Утраченные главы

УТРАЧЕННЫЕ ГЛАВЫ

Предисловие

Предупреждаем читателя, что эти записки, найденные при весьма скандальных обстоятельствах, возможно являются утерянной частью "Записок покойника". Автором известной читателю части "Записок" являлся сотрудник газеты "Вестник пароходства" Сергей Леонтьевич Максудов.
По поводу авторства найденного текста мнения почерковедов и графологов расходятся. Если почерковеды признают, что обе части "Записок" сделаны рукой одного и того же человека, то графологи осторожно выразили сомнение. Некоторые даже предполагают, что мы имеем дело с апокрифом.
Оставляем за читателем окончательное мнение по поводу авторства "Записок".

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 16. Удачная женитьба (продолжение)

[..................... Иссушаемый любовью к Независимому Театру, прикованный теперь к нему, как жук к пробке, я вечерами ходил на спектакли. И вот тут подозрения мои перешли, наконец, в твердую уверенность. Я стал рассуждать просто: если теория Ивана Васильевича непогрешима и путем его упражнений актер мог получить дар перевоплощения, то естественно, что в каждом спектакле каждый из актеров должен вызывать у зрителя полную иллюзию. И играть так, чтобы зритель забыл, что перед ним сцена]*, а не самоё жизнь во всей свой прелести и неприглядности.
Но, что теперь? Жаркий июнь сменился не менее жарким июлем. В репетициях моей пьесы Стриж дошёл до шестой картины. Впрочем, в ночных моих тревожных снах теперь часто представлялась мне освещённая огнями рампы сцена, тьма в зрительном зале, одинокий огонёк лампочки за режиссёрским столиком в центральном проходе. Я сижу на откидном месте в крайнем ряду и наблюдаю за тем, что происходит на сцене.
А на сцене один за другим актёрами разыгрываются этюды, придуманные Иваном Васильевичем. Сам он сидит за столиком в проходе. На фоне света со сцены я вижу лишь чёрный силуэт головы и плеч, да слышу голос Ивана Васильевича, снова и снова повторяющий: -Этого вовсе не нужно! Это никуда не годится! И вновь на сцене начинается движение. Детали снов я утром почти не помнил. Но один такой сонный этюд зацепился в памяти своей инфернальностью...
В режиссёрской книге Стриж записал, что в четвёртой картине должна быть дуэль. Помнится, узнав про то, я просто обомлел. Как дуэль!? Зима 1918 года... Какая дуэль? Неужто оперу репетировать будут?
"-Враги! Давно ли друг от друга Их жажда крови отвела? Не засмеяться ль им, пока Не обагрилась их рука, Не разойтиться ль полюбовно?.."
Позвольте, позвольте! Но из чего же они стреляться-то будут? Из "лепажей" или из "наганов", что ли? Ах, совсем позабыл! Ведь нельзя же никаких выстрелов! А-а! Тогда дуэль на эспадронах!
Но Иван Васильевич, в великой мудрости своей, велит позвать доктора и спросить у него пилюли.
Доктор является в дверях с тарелочкой в руках, на которой лежат две пилюли. Я твёрдо знаю, что одна из них с ядом, а другая - простое ароматичное саше. Но знают ли об этом Владычинский и Благосветов на сцене? Картинно отбросив эспадроны в стороны, так, что катятся они по сцене и дребезжат, актёры по очереди берут с подноса пилюли и глотают их. Благосветов хрипит, хватает себя руками за горло и валится снопом. Владычинский, как победивший в ристалище гладиатор на сцене цирка, торжествующе вздымает обе руки вверх. Занавес на сцене медленно падает вниз.
Из темноты зала звучит голос Ивана Васильевича:
-Так, это никуда не годится! Занавес медленно поднимается. Владычинский стоит лицом к залу в позе величайшего внимания. Благосветов лежит на спине, картинно раскинув руки в стороны.
-Это никуда не годится! А вы не подумали о правде жизни? Где ж это видано, глотать пилюли не запивая их водой? Подайте им воду!
Доктор исчезает за кулисой и появляется вновь с подносом в руках. На подносе лежат две пилюли и стоят два гранёных стакана с водой. Владычинский берёт с подноса пилюлю и стакан. Благосветов недвижим.
Доктор наклоняется над лежащим актёром и подносит пальцы к его горлу.
-Мёртв! -восклицает доктор. Освещённая коробочка сцены застывает перед моими глазами, постепенно превращаясь в фотографическую карточку, покрытую бурым флёром. В приступе удушья, ощущая на своей шее чьи-то пальцы, я просыпаюсь на диване в своей убогой комнате. В открытое настежь окно прожектором светит огромная Луна. Из-под пола, из квартиры ниже этажом, раздаётся хохот и тяжёлый бас произносит: -Не смею отлучаться я - я даром времени не трачу.
О боги, боги мои... Как страшно!
