Пустота с подогревом

 
Глава 1

  Я сидел на подоконнике в своей новой квартире на двадцать втором этаже и смотрел вниз. Город подо мной был похож на материнскую плату огромного, больного компьютера. Машины ползли по артериям проспектов, как разряженные электроны, а люди, люди были просто статистическими погрешностями, ошибками в коде, которые кто-то забыл исправить.

  Рядом на тумбочке стояла кружка с остывшим чаем. На дне ее застыла темная жижа, в которой отражался потолок. Я смотрел на эту жижу и думал о том, что раньше, лет триста назад, люди сидели бы у камина, смотрели на огонь и думали о вечном. Теперь мы смотрим в экраны смартфонов или в панорамные окна на бетонные джунгли и думаем о том, почему уведомление из приложения доставки пришло на три секунды позже обычного.

  Мой приятель, Санек, который работал где-то в IT-сфере и носил очки с толстыми линзами, как-то сказал мне гениальную фразу. Мы сидели в баре, пили темное пиво, и он изрек:
— Знаешь, в чем проблема современного человека? Он считает, что мир меняется. Что раньше была душа, а теперь сплошной пластик. Но это заблуждение. Сказать, что современный мир поменяет свою сущность, нельзя по одной простой причине: никакой сущности у мира никогда и не было.

  Я тогда поперхнулся пивом и чуть не залил его дорогущий макбук.
— Как это нет? — спросил я. — А любовь? А искусство? А смысл жизни, в конце концов?
  Санек посмотрел на меня с той снисходительной усталостью, с которой смотрят на ребенка, который только что узнал, что Деда Мороза не существует.
— Любовь, — сказал он, — это химическая реакция, подкрепленная социальным договором о размножении. Искусство — это попытка зафиксировать дрожь в руке, чтобы продать ее подороже. А смысл жизни... — он сделал паузу, — смысл жизни — это просто привычка дышать. Мы сами придумали сущность, как придумывают ярлыки на консервных банках, чтобы не съесть случайно собачий корм. Но банка-то одна и та же. Жестяная.

  Тогда я не понял его. Я думал, что он просто перегорел на работе, что он циник и мизантроп. Но прошло три года. Я развелся, сменил три работы, потерял отца и купил эту квартиру на двадцать втором этаже. И сейчас, глядя на остывший чай, я начинал понимать, о чем он говорил.

Глава 2


  Мой отец был строителем. Он строил дома в советское время. Он верил в светлое будущее, в то, что кирпичи, которые он кладет, станут фундаментом для счастья его детей. Он умер от сердечного приступа в прошлом году, когда узнал, что дом, который он возводил сорок лет назад, снесли, чтобы построить на его месте торгово-развлекательный центр.

  Я приехал на похороны. Гроб стоял в маленькой комнате, пахло еловыми ветками и дешевым коньяком. Мать плакала, причитала, что он так и не дождался внуков. А я стоял и смотрел на его руки. Крупные, с натруженными пальцами, желтые от никотина. Он держал этими руками лопату, держал меня в детстве, когда я боялся грозы, держал руль старой «Волги». А теперь он просто лежал. Пустой.

  Я поймал себя на мысли, что завидую ему. Завидую тому, что у него была вера. Пусть наивная, пусть глупая, но она была. Она заполняла пустоту, которую я теперь вижу везде.

  Вечером после похорон я включил телевизор. Шел какой-то ток-шоу. Толстые люди с крикливыми голосами спорили о том, нужно ли запрещать одни книги и разрешать другие. Они говорили о морали, о ценностях, о «сущности нации». Я смотрел на них и видел пустоту. Они просто наполняли эфир шумом, чтобы зритель не заметил тишину в собственной голове.

  Я выключил телевизор и достал старый альбом с фотографиями. Черно-белые снимки, выцветшие края. Вот отец на субботнике, улыбается, держит в руках молодую березку. Вот моя мать в молодости, смеется, поправляет ветер волосы. Где сейчас эти эмоции? Где тот ветер? Их нет. Есть только картинка.

