Ты живой

Не писалось. В голове вакуум. Ни одной хоть малюсенькой мысли. И он посреди этой гладкой, до тошноты ровной ночи остро чувствовал, как она душит его. Не бурей, а именно этой ровной, безликой гладью, переполненной пустыми отражениями. Будто весь мир обтянули чёрной плёнкой, чтобы ничего не резало глаз. Не тревожило, не напоминало о внутренней боли.

Ночь тянулась, как струна ситара. Местами обрываясь незаконченной строкой. Но он терпеливо работал, по нескольку раз исправляя написанное. Будто именно в этой строчке умещалась вся его боль. Всё то, что так и не получалось объяснить простыми словами. Он трудился, а буквы начинали плясать перед глазами и сливаться в бессмысленные знаки. Вдруг показалось, что в дверном проёме, в изломе тени, мелькнул её силуэт: подсказка, напоминание, что он не один. Но это лишь обман уставших глаз, игра теней. И от этого становилось ещё горше. Надежда приходила в виде миража. И тот в момент рассыпался, стоило обратить на него внимание.

Тогда он послал всё к чёрту. Тишину, пустые листы. Окна, залитые дождём. Всё, что казалось важным. В машину и на проспекты. Там ветер срывал с города последние остатки уюта, а фонари дразнили темноту огнями. В голове стоял визг. Там крутились маленькие безжалостные машинки, перемалывая мысли и чувства. Ремесло, которое он любил, вдруг стало ненавистно. Оно требовало боли, кормилось ею, сыпало солью на рану. Рвало всё изнутри, не давая ни забыть, ни привыкнуть.

Он рвался наружу, прочь из себя, из этой бесконечной борьбы, но рвалось и всё вокруг. Дни сворачивались в тугую петлю. Свет бил по глазам, слишком много глаз, слишком много света. Весь мир смотрел на него и ждал, ещё чуть, и он сломается. А он не ломался. Он просто хотел выдохнуть, но воздух был пропитанный чужой суетой и собственной усталостью.

Неволя, на которую он сам  себя обрёк, гнала его вперёд. Гнала без цели, без выбора, просто потому, что нельзя было стоять на месте. И он мчался, гонимый через боль к новой боли. Так устроена дорога тех, кто родился постичь её. Пройти её до конца.

И в этом движении «от боли до боли» проступало странное чувство. Не облегчения, нет, а какого-то горького права на существование. Он мог уставать, страшиться будущего. Имел право стоять посреди мокрого проспекта и смотреть, как ночь поглощает огни. Он прожил этот надлом, не спрятался от него, не сделал вид, что его нет. И, может быть, в этом и была его победа: не победить боль, а не дать ей стереть себя до пустоты. Пора. Работа — его спасение.

А потом наступит утро. Не обязательно светлое, не обязательно доброе — просто новое. И боль не исчезнет, но станет слабее. Соль перестанет жечь рану, а петля дней расправится в прямую линию. И он снова возьмёт в руки слово, зная теперь, что оно — не только мука, но и якорь. Потому что пока ты можешь выцарапать строчку из темноты, ты ещё здесь. Ты живой...

                август 26г)"