Однако, случилось со мной тем жарким июлем событие. После репетиции я поднимался вверх по Кузнецкому. Передо мной, отражаясь в стёклах витрин "Меходежды" шла женщина. Ситцевое белое платье в чёрный горошек, с манжетами чуть выше локтей и отложным воротничком подчёркивало стройные линии её фигуры. В руках она несла две чёрные розы. Я знал откуда-то, что не бывает чёрных роз, но они были именно таковыми в стеклянном отражении.
Вниз по улице, отражаясь в витринах, профырчал по булыжной мостовой чёрный "паккард" с откинутым назад гармошкой верхом. Правила им фигура в чёрной кожаной тужурке, на голове надвинута низко на лоб клеенчатая фуражка с длинным козырем. В волнистом стекле бликами пошла чёрная машина, махнули крыла - перчатки с раструбами, шофёр чёрной длиноносой птицей взмыл в отражение неба. Остался лишь запах непрогоревшего бензина и женщина перед витриной.
Я подошёл и встал рядом с её отражением в стекле. Розы оказались обычного цвета - одна была белая, а другая - красная. Женщина повернула ко мне лицо. Я узнал Аврору Госье, художницу из театральной макетной мастерской. В глазах её увидел я необыкновенное одиночество. Сердце моё пропустило такт. Я был поражён холодной красотой её лица, но пуще всего захотелось мне, чтобы она улыбнулась и растял лёд в её глазах.
-Я люблю розы. Мне понятно их желание защитить свою красоту острыми шипами, -произнёс я дотронувшись до её пальцев, сжимающих стебли цветов.
Лицо её, бледное до того, слегка порозовело.
-Я знаю вас. Вы - Максудов. И мне нравится ваша пьеса, -сказала она.
У неё был низкий грудной голос. И он тут же понравился мне.
-Почему вы купили две розы разных цветов? -спросил я, боясь что она может закончить разговор и уйти вверх по Кузнецкому, уйти из моей жизни навсегда. Вот так, просто, как случалось уже не раз в иные времена и в иных местах, со мной и с другими.
-Я хотела написать акварель. Чёрная ваза из терракоты на подоконнике, в ней две розы - белая и красная, а стёкла окна покрыты изморозью, за окном зима, мороз, снег...
-И солнце?
-Нет. За окном ночь и серебристый свет полной луны.
Тут я понял что всю жизнь любил именно эту женщину.
-Я вас люблю, -прошептали мои губы.
Лицо её дрогнуло, она закрыла глаза, подняла лицо и потянулась к моей щеке.
Когда она открыла глаза, я прочитал в них ответ. Кто же знал, что признание и приговор могут быть такими схожими понятиями. Но не всё сразу...
Через три дня мы пошли в контору ЗАГСа и получили справку - свидетельство о браке. Бомбардов нашёл моё решение весьма удачным ибо считал, что женитьба скажется положительно на моём характере. Жить я перебрался к Авроре, в её комнатку на втором этаже, окна во двор, в Колымажном переулке неподалеку от бульвара. Авроре не понравилось у меня, в доме на Красных воротах. Да и кому понравилось бы? Разве что беллетристу Максудову, да дворовой кошке, прикормленной в лихую пору этим самым беллетристом.
Вступление в брак мы с Авророй решили отметить в ресторане "Неаполь". Приглашены были Бомбардов и молоденькая костюмерша Рита, подружка Авроры. Заказали несколько бутылок напереули и закуски, но веселья не получилось. Бомбардов был бледен и задумчив, пил только минералку. Показал красную книжку и чек. Ещё через два дня Бомбардов уехал в Швейцарию, в клинику профессора Кли.

ГЛАВА 17. Гхат на берегу реки Хугли.

Теперь, когда я стал женатым человеком, пришлось думать о вещах простых, не относящихся к происходящему или не происходящему в театре. Нужны были деньги. Я порылся в папке со своими текстами и разыскал два небольших рассказа, сочинённых прошлой зимой между моими скучнейшими занятиями в "Пароходстве".
Один рассказик назывался "Мемуар Собаки Баскервилей". Написан он был от лица этой самой собаки и повествовал о её короткой жизни от рождения до смерти. Стоя у окна, в утреннем сумеречном свете, перечитал я его. Стало мне до боли за грудиной жаль ... Не пойму кого. То ли себя, то ли собаку эту разнесчастную, то ли свою судьбу непутёвую. Впрочем, Антон Павлович считал, что: "Если вы не бываете счастливы, то сами виноваты! Да-с, а вы как думали? Человек есть сам творец своего собственного счастия. Захотите, и вы будете счастливы, но вы ведь не хотите. Вы упрямо уклоняетесь от счастья!" Эх, Антон Павлович... Кто же уклоняется от своего счастья? Это счастье упрямо не замечает нас.
Второй рассказик я назвал не без претензии "Если бы дожить до весны". Этот был написан от лица мальчика Мити. Буквально, один день жизни больного чахоткой мальчишки. Рассказ получился очень грустным.
