После Аминя

I

В средоточии уже стягивалось. Не воздух, не кровь — масло, сладкое, тучное, выжатое из самой сердцевины, и терпкий дух, сильнейший из всех, тянул его нитями, свивал, уплотнял, делал ком, который дрожал и всё же держался. Глубина вокруг была телом, огромным, заполненным, и в этом теле блеск прятался, сжатый, укрытый, чтобы яростные духи не достали его целиком. Они уже горели, эти духи, холодным огнём, и пространство дрожало от их борьбы, камни рождались прямо в воздухе, горькая земля носилась облаками, ещё не осевшая, ещё не собранная.

Взгляд упал. Не снаружи. Изнутри самого блеска, из того, что наполняло и пряталось одновременно. Взгляд коснулся масла. Масло не вспыхнуло пламенем. Оно стало чреватым. Одна любовь приняла другую, и состав, этот стянутый ком, понёс в себе семя. Святое. Чистое. Такое, которому надлежало быть образом, ангелом, чем-то, что не разрушится даже если тело сгорит дотла.

Твердь сомкнулась. Тонкая, но непроходимая. Между искрой, уже зачатой, и яростным телом, уже заражённым. Семя лежало в этой тверди, качествуя, вечное, непреходящее, пока тело ещё горело и боролось. Слово удерживало весь состав. Не давало превратиться в чёрную землю. Держало в звуке. Если бы слово отпустило — мгновение, и ком стал бы мёртвой глыбой, холодной, непроницаемой. Но слово держало. И время тянулось. Долго. Невыносимо долго.

Почему один? Почему не сразу тысячи, легионы, целое воинство на место павшего? Вопрос сам был уже раной, уже частью гнева. Он жёг изнутри, требовал ответа, которого не было, потому что ответ лежал дальше, за твердью, в том, что ещё не открылось. Состав ждал. Масло в нём ждало. Семя ждало. Глубина ждала. И в этом ожидании уже начиналось что-то иное — не покой, а напряжение, которое само становилось рождением.

Слово разорвалось. Единое взорвалось. Тысячи миллионов миров. В каждом — тысячи миллионов сфер. В каждой сфере — тысячи миллионов планов. В каждом плане — звёзды, несметные, и в каждой звезде — вещи, которые уже нельзя было сосчитать. Всё это вырвалось из единого звука, из того самого слова, которое держало состав. И разумный взял шесть. Шесть планов, шесть сфер, шесть звёзд — и объявил: вот оно, единое и всё. Адепт согласовал эти шесть, сказал: это сердце. Мастер уничтожил их молчанием. Маг сжёг пепел снова в слово. А тот, кто стоял выше, не знал ничего. Или знал так, что знание само становилось ничем.

В средоточии всё ещё стягивалось. Масло всё ещё несло семя. Твердь всё ещё держала. Но теперь уже и разум скрипел. Разум — болезнь семени. Он никогда не молчал. Скрипел «я». Это «я» не существовало. Не передавалось. Менялось мгновенно. Умирало. Человек был собой только тогда, когда терялся в самом движении, в том колесничном кружении, где разум отключался, где «я» исчезало, и оставалось только то, что скрыто в семени с самого начала. Всё, чем он мог быть, уже лежало там. Функции тела молчали, пока не оно болело. Разум же скрипел всегда.

Мягкая пустота принимала твёрдое полное. Она умирала. Отдавалась. И плод рос. Будь невестой — станешь матерью. Прими тысячу. Ты родишь только одного. Этот один станет наследником. Самое малое впечатление, достигшее совершенства, уже есть всё. Не давай впечатлениям одолеть. Пусть произрастают. Пусть зреют. Пусть один выйдет из тысячи.

Бытие — существительное. Форма — прилагательное. Материя — существительное. Движение — глагол. Зачем бытие облеклось в форму? Зачем материя проявила себя в движении? Не отвечай. Нет никакого «зачем». Имя того неизвестно. Местоимение уже искажает. Время и пространство — наречия. Двойственность породила союз. Обусловленное породило предлог. Артикль породил деление. Междометие — звук, который кончается молчанием. Уничтожь восемь. Девятая близка. И её тоже уничтожь. Тогда войдёшь.

В бездне галлюцинаций есть закон и разум. Но в истине нет связи между игрушками. Этот закон, этот разум — связь великой лжи. Истина! Истина! Истина! — кричит владыка бездны. В этой бездне нет тишины. Всё, что называют тишиной, — её речь. Эту бездну зовут адом. Зовут множеством. Среди людей — сознанием. Вселенной. Но то, что не молчит и не говорит, радуется в ней. Радуется самому факту, что она есть, что она кишит, что она лжёт и что эта ложь бесконечна.