И тогда до меня дошло то, что пытался втолковать мне Санек. Мы навешиваем на мир ярлыки «духовный», «техногенный», «дикий», «цивилизованный», как будто мир — это стенд в супермаркете, который можно переставлять с полки на полку. Но внутри этих ярлыков — ничего. Просто пустота.


Глава 3


  Через месяц я поехал к Санеку в гости. Он жил в районе, который назывался «Сколково-Лайт» — стекло, бетон и никакого намека на жизнь. В его квартире было стерильно. Белые стены, белая мебель, ни одной книги. Только огромный монитор на стене и клавиатура.

— Как жизнь? — спросил я, скидывая кроссовки.
— Жизнь — это процесс энтропии, — ответил он, не отрываясь от кода. — Я сейчас пишу алгоритм для нейросети. Она будет предсказывать, понравится ли пользователю цвет обоев в его новой квартире, еще до того, как он сам это поймет.
— Круто. А зачем?
  Санек повернулся ко мне. Под глазами у него были синие круги, а взгляд — остекленевший, как у рыбы в аквариуме.
— Затем, чтобы сэкономить ему время. Чтобы он не мучился выбором. Чтобы он купил обои, повесил их, и его мозг получил дофаминовый импульс, который нейросеть уже рассчитала. Мы отнимаем у человека муку выбора. Мы даем ему иллюзию счастья.
— А реальное счастье?
— Реальное счастье, — усмехнулся Санек, — это баг в системе. Ошибка в коде. Его быть не должно, но иногда оно проскакивает. И тогда люди пишут стихи, стреляются или уходят в монастыри. Мы же пытаемся создать систему без багов. Мир без сущности, но с очень удобным интерфейсом.

  Мы вышли на балкон. Внизу, в стеклянном атриуме, бегали люди в деловых костюмах. Они куда-то спешили, жестикулировали, пили кофе из бумажных стаканчиков. Санек кивнул на них:
— Смотри. Они думают, что у них есть цели. Повышение, кредит, поездка на море. Но на самом деле они просто выполняют цикл. Рождение-школа-работа-смерть. Разница только в том, какую музыку слушать во время выполнения скрипта. Раньше слушали Бетховена, теперь слушают моргенштерна. Но суть цикла не изменилась.
— Значит, по-твоему, ничего не изменилось? — спросил я с вызовом.
— Я говорю, что нечему меняться. — Санек затушил сигарету о перила. — Есть материя и есть пустота. Сейчас мы просто научились визуализировать пустоту. Раньше она пряталась в небесах, в религии, в надежде. Теперь мы знаем, что небеса пусты, и теперь пустота — это мы сами. Мы — черные дыры в штанах, которые пытаются притвориться людьми.


Глава 4.


  Вечером я решил сходить на свидание. Девушку звали Лена, она работала маркетологом и очень много улыбалась. Я встретил ее в кофейне, где пахло жженым сахаром и искусственным ванильным воздухом.

  Мы говорили о путешествиях. Она рассказывала, как была в Бали, как медитировала и «чувствовала связь с Вселенной».
— Это невероятно, — щебетала она, — ты сидишь на берегу океана, ветер дует в лицо, и ты понимаешь, что ты — часть чего-то великого.
  Я смотрел на нее и думал о том, что если бы она действительно была частью чего-то великого, она бы не фоткала свои тарелки с едой для Инстаграма. Но я промолчал. Вместо этого я спросил:
— А чего ты хочешь от жизни?
  Она замялась. Ее идеальный маникюр нервно постучал по столу.
— Ну... счастья. Стабильности. Чтобы меня понимали.
  Я кивнул. Слова были правильными, но они висели в воздухе, как фантики от конфет — яркие, но пустые. Она рассказывала мне о своих желаниях, но я слышал только то, что она смотрит на меня, как на товар. Я был мужчиной. У меня есть квартира. Есть машина. Я подхожу под ее «социальный портрет».