"-Интересно, -подумал Митя уходя по светлой песчаной тропе вглубь соснового леса, -Увижу я Боженьку?"
Этим вопросом заканчивался рассказ.
Машинистка из "Пароходства" перепечатала рукописные листки и я понёс продавать рассказы. Опять побывал я на Варварке, на Воздвиженке, на Чистых, на Страстном. Везде мне был отказ без объяснений. Лишь на Плющихе младший редактор, человек с Осоавиахимовским значком "Ворошиловский стрелок" на лацкане пиджака, возвращая рассказы объяснил, что сейчас нужны тексты, написанные в оптимистическом духе, отражающие достижения народного хозяйства при выполнении Первого пятилетнего плана.
Выручили меня на Мясницкой - приняли рассказы и выплатили некоторую сумму. Немного, но "По Сеньке и шапка"... Впрочем, на вырученные за сочинения деньги, купил себе в Мосторге на Петровке летний костюм из чесуча. Костюм выбирала моя Аврора. Выбрала она светлый двубортный пиджак с широкими лацканами без подкладки, свободные широкие брюки со стрелками и с манжетами, и жилет. Там же, в обувной секции после примерки, приобрели двухцветные туфли-оксфорды. На оставшиеся после покупок деньги я купил моей любимой шёлковый шарфик и скляночку духов "Красная Москва", за которыми даже пришлось выстоять небольшую очередь к прилавку парфюмерного киоска на первом этаже Мосторга. Я переоделся в обновки, а старый костюм и ботинки мне завернули в мешочную бумагу и увязали толстым бумажным шпагатом в свёрток.
Мы вышли из здания Мосторга и пошли бродить по городу. Даже свёрток в руках мне не мешал. Я думаю, что это был самый счастливый день в моей жизни. По Неглинной мы дошли до Театрального проезда, перебежали проезжую часть, свернули направо, мимо краснокирпичных стен Исторического музея, до высокой ограды Александровского сада, по дорожке в густой тени деревьев, вышли на высокую набережную реки и пошли по ней к Храму. В сторону Хамовников неспешно плыло по воде радужное пятно керосина, просвечивало у берегов песчаное дно, колыхались ветки подводных растений, уходя во тьму середины реки. Мы бродили по бульварам, ели сливочное мороженое - тающий на языке кусочек холода и сладости, уложенный между двумя вафельными кружками и купленное на развес у торговцев в белых халатах, стоящих в людных местах со своими голубыми тележками. Уже в конце этого длинного счастливого дня, устав от ходьбы, мы присели на скамейку в тени зеленеющих лип на аллее, параллельной Малой Бронной. Откуда-то доносились приглушённые расстоянием слова и мелодия. Бархатный, немного слащавый тенор, выводил: -Утомленное солнце нежно с морем прощалось... Солнце, не спеша прощаться с нами, медленно садилось за высокие крыши домов. Какой-то шутке звонко смеялась женщина на корме лодки на глади пруда. Её спутник в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами сидел на вёслах и о чём-то увлечённо рассказывал своей пассажирке. Двое граждан подошли к фанерной будочке с надписью "Пиво - воды", что стояла неподалёку от нашей скамейки и спросили пива. Но пива не привезли и пришлось им пить зельтерскую воду.
Я любовался профилем моей любимой. Какая-то тень пробежала по её прекрасному лицу.
-Знаешь, -сказал она, посмотрев на меня своими изумрудного цвета глазами, у нас в мастерской говорят, что через три дня приезжает из Индии Аристарх Платонович. Он прислал Торопецкой телеграмму - летит самолётом через Дели и Карачи в Лондон. А уж оттуда, через Париж, Берлин и Варшаву в Москву. С Ходынки приедет сначала в Театр. Его уже готовятся встречать с торжеством.
Так закончился для нас этот день счастья.
Дело в том, что отношения наши с Иваном Васильевичем зашли в тупик. Он считал, что в пьесу мою необходимо внести кардинальные изменения. Но измения сии означали написание совершенно другой пьесы, написать которую я категорически не мог и не хотел. Для этого, милостливые государи, вам нужен совершенно другой автор. К настоящему моменту пьеса и так сократилась до четырёх сцен, я вынужден был "слить" нескольких героев моего романа в гораздо меньшее число сценических образов, переписав содержание сцен. Как результат, мои отношения со Стрижом свелись к минимуму необходимого общения между театральным режиссёром и автором при постановке пьесы. На последней репетиции Иван Васильевич поторил в мой адрес своё излюбленное предупреждение: -Играть вашу пьесу - это значит причинить вам ужасный вред! Я так устал от нескончаемых переделок пьесы. Мне стало казаться, что от меня осталась лишь одна тень на бумажной афише моей пьесы. Когда же мне было предложено сократить пьесу до трёх сцен, изменить название пьесы и играть её на Учебной сцене, то я не выдержал и предложил вообще изъять пьесу "Чёрный снег" из репертуара Независимого Театра.