Святая троица-ничто. То, что выше, содержит все противоречия. Хаос и то, что называют матерью, — не отец, не мать, не брат, не сестра, не муж, не жена. Отражение всего — пан. Ночь пана — уничтожение всего. Свет, низвергнутый через бездну, — восторг единения, который разрушает. Путь. Расстояние бесконечно. И всё же всё здесь. Сейчас. Нет там. Нет тогда. Всё, что есть, — проявление, часть, ложь того, чего нет. Но то, чего нет, не есть ни то, что есть, ни то, что не есть. Тождество совершенно. Поэтому закон тождества — ложь. Нет подлежащего. Нет сказуемого. Нет противоречия.

Святы эти истины, которые произносятся, зная, что они — ложь. Разбитые. Тревожные. Укрой. Не вынести восхищения. В произнесении лжи за ложью, противоречия которой тоже ложны, кажется, будто то, чего не произнесли, истинно. Благословенна эта последняя иллюзия. Позволь сыграть роль. И отбросить.

В средоточии всё ещё стягивалось. Масло всё ещё несло. Твердь всё ещё держала. Слово всё ещё удерживало. Семя всё ещё ждало. И время тянулось. Долго. Невыносимо. Потому что из одного состава должно было родиться всё. Не сразу. Не легионами. А через долгую цепь, через смерть и рождение, которые суть два имени одного. Убивай себя. Ничего из этого самого по себе недостаточно. Рождать — умирать. Умирать — рождать. Бросай семя в поле ночи. Жизнь и смерть — два имени.

Разумный всё ещё брал шесть. Адепт всё ещё согласовывал. Мастер всё ещё молчал. Маг всё ещё сжигал. Тот, кто выше, всё ещё не знал. А в средоточии масло уже чревато. Взгляд уже упал. Твердь уже сомкнулась. И лучи уже начинали пробиваться. Не снаружи. Изнутри. Из того самого семени, которое качествует, вечное, пока тело ещё горит.

Глубина была телом. Тело было глубиной. Сердце наполняло и пряталось. Терпкий стягивал. Сладкое давало масло. Любовь принимала любовь. Состав становился беременным. И всё это происходило одновременно. В одном месте. В одном миге, растянутом на вечность. Потому что время — наречие. И оно тоже должно быть уничтожено.

Мягкая пустота продолжала принимать. Тысяча впечатлений. Одно дитя. Наследник. Судьба. И это дитя уже было в семени. Уже качествовало. Уже ждало дыхания, которое зажжёт и тело, и душу одновременно. Душа жила прежде. Но жила сокрытой. В тверди. В сердце. В масле. Пока творец не дохнёт. Тогда зажгутся оба. И начнётся жизнь. Та, что уже была, и та, что только начинается.

В бездне всё ещё кипела ложь. Закон. Разум. Связь. Великая. И то, что не молчит и не говорит, всё ещё радовалось. Радовалось самой бездне. Самой лжи. Самому множеству. Самому сознанию. Потому что без них не было бы пути. Без них не было бы восторга единения, которое разрушает. Без них не было бы ночи, в которой уничтожается всё.

Слово всё ещё держало. И всё ещё разрывалось. Единое всё ещё взрывалось. Тысячи миллионов. И разумный всё ещё брал шесть. И говорил: это всё. И адепт всё ещё говорил: это сердце. И мастер всё ещё молчал. И маг всё ещё сжигал. И тот, кто выше, всё ещё не знал. А в средоточии масло уже несло. Семя уже ждало. Твердь уже держала. И лучи уже пробивались. Медленно. Кроткие. Как сладостное блаженство. Проходящие сквозь твердь, подобно блистанию, но не жгущие.

Разум скрипел. «Я». «Я». «Я». Болезнь. Не существующее. Не передающееся. Меняющееся. Умирающее. И человек был собой только в потере. В движении. В том кружении, где «я» исчезало. Где оставалось только семя. Всё, чем он мог быть. Уже там. С самого начала.

Мягкая продолжала. Умирала. Отдавалась. Принимала. Рождала. Одно. Из тысячи. И это одно уже несло в себе судьбу. Наследство. То, что должно было выйти дальше. Через смерть. Через рождение. Через бездну. Через ложь. Через радость того, что не молчит и не говорит.