  Когда мы вышли из кофейни, она взяла меня под руку. Было тепло, но ее прикосновение не вызывало у меня ничего, кроме легкого раздражения. Я вспомнил, как в детстве держал за руку соседскую девочку Машу. У меня тогда сердце колотилось, я не мог дышать, в голове была каша. Это и была жизнь. Это была та самая «сущность», о которой все говорят. А сейчас — просто анатомия. Кость, мышцы, кожа.

  Я отвез Лену домой. На прощание она чмокнула меня в щеку и сказала, чтобы я позвонил. Я сказал «да», но знал, что не позвоню. Зачем звонить пустоте?

  Я сел в машину и долго сидел, глядя на мигающие огни светофора. Зеленый, желтый, красный. Круг замыкался.


Глава 5


  Мне всегда нравилась архитектура. Не та, что сейчас — стеклянные гробы и пластиковые панели, а старая. Дореволюционная. Я часто ездил в центр, бродил по переулкам и рассматривал лепнину на фасадах. За этими барельефами стоял человек. Каменщик или скульптор, который вкладывал в камень что-то свое. Боль, радость, веру в бога или страх перед дьяволом.

  Однажды я познакомился с реставратором. Его звали дядя Миша. Ему было под семьдесят, он пах скипидаром и старым деревом. Мы стояли у дома, где когда-то жил какой-то купец, и дядя Миша пальцами, покрытыми известью, водил по облупленному орнаменту.

— Видишь? — сказал он хрипло. — Вот тут ангел. Глаза у него стерлись, но крылья еще целы. Люди тогда верили. Они строили не для себя, они строили для Бога. Думали, что дом — это тело, а душа — там, наверху.
— А сейчас? — спросил я.
— А сейчас, — дядя Миша усмехнулся, — мы строим для денег. Мы строим так, чтобы через десять лет это снести и построить новое. Потому что мы перестали бояться смерти. Раньше человек строил дом и думал: «Это останется внукам». А теперь мы знаем, что внуков, скорее всего, не будет. Или им будет плевать. Мы строим временные укрытия для бренного тела.

  Я смотрел на ангела. Камень был серым, холодным. Дядя Миша был прав. Ангел был мертв. Он не охранял этот дом. Он просто был красивой кучкой минералов, которым повезло пережить революции и войны. Но у него не было души. Ее выдули люди. Она растворилась в воздухе, как запах духов старой актрисы.

  В тот вечер я зашел в храм. Там было тихо, горели свечи. Старушки в платочках шептали молитвы. Я смотрел на икону с темным ликом и пытался уловить то самое чувство трепета, о котором пишут в книгах. Его не было. Я чувствовал себя туристом в музее. Я смотрел на объект религиозного почитания, как на экспонат.

  Я вышел из храма и увидел парня с дредами, который сидел на ступенях и играл на гитаре. Он пел песню о том, как все умрут и все уйдут. Голос у него был фальшивый, но в его глазах было отчаяние. Настоящее, живое отчаяние. И я позавидовал и ему. Потому что у него была хотя бы боль. А у меня была только констатация факта.


Глава 6


  Я начал много бегать по утрам. Не потому, что хотел быть здоровым, а потому что во время бега мозг отключается. Ты просто ставишь ногу за ногой, дышишь ритмично, и все эти дурацкие мысли про «сущность» исчезают.

  Я бегал в парке. Там было много таких же, как я. Люди в наушниках, с фитнес-браслетами, смотрящие только под ноги. Мы бежали, как стадо оленей, спасающихся от невидимого хищника. Только хищник этот — время. И бежать от него нельзя.

  Однажды я бежал и увидел старую женщину. Она сидела на скамейке и кормила голубей крошками. Ей было, наверное, лет сто. Кожа на лице была тонкой, как пергамент. Она улыбалась голубям и что-то им шептала. Я сбавил скорость и сел рядом с ней.