И не шли у меня из памяти слова, произнесённые Бомбардовым: -Готовьтесь претерпеть всё.
Тогда, в августе я ещё был готов претерпеть всё...
В конце месяца состоялась закрытая генеральная репетиция. Прохору Петровичу, заведующему Зрелищной комиссии, пьеса решительно не понравилась. Он заявил, что пьеса совершенно неприемлема и поставить её можно только после переработки, лет через пять.
Тут и пришла мне в голову мысль обратиться к Аристарху Платоновичу с просьбой поставить мою пьесу под его руководством.
Помню, была в тот день среда. Ночью снились мне какие-то поиски сокровищ, какие-то золотые кольца с камнями, которые я находил в ящиках столов и на полках шкафов в запущенных, ободранных, полутёмных комнатах брошенных по какой-то неведомой причине домов. В театр я пришёл с мигренью. Не помог мне порошок эрготамина, принятый поутру. Я справился в "предбаннике" у Торопецкой о возможности переговорить с Аристархом Платоновичем. Торопецкая перевернула в кожаном бюваре листок клякс-папира, посмотрела запись и сказала, что Аристарх Платонович сегодня занят целый день.
-А вы представлены Аристарху Платоновичу? -спросила Торопецкая.
-К сожалению, мы не знакомы. Но я так много хорошего слышал о нём, -промямлил я.
-От кого слышали? -опять спросила Торопецкая, доставая папиросу "Дюшес" из зелёной коробки.
-От Вешняковой, от Елагина..., -проговорил я, поспешно поднося к папиросе Торопецкой зажжёную спичку.
-А, от этих..., -Торопецкая пренебрежительно махнула рукой. -Что бы они были на сцене, без указаний Аристарха Платоновича!?
-Ещё от Полторацкого и Панина слышал..., -добавил в смятении я.
-Приходите завтра к двум часам пополудни на Учебную сцену, -Торопецкая приняла относительно меня решение. -Аристарх Платонович будет давать лекцию о своей поездке в Индию. После лекции, подойдёте к нему. Я предупрежу его о вас, -Торопецкая отвернулась от меня к затрезвонившему телефонному аппарату на столе.
Назавтра, надев отглаженный Дусей летний костюм, в половине второго стоял я у чугунной ограды скверика перед зданием Учебной сцены...
Тут я должен объясниться, почему пришлось идти на Красные Ворота, в моё прежнее жилище и обращаться с глажкой к соседке по квартире Дусе.
Дело в том, что у Авроры участились приступы астмы и ей выхлопотали от Театра путёвку в "Узкое", санаторий по ведомству ЦЕКУБУ. Там, в бывшей княжеской усадьбе отдыхали и лечились учёные, писатели и артисты. И там же была "соляная пещера", показанная по состоянию здоровья моей дорогой Авроре - её опять начали мучать приступы астмы. Вчера мы доехали с ней на "Семёрке" до Калужской заставы, выбрались из переполненного трамвайного вагона и едва успели к отходу переделанного в автобус старого грузовика "Рено". Я провожал взглядом удаляющийся по шоссе автобус и махал рукой пока он не скрылся из виду.
... назавтра я стоял у чугунной ограды скверика перед зданием Учебной сцены. Ни с того, ни с сего, захотелось перекреститься на розово-белую колокольню храма, что виднелась вдалеке над крышами домов. Тут в распахнутые резные ворота во двор прошёл толстяк Елагин, на ходу утирая платком пот на лбу и шее. Я устремился за ним и почти догнал его в гулком, прохладном после уличного зноя, вестибюле.
Памятна мне, по прошлому посещению, была только роскошная чугунная лестница, да профили античных воинов в хвостатых шлемах и скрещёные мечи на медальонах-барельефах на стенах. Я не успел заметить куда скрылся Елагин. Дорогу в зрительный зал мне указал человек в куртке с зелёными петлицами.
Зал был уже полон явившимися на лекцию Аристарха Платоновича и гудел голосами переговаривашихся. Среди множества повёрнутых к собеседникам лиц узнал я Ксаверия Борисовича Ильчина, Мишу Панина, кое-кого из "портретов" с Большой Сцены, а именно, Герасима Николаевича и Демьяна Кузьмича. Удивлён был я, когда узрел в первом ряду импозантную фигуру Измаила Александровича Бондаревского. И уж меньше удивился, обнаружив в третьем ряду неприятного мне Ликоспастова.
-Вот оно как тут, у них! -подумал я.
Зал был небольшой, мест на пятьдесят, не больше. На сцене был установлен круглый столик укрытый бархатной зелёной накидкой в пол и, почему-то, курульное кресло без спинки и с перекрещивающимися ножками. На столе имелся хрустальный графин и пара, хрустальных же, стаканов.