Уничтожь восемь. Девятая близка. Уничтожь и её. Войди. Аум. Но даже это — звук. Даже это должно кончиться. Тогда — то, чего нет. И то, что есть. И то, что не есть. И тождество, которое ложь. И закон тождества, который ложь. И подлежащее, которого нет. И сказуемое, которого нет. И противоречие, которого нет.

Святы эти истины. Которые ложь. Разбитые. Тревожные. Укрой. Не вынести. В произнесении лжи за ложью кажется, будто несказанное истинно. Благословенна эта иллюзия. Последняя. Позволь сыграть. И отбросить.

В средоточии всё ещё стягивалось. Масло. Семя. Твердь. Слово. Взгляд. Любовь. Чреватость. Ожидание. Долгое. Невыносимое. Потому что из одного. Через всё. Через смерть. Через рождение. Через бездну. Через ложь. Через радость. Через уничтожение. Через то, что выше. Через то, что содержит противоречия. Через ночь. Через свет, который разрушает. Через восторг. Через путь.

И лучи уже пробивались. Изнутри. Из семени. Из масла. Из тверди. Кроткие. Сладостные. Блистающие. Но не жгущие. И глубина уже начинала слышать. Не ушами. Не разумом. Тем, что качествует. Тем, что вечное. Тем, что уже было до тела. И будет после.

Состав дрожал. Держал. Ждал. И время тянулось. И слово держало. И взгляд уже упал. И любовь уже приняла. И семя уже несло. И твердь уже сомкнулась. И разум уже скрипел. И мягкая уже принимала. И бездна уже кипела. И то, что не молчит и не говорит, уже радовалось. И ложь уже произносилась. И несказанное уже казалось истинным. И иллюзия уже благословлялась. И роль уже игралась. И отбрасывание уже начиналось.

В средоточии.


II

Разорви же мне эту тишину, как кожу с мёртвого коня, — пусть капает свет, как кровь из проколотой вены. Вонючая ночь дышит трещинами в шее, и мозг разваривается, как сырой картофель в кипятке. Они говорили, что семя — это сердце Божие, но я видел, как оно трясётся в ладони, как капля росы на паутине, и знаю: Бог — это не сияние, а дрожь в луче, преломлённом стеклом.
Триада? Нет. Четвёрка. Пять. Семь. Сколько угодно. Каждая — трещина в нуле, и из неё вылезает слово, которое уже не вернёшь. Какой-то старик сидел на камне, но его не было там, когда я прикоснулся к пустоте: она уже убежала в щель между пальцами, оставив на коже запах мочи и слабое жжение.
Они пели о RA, но RA — не имя. Это паскуда, висящая на крючке из старого провода. Я хотел спросить у ветра, но он сорвался и улетел в окно, оставив на стене тень, похожую на карту: без дорог, без рек — одни пустые линии, как швы на старой подушке.
Состав? Пепел от пальцев, которые не смогли сжать ни одной мысли. Я видел, как он распыляется в комнате, где никого нет, и слышал его шёпот: «Ты тоже будешь таким, когда умрёшь».
Но я не умираю.
Я уже умер, и это убийство продолжается вечно, как стиральная машина, перемалывающая пустоту, пока даже от пустоты ничего не останется.
Сердце Божие? Оно висит на ржавом крюке в ванной и, когда я открываю дверь, бьётся в такт перепадам давления. Масло, вода, пыль — всё это не тело и не дух, а то, что остаётся, когда перестаёшь верить в границы.
Они говорили, что Люцифер — это падение. Но я видел, как он прыгнул с высоты, и это был не прыжок, а выпрыгивание из кожи, которая успела сгореть прежде, чем он коснулся земли.
Адам? Он не из глины. Он из той же пыли, что и всё остальное, а его лицо — несколько углов, которые никак не могут перестать дышать.
Моисей писал, но руки его дрожали, и каждая буква была каплей пота, не успевшей высохнуть.
Семя любви? Оно разорвалось у меня в коленях, и из него вышло нечто, не похожее ни на ребёнка, ни на Бога, — скорее на ту крошечную деталь, которую теряешь, разбирая старые часы. Ты ещё не знаешь, для чего она нужна, но уже понимаешь: без неё часы никогда больше не пойдут.
А теперь я сижу здесь, и мои мысли — кости, которые я леплю из песка. Но песок всё время ускользает, и в конце концов остаются только пустые ладони и песочница, не способная дать ничего, кроме песка.
Они говорили, что есть дверь.
Я её не нашёл.
Я только услышал, как она скрипит, когда ветер проходит сквозь щель в стене.
И это скрипение стало моим именем.
Пускай будет так.