожалуйста, не убивайте меня…»

Карабин в руках Германа захлебывается хохотом – вагари плачет взахлеб. Слезы ее круглой формы, из прочного сплава, сыплются градом на укрытие немца. Одна слезинка проносится над барьером, бьет в бронекостюм, опрокидывает. Тут уже приходится вступить в дело мне – меняю позицию, меняю режим огня.

«Пожалуйста, не делайте мне больно…» – молит жертва, но прерогатива богов – глухота.

Не прекращая огня, бросаю в укрытие твари полиморф-деструктор, он поет ровной нотой камертона. Вагари уходит ловким броском за преграду, но до одной ноги деструктор дотягивается, превращает в бурлящее тесто.
– Пляши, стерва, пляши! – Герман вскарабкался на стену, и лупит со скотобойника почти в упор.

Вагари и правда танцует, нелепо перебирая ногами, импульсы проходят сквозь нее яркими спицами. Когда мощное тело заваливается, Герман прыгает сверху, и скачет, и скачет, пачкая броню багрянцем.
– Моя взяла! – ревет он, очень похожий на первобытного человека, – моя!

Финал 1: теза

– Получай награду, – подхожу ближе, вскидываю карабин, жму спуск.

Луч делает в щитке шлема аккуратную дырочку, содержимое шлема выплескивается. Немца отбрасывает, но огненный взгляд так и висит в пустоте, пылает укором. Наконец огоньки бледнеют, тускнеют, рассыпаются пеплом, и я счастлив, действительно счастлив.
– Два на два, – хриплый смех душит, – ничья…

Финал 2: антитеза

Наблюдая за диким танцем, осознаю: «Мы – бешеные звери, познавшие вкус человеческой крови, и во вкус же вошедшие…» Как давно мы все сошли с ума – с появлением протоплоти? Много и много раньше? В руке появляется вибронож, холод его равен голоду. Снимаю шлем, обнажаю шею, даю напиться.
– Ты что делаешь?! – доносится из далекого далека писк Германа, – не смей!..
– Что немцу хорошо, русскому – смерть, – отвечает за меня нож, выпавший из руки, горячий и сытый.

Финал 3: синтез

Голоса бегут от безудержной пляски Германа, забиваются в щели. Кажется, я что-то видел и слышал по обратную сторону здравого смысла, но не эмоции ли всему виной? В любом случае, стресс – вот самый ужасный монстр, а галлюцинации лечатся.
– Хватит буянить, – снимаю немца с туши, – иначе не получишь честно заработанный кофе.
– Ха, кофе! – Герман неудержим, – такое великолепное сафари заслуживает шнапса!
– И то правда, но как же Клара?
– К черту! Гулять, так гулять!

Невольно задумавшись, кто из нас больше немец, а кто – русский, веду друга к открывшемуся выходу с арены.