Все места уже были заняты, потому примостился я в последнем ряду на откидном месте в проходе, продолжая оглядывать присутствующих.
Внезапно заплескались аплодисменты, на сцену из-за кулисы вышел Аристарх Платонович, бодрый, загорелый, в прекрасно сшитой паре белого полотна, с тростью в руке.
Положив трость на столик, он картинной раскланялся, прижимая правую руку к сердцу, а левой делая успокаивающие жесты собравшимся в зале. Аплодисменты стихли.
-Ну, что же други, начнём? -спросил Аристарх Платонович у зала.
-Просим, просим! -откликнулся из первого ряда Измаил Александрович, картинно хлопнув пару раз в ладоши.
И Аристарх Платонович начал. Рассказчиком он оказался отменным, говорил живо и образно, прохаживаясь при этом по сцене. На его рассказ зал периодически взрывался смехом и аплодисментами. В общем, полный "сэ манифик", как выразился мой сосед справа, толкая меня локтем в бок.
А Аристарх Платонович поведал нам свои впечатления о поездке, буквально в форме готовых анекдотов.
Про священных коров, которые лежат посреди улицы или у входа в магазин; про хаос на дорогах, где никто не соблюдает никаких правил движения; про стаи обезьян, которые бродят по улицам и лазят по крышам домов; про то, что местное выражение "пять минут" может означать и полчаса, и час; про то, как индийцы торгуются и что, торгуясь с ними, цену можно сбить в десять раз; про то, что всех европейцев они называют "сахибами" и что качание головой из стороны в сторону означает не "нет", а наоборот - "да"; про то, что там очень людно на улицах, и местные на тебя смотрят как на какое-то диковинное существо; про то, что левая рука считается "нечистой", и есть левой рукой запрещено; про то, что в храмах надо снимать обувь, прикрывать плечи и колени, нельзя поворачиваться к алтарю спиной и показывать пальцами на священные предметы, а некотрые священные предметы у них называются лингамами, означают они созидательную энергию и мужское начало, на что эти лингамы и похожи (смех и аплодисменты в зале); про то, что целоваться и обниматься в публичных местах, как принято у нас, в Индии нельзя, могут не понять и побить; про то, что ноги считаются "грязными", а голова - священная часть тела и до нее дотрагиваться запрещено, даже если хочешь погладить по голове ребёнка.
Много чего ещё рассказал Аристарх Платонович. Про погоду, например... Один раз, в июне пошёл дождь и закончился этот дождь только в сентябре (в зале удивлённые возгласы и шум разговоров). Про слонов, которых в Индии приручают и используют для всяких тяжёлых работ (оживление в зале). Про тигров - людоедов и ядовитых змей. Про древние заброшенные города; про йогов, которые могут левитировать и про ашрамы; про рубины "голубиная кровь" и про алмаз "Шах"; про железную колонну в городе Старый Дели и много, много ещё...
Меня эти рассказы, конечно, занимали. Но чем дольше длилась лекция, тем мне больше хотелось, чтобы она закончилась. Ведь не для того я пришёл, чтобы слушать исторические анекдоты и байки о далёкой от стране.
Лекция закончилась рассказом об индийских традициях похорон. Индийцы сжигают умерших в специально отведённых местах на берегу рек. Места эти называются гхатами. В Калькутте есть несколько гхатов на берегу священной реки Хугли. Обряд сей производится обязательно с применением дров, которые стоят очень дорого. Некоторых умерших людей: монахов, беременных, детей, больных проказой, не сжигают, а привязывают к ногам камень, вывозят на середину реки и сбрасывают с лодки.
Но, что самое удивительное, в тех же самых гхатах, совершаются омовения паломников.
-Куда смотрит санэпидемстанция? - тонко пошутил Аристарх Платонович, заканчивая этой репликой свою лекцию.
Зал взорвался аплодисментами, все начали вставать с мест и расходиться. Я дождался, когда распрощается с Аристархом Платоновичем, поднявшийся на сцену Измаил Александрович. Они обнялись и троекратно расцеловались в щёки. Зал опустел. На сцене Аристарх Платонович присел в кресло и сделал мне знак рукой.
Я поднялся на ноги, стукнуло сиденье откидного места. На ватных ногах прошёл я через зал, поднялся по ступенькам на сцену и встал перед Аристархом Платоновичем.
-Меня о вас предупредила Поликсена Васильевна. Что же вы хотели от меня услышать, любезный Сергей Леонтьевич? -спросил, не вставая с кресла, Аристарх Платонович.
Внезапно, вся заранее придуманная мной в воображении речь, обращённая к Аристарху Платоновичу, улетучилась из памяти моей.
-Я бы хотел, чтобы именно вы взялись за постановку моей пьесы! -выпалил я.
--Сие невозможно, -ответил Аристарх Платонович. -Пиеса ваша находится в производстве Театра уже чуть не полгода. Задействована в репетициях значительная часть труппы. А это действо стоит денег и немалых. К тому же, из корпоративных соображений я не могу взять на себя исполнение вашей просьбы.
