Наследница осколков. Глава III. Белое озеро

Из портала они ступили на берег таинственного озера, не отмеченного ни на одной карте, и их тотчас окутал густой молочный туман, клубившийся над водой и поглощавший не только свет, но и звуки, превращая воздух в звенящую от напряжения тишину, которая давила на уши и заставляла сердце биться чаще обычного.

— Что ж, приключения начинаются, — произнесла Аэлинда и, указав на оружие в руке Кэлана, продолжила: — Хороший клинок. Откуда он?

Слова, сорвавшись с губ, утонули в тумане, словно в вате, став мягкими, растекающимися и едва уловимыми.

— Это Кристальный клинок, — ответил Кэлан, любуясь загадочными узорами, мерцавшими на лезвии в тусклом свете. — Его вручил мне Великий Хранитель Кристального круга, когда направил к тебе.

— Странно, — пробормотала Аэлинда, пытаясь одновременно говорить с Кэланом и изучать это странное место, где даже воздух казался плотным и осязаемым, — я прежде никогда его не видела. Ни в Хранилище, ни в мастерской Селевара.

Туман, и без того густой, с каждым шагом становился всё плотнее, и Аэлинда попыталась взять его в руку, но он стёк с ладони, подобно молоку, оставляя на коже лишь ощущение влажной прохлады. Земля под ногами эльфов становилась всё мягче и влажнее, а хлюпающие звуки, которые издавала вода под сапогами, – всё отчётливее; одежда начала прилипать к телу, сковывая движения и заставляя чувствовать свой вес тяжелее, чем обычно. Голова принцессы начала болеть так, словно невидимый обруч медленно сжимал её виски, а к горлу подкатывала тошнота, и непонятная, липкая тревога охватывала всё её существо, заставляя сердце биться где-то в горле.

— Селевар создал клинок незадолго до твоего исчезновения, — продолжал Кэлан, осторожно продвигаясь вперёд и стараясь удержать Аэлинду от необдуманных шагов. Он вглядывался в туман, но даже острое эльфийское зрение не могло проникнуть сквозь эту молочную пелену, и Кэлану приходилось полагаться на слух да на странное чувство, что кто-то невидимый ведёт их вперёд. — Он выковал его из метеорита, что упал в ночь основания королевства. Помнишь тот камень, что ты нашла в дальнем углу Хранилища, за сундуком с драконьей чешуёй? Тогда его Селевар забрал и спрятал.

Кэлан жестом остановил Аэлинду, прислушиваясь к тишине и странному звуку лопающихся пузырьков под ногами, словно озеро дышало в такт их шагам.

— Клинок способен создавать и разрушать пространственные порталы, — он не успел договорить, оступился и рухнул в туман; брызги, взметнувшись вверх, обдали Аэлинду с головы до ног, оставляя на одежде влажные пятна. Она стряхнула их и протянула Кэлану руку, помогая подняться, и в голосе её прозвучала горечь, которую она даже не пыталась скрыть:

— Какой прок от него, когда вокруг одни предатели?

Обида острой иглой пронзила сердце Аэлинды, и ей вдруг показалось, что весь мир построен на лжи, а она – всего лишь беспомощное, слабое создание, и нет в ней ни капли той древней магии, что текла в жилах её предков и питала землю Луминесса тысячи лет. На мгновение она сама удивилась этим мыслям, непривычным и чуждым; топнув ногой по воде, она вскричала с отчаянием, которое рвалось наружу:

— Обман! Всё обман!

В тот же миг клинок засветился тёплым золотистым светом, и Кэлан принялся поворачивать его в разные стороны: свечение то усиливалось, то угасало, становилось то ярче, то бледнее, словно живое существо, принюхивающееся к чему-то неуловимому.

— Он чувствует его! — восторженно и с надеждой, которую Аэлинда не слышала уже много дней, воскликнул Кэлан. — Клинок чувствует осколок Скипетра! Он здесь, принцесса! Селевар был прав!