— Доброе утро, — сказал я.
  Она повернулась ко мне. Глаза у нее были ясные, небесного цвета, совсем не старческие.
— Здравствуй, соколик, — ответила она. — Бегаешь? Молодой, здоровый. А я вот сижу.
— Вы не скучаете? — спросил я. — Сидеть одной?
  Она засмеялась. Тихо, скрипуче.
— Какая же я одна? — она кивнула на голубей. — Вот они, друзья мои. И облака вон плывут. И ветер. Это только кажется, что мир вокруг — просто город. А если присмотреться — он живой.
— Живой? — переспросил я.
— А ты как думал? — она достала из сумки яблоко и отломила кусочек. — Вот ты бежишь, считаешь себя умным, думаешь о высоком. А мир просто есть. Он не хороший и не плохой. Он просто есть. Ты его воспринимаешь так, как тебя научили. Если тебя научили видеть зло, ты будешь видеть зло. Если научили видеть добро — увидишь добро. Но он сам по себе — ни то, ни другое. Он, как снег на крыше. Белый, пока на него не наступишь.

  Меня пробрал холод. Ее слова отозвались внутри меня глухим эхом. Я смотрел на парк, на деревья, на детей, играющих в песке. Все это было реальным. Но мое восприятие было искажено. Как кривое зеркало.


Глава 7


  Я понял, что моя проблема не в мире. Мир, как и сказала та старушка, просто есть. Моя проблема в том, что я вырос на идеях великих философов, на поэзии, на ожидании чуда. Мне сказали, что в жизни есть что-то. Сакральное. Истинное. Я искал это всю жизнь, как ищут иголку в стоге сена. Но сено кончилось. Остался только металлодетектор, который водит по пустоте.

  Мы называем это депрессией. Или кризисом среднего возраста. Или «потерей себя». Но что значит «потеря себя», если «себя» — это просто набор привычек и воспоминаний? Мы теряем не себя. Мы теряем декорации. А когда сцена пуста, мы видим, что зрительный зал тоже пуст. И пьеса — пуста.

  Я вспомнил своего отца. Если бы я сказал ему, что у мира нет сущности, он бы рассмеялся мне в лицо. Он бы сказал: «Как это нет? Вот земля, вот небо, вот я, вот ты. Какая еще сущность нужна?» И он был бы прав в своей простоте. Он не искал сущность. Он просто жил. Он дышал. Он любил. Он страдал. Он не разбирал вселенную на атомы, как мы сейчас.

  Мы разобрали вселенную на атомы, заглянули в кварки и бозоны, и увидели, что там ничего нет. Никакого кирпичика, на котором написано «смысл». И мы испугались. Мы начали придумывать виртуальные миры, искусственный интеллект, цифровых аватаров умерших, лишь бы снова заполнить пустоту. Но пустота не наполняется. Она всасывает все.


Глава 8


  Как-то раз я зашел в маленький магазинчик на первом этаже своего дома. Там торговал всякой мелочью старый продавец. Звали его Эдик. Он всегда сидел за прилавком с газетой в руках, и у него на носу сидели очки с толстыми стеклами. Мы почти не разговаривали, но я привык к нему, как к части интерьера.

  В один день я захожу, а за прилавком стоит какой-то молодой азиат в яркой футболке, улыбается во все тридцать два зуба и говорит мне:
— Здравствуйте! У нас сегодня акция! Купите две пачки печенья и получите третью в подарок!
  Я оглянулся. Магазин был полностью перестроен. Яркие полки, белый свет, музыка играет. Эдика не было. Я спросил у парня, где хозяин. Парень пожал плечами.
— А кто его знает? Мы аренду сняли. У нас тут филиал сети «Вкус момента». Три дня уже работаем.
  Три дня. Я выходил из подъезда каждый день и не замечал, что исчез магазин, исчез Эдик, исчез старый, пахнущий пылью и макаронами мир. На его место пришел мир, пахнущий пластиком и сиропом.

  Я купил это чертово печенье. Вышел на улицу, разорвал упаковку и начал есть. Печенье было безвкусным. Идеально безвкусным, как синтетический воздух в самолете. Я понял, что Эдик не просто продавал товар. Он создавал «настроение», «ауру» места. В нем была сущность магазина. Но никто не заметил, что он ушел. Потому что сущность — это то, что невидимо, пока оно есть, и что невыносимо, когда оно пропадает.

  Как любовь. Как здоровье. Как время.