В руках Аристарха Платоновича внезапно обнаружилась трость. Глянула на меня с набалдашника рубиновыми глазами голова Мефистофеля.
-Вот и всё! Привязать камень к ногам и вывезти на середину реки! -грохнул в голове моей чей-то знакомый бас.
Я закрыл глаза. Когда я их открыл, сцена была уже пуста. Я успел лишь заметить, как двое в форменных куртках с зелёными петлицами уносили во тьму кулис столик и курульное кресло.

ГЛАВА 18. "Коемуждо по делом его..."

Август минул, как не бывал. Наступил дождливый серый сентябрь. Из "Узкого" вернулась моя ненаглядная, но вид её испугал меня. Она похудела, была необычайна бледна, лишь на скулах алел румянец. На мои вопросы она отвечала, что всё хорошо, лишь немного устала. Она вышла на работу в мастерскую, но в тот же день у ней сделался сильнейший приступ удушья. По телефону вызвали санитарную карету с врачём и фельдшером. Врач оказал Авроре помощь, но видя её состояние принял решение и Аврору увезли в Первую Градскую. Узнал я об этом от посыльного, присланного Тулумбасовым, заведующим внутренним порядком, домой к Авроре, потому как в Театре о нашей с ней женитьбе знали уже все, от актёров до рабочих сцены. После закрытой генеральной репетиции, принятой Зрелищной комиссией невероятно плохо, я в Театре не появлялся. Сидел дома, пытался придумать какие-то сюжеты, но мысли мои возвращались к одному и тому же - к пьесе. Даже лишившись больше половины первоначального содержания, претерпев все внесённые Иваном Васильевичем изменения, потеряв две трети героев, столь любимых мною, пьеса казалась мне живой. Отруби кошке хвост - кошке будет больно, но она останется кошкой. Пусть и без хвоста, но живой. Экая глупость лезла мне в голову. Какая кошка? Зачем кошка?
Итак, грянуло... Едва посыльный сообщил мне о беде, я наскоро собрался. Не побрившись, не захватив зонта, не надев калош, выбежал я из дома под моросящий дождь. В голове от волнения и тревоги всё помутилось.
Осталось одно - скорее,скоре! Бежать до Волхонки, а там трамвай до Пречистенских Ворот и другой до Калужской заставы? И как они ходят, эти трамваи? Сколько их ждать? Да ещё этот дождь... И пошёл я быстрым шагом в сторону "мышеловки" - Крымского моста, а уж там до Первой Градской "рукой подать". Легко сказать... Через час, совершенно вымокший, добрался я до приёмного покоя. Отстояв перед окошком для справок очередь, состоящую из таких же мокрых и угрюмых граждан, узнал от медицинской сестры, что свидания с моей Авророй невозможны, так как она находится в терапевтическом, где ей оказывают неотложную помощь.
-А как она себя чувствует? -спросил я.
-Состояние тяжёлое, -ответила сестра.
Спазм перехватил моё горло, меня шатнуло. Бросив взгляд на моё изменившееся лицо, милосердная сестра попыталась успокоить меня.
-Вы не волнуйтесь! Мы всем так говорим - состояние тяжёлое. Иначе её бы к нам не привезли. Вот помогут ей врачи, а потом сразу и в палату. Полежит, полечат вашу супружницу доктора;... У нас очень хорошие доктора;! И вернётся она к вам. Вы, покамест, езжайте домой. А нам звони;те, справляйтесь. Вот номер, я вам на бумажке напишу. И она карандашом написал одну букву и ещё четыре цифры (я их уже позабыл). Пришлось вернуться домой, в Колымажный, живя лишь надеждой на то, что всё ещё исправится.
-Главное, чтобы она выздоровела, -думал я. -Это самое главное!
На следующий день, с трудом дозвонившись через телефонную станцию в больницу и услышав, что состояние больной "стабильно тяжёлое", пережив приступ отчаяния и злости на судьбу, я решил пойти в Театр, поговорить с доктором, который оказывал помощь Поликсене Васильевне Торопецкой в тот памятный день, когда я пришёл к ней диктовать текст пьесы. Других знакомых докторов у меня не было, а то, как он ловко оказывал помощь (и не только Торопецкой) я помнил. Иван Васильевич, когда спросил кто лечил моего отца, сказал, что "нужно было обратиться к профессору Плетушкову, тогда бы ничего не было." Вот и решил я обратиться к другому врачу.