Аэлинда почувствовала, как боль обожгла сердце, но, собрав всю волю, она заставила себя двигаться за Кэланом, но каждый шаг давался всё труднее – казалось, голова вот-вот лопнет, а сердце вырвется из груди. Сделав ещё шаг, она осела в тумане, не в силах подняться.

Кэлан опустился перед ней на колено, вложил клинок в её руку, и злоба начала отступать, голова – проясняться, а мысли – успокаиваться, словно чья-то прохладная и заботливая рука прикоснулась к лицу, снимая боль и тяжесть. Аэлинда заметила, как туман расступился, открывая перед ними озеро с неестественно белой водой, гладкой, как зеркало, и в центре его возвышался чёрный камень, на котором лежал осколок Скипетра, излучавший слабый, но чистый свет, подобный свету далёкой звезды.

— Что это за место? — прошептала Аэлинда с некоторым удивлением.

— Белое Озеро, — тихо и настороженно ответил Кэлан, всматриваясь в таинственную гладь. — Говорят, здесь правда и ложь сливаются в безумном танце, сводя с ума тех, в чьи сердца закрались обман и боль. Лишь отважный и мудрый способен различить их. Ты поверила в чужую ложь и в собственную слабость, поэтому едва не погибла. Но клинок защитит тебя – он способен распознать иллюзии.

— Нам нужно достать осколок, — тихо сказала Аэлинда и попыталась подняться, но ноги не слушались её: казалось, они превратились в туман, что клубился вокруг них, и она начала падать. Кэлан успел подхватить её и почувствовал, как она дрожит всем телом.

— Я справлюсь, — сказала она, снова попыталась встать и в этот раз удержалась. — Я знаю. Это мой долг.

Она шагнула в озеро, и вместо ожидаемого ила под ногами Аэлинда почувствовала нечто тёплое и твёрдое, словно ступила на нагретый солнцем камень. «Камень и огонь», — пронеслось в голове. Ей вдруг захотелось полностью погрузиться в воду; сил сопротивляться этому желанию не было, и она начала медленно опускаться, тепло и спокойствие озера омывали её тело и душу. Аэлинда ощутила лёгкое покалывание в кончиках пальцев и поняла: её магия, так долго дремавшая, пробуждалась.

***

Вода вокруг неё засветилась мягким серебристым светом, и в ней начали проступать образы – живые и ясные, словно она смотрела сквозь хрусталь на чужую жизнь, но не могла ни прикоснуться к ним, ни изменить их, оставаясь лишь наблюдателем, застывшим в безмолвии. Детство, шалости, строгость отца, страхи, обиды…

Вот старый эльф, присматривающий за садом, жаловался отцу на проказы юных эльфов, раскопавших землю под кустом мезевельруса, и в голосе его звучала искренняя обида, которую она тогда не заметила. Аэлинда вспомнила, как после этого они с Кэланом оттирали грязь с одежды, а потом целую неделю просидели в своих комнатах.

Картина померкла и сменилась другой.

Кристальный зал. Отец стоял у высокого окна, свет угасающего дня падал на его лицо, делая его ещё старше и печальнее, чем Аэлинда помнила. Рядом с ним стоял Гастеон, а голос короля звучал тревожно и тихо, словно он боялся, что стены услышат его:

— Ждать больше нельзя, — говорил Элорион, не отрывая взгляда от окна, за которым простирался Луминесс, его любимое королевство. — Защита слабеет. Ещё немного – и Зарктон сможет разрушить её.

— Наши воины будут сражаться, — отвечал Гастеон. — Никто не отступит.

— Я знаю это, — король повернулся, и в его глазах мелькнула та же боль, что Аэлинда видела в день их последней встречи, но не поняла её. — Завтра Аэлинда должна отправиться в Долину. Там жрецы позаботятся о ней. А мы… — он запнулся, словно слова давались ему с трудом, — мы отправимся к Алтарю. Подготовь всё необходимое.

Гастеон склонил голову и бесшумно вышел из Кристального зала.

Видение померкло и вспыхнуло вновь уже другим, более мрачным светом.