Глава 9


  Вернувшись домой, я долго стоял перед зеркалом в ванной. Я смотрел на свое отражение. За сорок лет я успел обзавестись мешками под глазами, серой кожей и сединой на висках. Я был старше, чем мой отец в день, когда он катал меня на своей «Волге». Но я чувствовал себя ребенок, который потерял маму в супермаркете.

— Кто ты? — спросил я у отражения.
  Отражение молчало. Оно не знало ответа. Если бы у мира была сущность, она отражалась бы и во мне. Но в зеркале была только физическая оболочка, которая завтра состарится еще на один день, а через сорок лет превратится в прах.

  Я пришел к выводу, что мы живем не в мире вещей, а в мире интерпретаций. Раньше у нас была одна интерпретация — религиозная или идеологическая. Она давала вектор, пусть и ложный. Теперь у нас их миллион, и мы так и не научились выбирать. Мы как слоны в посудной лавке, только лавка — наша голова.

  Я вспомнил про Санека. Он, со своим искусственным интеллектом и нейросетями, тоже пытается создать интерпретацию. Он хочет подменить реальность удобной картинкой. Но и это не спасет. Потому что, когда ты знаешь, что картинка подделка, ты все равно чувствуешь себя обманутым.

  Я лег на пол. Лежал на холодном кафеле, смотрел на люстру и слушал, как стучит мое сердце. Тук-тук. Тук-тук. Оно не спрашивало, есть ли у мира сущность. Оно просто качало кровь. Может быть, вся мудрость именно в этом?


Глава 10


  Я хотел было остановиться на мысли, что смирение — это выход. Что если принять пустоту как данность, станет легче. Но это была ловушка. Смирение перед пустотой — это путь к трупу, который еще дышит.

  На следующий день я поехал на кладбище к отцу. Холодный ветер гнал по гравию сухие листья. Я стоял у памятника, читал его имя и даты. Где он? Где та энергия, которая заставляла его руку сжимать молоток? Она исчезла. Перешла в тепло, в свет, в гниль, в траву. Она растворилась. И в этот момент я понял главное.

  Мы ошибаемся, когда думаем, что сущность должна быть осязаемой, бессмертной, вечной. Сущность — это движение. Это процесс. Мир не меняет свою сущность, потому что его сущность — это изменение. Мы не видим душу в камне, потому что камень неподвижен. Мы видим душу в ветре, в огне, в реке. В том, что течет.

  А сейчас мир течет быстрее. Настолько быстро, что мы перестали замечать течение. Мы решили, что нас захлестнуло. На самом деле мы просто выпали из потока.

  Я погладил холодный гранит.
— Прости, батя, — сказал я вслух. — Я искал правду там, где ее нет. Я искал статику в динамике. Я искал формулу в хаосе.

  Я повернулся и пошел к выходу. Вокруг были деревья. Просто деревья. Им не нужна была сущность, чтобы быть. Они просто росли.


Эпилог


  Прошло два года. Я больше не бегаю по утрам. Я завел собаку. Мы ходим гулять вечером, я смотрю на фонари, на лужи, на отражения машин в витринах. Я больше не ищу сущность. Иногда я ловлю себя на мысли, что я даже не знаю, зачем я живу. Но это меня не пугает.

  Я научился видеть красоту в отсутствии смысла. В том, как капли дождя стекают по стеклу. В том, как старушка кормит голубей. В том, как Санек, глядя в монитор, иногда улыбается своей нейросети.

  Недавно я встретил Лену. Она вышла замуж, у нее родился ребенок. Она была счастлива. По-настоящему счастлива, не наигранно. Я посмотрел на нее и не почувствовал зависти. Я понял, что ее счастье — это тоже часть пустоты, которую она заполнила ребенком. Но пустота от этого не стала меньше. Она просто приняла другую форму.

  Я вернулся домой. Подошел к окну. Открыл его. Ворвался холодный вечерний воздух, запах бензина и жареных семечек. Мир дышал мне в лицо, и он не был ни плохим, ни хорошим. Он был. И этого было достаточно.

  Сущности у мира нет. И слава богу. Потому что если бы она была, мы бы давно ее убили…