Едва миновал я ограду и вошёл во двор, как с замиранием сердца увидел стоящий у бокового выхода грузовик с чёрно-красной лентой на борту. В грузовик, подсаживая друг друга забирались знакомые мне актёры. Я подошёл. Задний борт уже подняли. Кусков и Баквалин закрывали его на запоры. Поверх борта увидел я открытый гроб, заваленный красными цветами. Среди цветов лежал Бомбардов, обратив к небу бледное лицо. На тёмно-серые веки, на натянутую кожу скул, на заострившийся нос пали первые капли дождя. Филипп Филиппович взмахнул рукой, музыканты в открытом подъезде театра надувая щёки извлекли из начищенных до блеска труб первые, рвущие душу, звуки марша Шопена. Грузовик выпустил сизый клуб дыма из выхлопной трубы и медленно выкатился за ворота.
-Когда? -спросил я у Фили.
-Вчера только привезли в морозильном вагоне на Брестский вокзал. Не помогли ему Альпы. Вот так всегда: живёт, живёт человек. Ест, пьёт, с женщинами... А потом: -Раз! И всё... Гляди, уже укладывают в деревянный ящик и везут вперёд ногами на Донское, в адскую топку. Такие дела..., - Филипп Филиппович махнул рукой. -Пойдёмте в буфет, помянем!
Если бы я знал в тот день, что через месяц тот же самый грузовик увезёт в деревянном ящике, утопающем в ворохе белых роз, мою незабвенную Аврору. Я буду сидеть на деревянной доске, уложенной на ко;злы, и всю дорогу до Немецкого кладбища ощущать своей ладонью смертельный холод её сложенных на груди рук. Я попросил не закрывать гроб. Когда комья земли застучали по крышке опущенного в яму последнего пристанища моей единственной, я проклял небо и землю. Я продал бы самоё душу любому, кто смог бы воскресить мою любовь. Она лежит в земле слева от главной аллеи, если идти от главных ворот, рядом с мавзолеем с по;ртиками по всем четырём сторонам. Но я не знал своего будущего, как не может его знать никто...
Мы выпили в буфете с Филиппом Филиповичем водки в помин Бомбардова. Там нас и нашёл Фома Стриж и сообщил мне, что премьера спектакля по пьесе состоится послезавтра. После выпитой водки меня немного отпустили нервы, отпустила гложащая разум тревога за Аврору, отступила скорбь по почившему столь рано и неожиданно Бомбардову, коего я уже считал за своего друга.
Ещё через день, состоялась на Главной сцене премьера. Зал был полон.
Встреченный в коридоре Княжевич, радушно улыбаясь и приобнимая меня за плечи, проговорил: -Ну-с, товарищ Максудов, зал-то полный. Аншлаг-с... Говорил я вам, что разбогатеете до ужаса, в каретах будете ездить! Крем "Марго" будете ложками кушать и "редерерами" запивать!
Иван Васильевич на премьеру не приехал. В директорской ложе сидел какой-то гражданин, широкий как платяной шкаф. Над отлично пошитом габардиновом двубортным пиджаком имелась голова Нерона. Подле императора сидела молоденькая девица в модном белом платье с маленьким отложным воротничком и с меховой горжеткой, накинутой на плечи. Милые носик и глазки; губы, накрашенные помадой; над невысоким лобиком волосы уложены волнами.
Я устроился рядом со Стрижом, в третьем ряду. Свет люстр и светильников на стенах зала начал убывать, перекрывая затихающий говор зрителей в партере, из оркестровой ямы донеслись первые такты шопеновского вальса си минор, занавес начал медленно раздвигаться открывая декорации первой сцены. Ещё несколько тактов чарующей, чуть грустной, мелодии и картинка на сцене ожила, действие первой сцены пошло своим чередом. Я забыл, что на сцене театр, в котором играют актёры. Иван Васильевич, несомненно гений. Все четыре сцены прошли как в один миг. Помню реакцию зала. Во время расстрела троих красноармейцев в третьей сцене, там, где один глаза зажмурил, второй отвернулся - спиной, знать, принять захотел свою смерть, а третий по-детски светло улыбнулся и покурить на послед попросил... После фразы капрала: -А курни, паря, курни. Вдругорядь-то, знать, не придется..., у многих женщин в зрительном зале на глазах появились слёзы. А когда махновцы в четвёртой сцене окружили Бахтина из зала раздались крики: -Беги, беги! Вышедших на поклон актёров встретили овациями и долго не отпускали со сцены. Полный аншлаг и триумф. Стриж и Панин после премьеры затащили меня отметить успех в бывшую ресторацию "Прага". Заказали, выпили по первой. Но мне было не до веселья. Я вышел в фойе и через коммутатор назвал номер приёмного покоя больницы. Через минуту телефонная барышня сказала, что номер не отвечает. Не возвращаясь в зал, я вышел на улицу. Уже наступил вечер. Под уличным фонарем, в ожидании подгулявших клиентов, стояло несколько легковых "Рено" с жёлтой полосой на чёрном кузове. Хоть ещё был вечер, шофёр такси взялся вести меня по ночному тарифу - 50 копеек за километр. Я был согласен на всё, лишь бы побыстрее добраться до Первой Градской и мы помчались по бульвару, потом свернули на Пречистенку в сторону Садового кольца.