Великая Ночь Полнолуния. Тьма хлынула на Луминесс: армия тёмных эльфов, словно чернильное пятно, расползалась по улицам и площадям города, и крики умирающих смешивались с визгливыми боевыми кличами, и воздух наполнился запахом крови и гари. Защитники Королевской Башни сражались отчаянно, устилая её ступени телами врагов, но их было слишком мало, и чёрная волна смела их одного за другим.

Кристальный зал стал для них последним рубежом.

Кэлан окинул взглядом тех, кто был рядом с ним: измотанные, раненые, но не сломленные эльфы. В их глазах всё ещё горела решимость защищать это сердце королевства до последнего вздоха, и никто из них не дрогнул, хотя смерть уже стояла за дверями.

— Закрыть двери! — скомандовал Кэлан, и тяжёлый засов с протяжным скрипом опустился на массивные бронзовые петли.

Снаружи доносились крики тёмных эльфов и грохот осадных орудий. Бах! – и мощные створки содрогнулись под натиском удара, но устояли. Бах! Бах… С каждым ударом трещин на дверях становилось всё больше, их паутина расползалась по некогда несокрушимой преграде; было понятно, что ещё немного – и они рухнут.

А затем центр зала озарила яркая вспышка, и в воздухе появилась голубая трещина, быстро разросшаяся до размеров взрослого эльфа, и из неё в зал шагнул Селевар, сжимая в руках клинок, излучавший призрачное голубое сияние. Воины отпрянули, но, узнав его, преклонили головы.

— Кэлан, друг мой, скорее! — крикнул Селевар, перекрывая грохот ударов и треск ломающихся дверей. — Надо увести всех отсюда! Скорее…

— Мы не можем оставить Башню! — возразил было Кэлан, но Селевар остановил его решительным и властным жестом, в котором было столько силы, что Кэлан невольно замолчал.

— Мы ещё вернёмся, — сказал Селевар. Его слова прозвучали как клятва. — Но сейчас надо уходить.

Верховный Хранитель Кристального круга клинком указал на портал, голубое сияние которого мерцало в сумеречном свете, проникавшем сквозь купол башни:

— Там безопасно. Нам нужно выиграть время и собраться с силами.

Кэлан обернулся к воинам – их глаза были устремлены на него, они ждали его решения и верили ему, и в этой вере силы было больше, чем в любом мече, ибо она помогала идти в бой даже тогда, когда уже всё было потеряно.

— Вперёд! — скомандовал он. — Мы ещё вернёмся!

Воины прошли через портал, унося с собой раненых, и исчезли за тонкой дымкой. Последним шёл Кэлан. Едва за его спиной сомкнулись края портала и голубая трещина исчезла в пространстве, как тяжёлые двери зала рухнули под напором тёмных эльфов. Они ворвались внутрь вопящей толпой и остановились: их встретила пустота и две померкшие святыни – Скипетр Ясности и Кристальный Трон.

Король Зарктон, торжествуя, подошёл к Трону. В его руке хищно пульсировал Жезл Поглощения, а чёрный кристалл в его навершии жадно впитывал остатки Света, как голодный зверь, почуявший добычу. Он занёс жезл над святынями, и… с хрустальным звоном Скипетр Ясности разлетелся на осколки. Тотчас тёмное заклинание подхватило их вихрем и разметало по свету. Удар же по Трону не расколол его, а лишь породил паутину глубоких трещин, и Зарктон понял: Трон будет умирать медленно.

Он вновь поднял Жезл над головой, и из груди его вырвался жуткий леденящий хохот, похожий на скрежет камня о камень, а багровые руны, вспыхнувшие на Жезле, осветили зал багровым светом. Зарктон с силой воткнул Жезл туда, где прежде стоял Скипетр Ясности, и тот, будто живое существо, начал вытягивать жизненные силы и свет из Башни, а вместе с нею – из самого Луминесса, из каждой травинки, из каждого камня, из каждого сердца, что билось в этом королевстве. А Жезл Поглощения создавал одну иллюзию за другой, питая морнвельтцев тёмной энергией, и тьма росла и ширилась, неумолимо поглощая всё живое и светлое, что ещё оставалось в этом мире.

Аэлинда смотрела на это сквозь толщу воды, и сердце её сжималось от боли. Она не могла вмешаться, ибо это было лишь отражение прошлого, которое нельзя изменить.

И вдруг картина вновь сменилась, представив взору Аэлинды Алтарь Лунного Камня.

Отец стоял перед ним, облачённый в церемониальные одежды, и с трудом проговаривал слова заклинания. Голос его звучал тихо и прерывисто, но в нём была сила, которую Аэлинда никогда не слышала прежде. От алтаря к небу поднимались голубые искры и сплетались в серебряный узор. Рядом с отцом, тяжело опираясь на меч, Гастеон пытался сохранить сознание. Силуэт короля становился всё прозрачнее, растворяясь в потоке магических искр, уносясь вместе с ними в тёмное, бесконечное небо. Аэлинда поняла: отец отдаёт себя, свою жизнь, свою душу – ради неё, ради королевства, ради всех, кто верил в Свет. Гастеон, обессиленный, рухнул на каменный пол, а над королевством прокатилась голубая волна магической энергии – последний дар короля своему народу.

— НЕЕЕТ! — крик вырвался из груди Аэлинды, и вместе с ним наружу хлынули боль и отчаяние, копившиеся в её сердце, все страхи и сомнения, всё, что она так долго принимала за ложь и предательство. И какая-то неведомая сила вытолкнула её из водоворота воспоминаний, освобождая от оков иллюзий.

***

Она стояла посреди озера, растерянная и мокрая; холодные капли стекали по её лицу, смешиваясь со слезами, которых она не могла сдержать. Но что-то новое уже зарождалось в ней: то, что не знало сомнений, – свет, который не могла погасить никакая тьма.

Всё стало ясным. Её никто не предавал. Это она предала себя, поддавшись страху и сомнениям, страху перед ответственностью, перед силой, перед собственной судьбой, которая была тяжелее, чем она могла представить. Но теперь… теперь она знала правду. Эта правда была горькой и сладкой одновременно.

Глубоко вдохнув пропитанный древней магией воздух, Аэлинда взглянула на своё отражение в воде и увидела в нём не только испуганную девушку, которая всё ещё была там, но и воина, готового сражаться за свой народ, защитницу, не знающую усталости, хранительницу, пробудившуюся ото сна.

— Я здесь, — сказала она себе твёрдо и без тени прежних сомнений. — И я не сбегу.

Она протянула руку к осколку, и озеро признало её. Осколок, словно живой, пульсировал в такт её сердцу, маня к себе. Когда пальцы Аэлинды сомкнулись на гладкой поверхности кристалла, ледяной холод пронзил тело, но тут же растворился в спокойном, ровном биении сердца.

И она услышала.

В голове проносились шёпот ветра, далёкие крики птиц и обрывки чужих разговоров. Она слышала всё: от далёкого эха битвы до мыслей Кэлана, стоявшего рядом на берегу, – тревожных, но полных надежды: «Только бы успеть. Справься. Я верю в тебя. Я всегда верил».

— Я всё слышу, — вздрогнула Аэлинда, осознавая происходящее. Глаза её распахнулись, сияя лунным светом; теперь она смотрела на мир иначе – видела его суть, его душу, его боль и его надежду, и этот мир был прекрасен и страшен одновременно.

Кэлан, заметив произошедшую в ней перемену, улыбнулся знакомой с детства тёплой улыбкой.

— Нам пора, — тихо произнёс он. — Впереди ещё долгий путь, но ты точно справишься. Я верю в тебя, Аэлинда.

Она выпрямилась, расправив плечи, и вдохнула полной грудью. Внутри неё росла уверенность: она больше не была испуганной принцессой, заточённой в темнице собственных страхов. Она стала хранительницей древней магии и защитницей своего народа, наследницей осколков, которым предстояло собраться воедино.