Тревога моя несколько улеглась, так как в приемном покое дежурная сестра сообщила мне, что больная Госье Аврора переведена в общую палату и что посетители могут навестить больную в официальные часы приёма, которые указаны на табличке, которая висит на стене в вестибюле, слева от входной двери. Домой, в Колымажный, я отправился пешком. Впервые за много дней, эту ночь я спал спокойно.
На следующий день я отправился в Театр освежённый сном и ободрённый добрым известием из больницы. Только одни лишь сказки, придуманные людьми самим себе в утешение, заканчиваются тем, что всё становится хорошо после того, как всё было очень плохо. Ещё вчера на стене театра висела огромная афиша:
-----------------------------------------------
НЕЗАВИСИМЫЙ ТЕАТР
премьера
8 октября 10 октября 12 октября
понедельник среда пятница
С.Л. МАКСУДОВ
ЧЁРНЫЙ СНЕГ
-----------------------------------------------
Сегодня поверх неё, двое в брезентовых робах, клеили и разглаживали листы афиши на которой значилась пьеса Бомарше «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность». Сердце моё пропустило удар. Я остановился, пережидая внезапную дурноту. Что это было? Почему? С этими мыслями я кое-как поднялся по лестнице на второй этаж. Коридор как будто вымер. Я без стука отворил тяжёлую дверь кабинета Княжевича. Как и в прошлое моё посещение Княжевич сидел за своим бюро и читал какую-то бумагу.
-А, любезный Сергей Леонтьевич! Чем обязан вашему вниманию? -спросил глядя несколько мимо меня Княжевич.
-Я хотел бы узнать, Гавриил Степанович, почему снята с премьеры моя пьеса? -спросил я, стараясь сдерживать не на шутку разыгравшиеся нервы и не сорваться на крик. -Позвольте напомнить вам, что у нас с вами подписан договор, по которому...
-Не извольте волноваться, почтенный Сергей Леонтьевич, ни один пунктик нашего договорчика не нарушен. Наоборот, всё происшедшее предусмотрено нашим договором. Имею честь вам напомнить пунктик... Э..., -Княжевич подхватил с этажерки, стоящей рядом с бюро, несколько листков бумаги. -Вот! Пунктик 57-й... начинается он так: Автор обязуется... Присядьте, уважаемый Сергей Леонтьевич на диванчик и ознакомьтесь вот с этим...
Я уселся на подушки дивана и Княжевич сунул мне в руки несколько пахнувших свежей типографской краской театральных журналов. Между листов уже торчали бумажные закладки. Я открыл первый журнал на странице, где была напечатана статья критика Латунского о пьесе "Чёрный снег" и одноименном спектакле Независимого Театра. Пьеса была найдена абсолютно бездарной, за исключением нескольких сцен. Военная неразбериха, тусклые картины быта и обывательского отношения к происходящим в стране событиям. Некоторый успех пьесы у не слишком разборчивой публики объяснялся исключительно игрой актёров под руководством Ивана Васильевича, спасшего пьесу от полного провала.
Во втором журнале некто, под творческим и весьма недвусмысленным псевдонимом Ариман, произведя разбор каждой сцены спектакля, нашёл в них признаки соглашательства и ревизионизма новейшей истории страны. А потому, соответствующим органам надо обратить пристальное внимание на подобные выпады со стороны никому не известных, так называемых, писателей и драматургов.
То, что написал о пьесе третий критик по фамилии Лаврович, я уже просматривал мельком и запомнил только одну его фразу: -Доколе практикующие графоманы и самоуверенные литераторы будут лить потоки грязи на самое святое, что у нас есть?
-Эх, досточтимый Сергей Леонтьевич, не я ли предупреждал вас при нашей первой встрече: -Не было б беды? Сколько зла в мире из-за тщеславия человеческого! Вот и вы, тоже, взалкали славы, а вот о душе подумали ли?
Делать мне было в Театре больше нечего. Я оставил журналы на диване и ушёл не попрощавшись с Княжевичем. В последний раз вдохнул я этот неповторимый запах Театра, осталось в памяти лишь воспоминание о волшебном золотом коне на сцене.
-Ну, что же, у меня осталась моя Аврора! -думал я. -Всё ещё устроится. Есть у меня несколько сюжетов, из которых можно сделать повесть или даже роман.
Не знал я, что дальнейшее - падение в пропасть отчаяния и боли. Через два дня после моего ухода из Театра моей Авроры не стало. Скоротечная чахотка погубила мою жену. И её, в деревянном ящике покрытом ворохом белых роз, грузовик увёз на Немецкое кладбище.

Занавес на сцене жизни ещё не опущен, но билеты распроданы и пьеса сыграна. Завтра, с Брянского вокзала, поезд увезёт меня из Города в котором я был так несчастливо счастлив, увезёт из Города, в котором с неба падает чёрный снег.