Рассказ. Жизнь взаймы

                I
В отделе оптовых продаж «АВЕРСА» Роберта считали находкой: он молодой, представительный, языком владел так, что клиент, сам того не замечая, соглашался на невыгодную для себя цену и потом ещё благодарил. Начальство это ценило и время от времени командировало его в Москву сопровождать грузы. Хабаровский край богат многим, но столичным лоском не избалован, и партии импортного товара — от культовых товаров до сладостей, напитков и алкоголя — Роберту случалось сопровождать лично, от погрузки в вагон где-нибудь на подмосковной базе до сдачи-приёмки на станции Комсомольск-на-Амуре.
Первая такая командировка обернулась для Роберта откровением. Он стоял на Тверской, задрав голову, и чувствовал, как что-то внутри него, дремавшее двадцать пять лет, шевельнулось и потребовало странного: остаться. Комсомольск ждал его с исправным вагоном, накладными и суровой ведомостью учёта, а Москва не просила ничего, она просто сияла витринами и не задавала вопросов.
«Разве справедливо, — думал Роберт, — что человек с моими способностями обречён всю жизнь пересчитывать ящики на промёрзшей платформе, пока другие ужинают вон в том ресторане с золочёными буквами над входом?» Справедливости он в этом не видел никакой. И, как человек решительный, тем же вечером отправил в Комсомольск-на-Амуре телеграмму, короткую, туманную, что-то про «непредвиденные семейные обстоятельства», а сам засел в снятой на скорую руку квартире на Тверской, обдумывая, как теперь жить: без вагона, без накладных, зато в хорошем городе.
Одному, впрочем, скучно было даже мечтать о богатстве. Требовался сообщник — человек не слишком умный, чтобы не подмял под себя всё дело, но и не слишком робкий, чтобы не сбежал при первой неудаче. Такой нашёлся сразу: это был Петя, его друг, тоже из «АВЕРСА», ездивший с тем же грузом кладовщиком. Уговорить его оказалось делом одного вечера и двух бутылок «Столичной».
— Петь, ты пойми, — убеждал Роберт, разливая, — Комсомольск — город хороший, спору нет. Но что там тебя ждёт? Пятёрка, шестёрка, вагон, накладная. А тут, в Москве! Тут деньги сами в руки просятся, только не жмись.
— А Люба? А дочка? — вяло сопротивлялся Петя, уже понимая, что сопротивляется больше для порядка.
— Так это ж временно, — с широтой человека, распоряжающегося чужой судьбой, отмахнулся Роберт. — Разбогатеем, выпишем к себе, в отдельную квартиру, с паркетом. А то что она видела, твоя Люба, кроме вашего каменного барака заводского?
Довод показался Пете убедительным. К тому же водка кончалась, а с ней и последние сомнения.
                II
Первое утро в большом городе разбудило друзей шумом извне. Улицы ожили и ворвались в квартиру вместе с солнцем через открытые окна. Урчали моторы, трещали клаксоны — Тверская выражала утреннее нетерпение так, как умеет только столица.
Роберт очнулся голым, с трудом восстанавливая в памяти вчерашнее, и вздрогнул от неожиданного прикосновения: тонкая рука обвила его, женщина с длинными волосами прижалась всем телом, пытаясь передать своё желание. Тело Роберта на желание не откликалось, голова гудела, во рту стоял вкус вчерашнего.
В комнату заглянул Петя — в трусах, с недоеденным бутербродом и початой бутылкой пива.
— Слышь... какие у нас на сегодня планы-то?
— Планы есть, — простонал Роберт. — Только сперва пожуём чего-нибудь. Пиво в холодильнике осталось?
— Вроде было, — Петя неуверенно пожал плечами и побрёл на кухню.
— Петь, мне тоже пивка захвати! — донеслось из соседней комнаты.
Роберт приподнялся, обвёл взглядом комнату, и то, что он увидел, никак не вязалось с образом «шикарной жизни», ради которой он бросил вагон, накладные и Комсомольск. По углам пустые бутылки, на столе начатая «Столичная» среди огрызков закуски, разбитая тарелка, окурки, мутные стаканы. Вчера было весело. Сегодня будущее выглядело сумрачным, а запасы денег на исходе. Значит, пора было вставать и действовать.
Когда женщины наконец ушли, Роберт и Петя отправились на кухню: вчерашний обильный ужин сменился скромным холостяцким завтраком, кусочек плавленого сырка, два яйца, обрезок докторской колбасы да ледяная бутылка в морозилке, которую по молчаливому уговору решили пока не трогать.
— Ну и какой план? — глухо спросил Петя, нарезая хлеб.
— План есть, — сказал Роберт, косясь на неестественно бледную яичницу. — Поиграем сегодня в испытателей.
— Испытателей? — Петя перестал резать сырок. — Чего испытывать-то будем?
— Нужду и жажду ближнего, — прикусив губу, улыбнулся Роберт. — Проще говоря, будем зарабатывать деньги обманом, без всякого ущерба для здоровья потерпевших. Мошенничеством, Петя, будем заниматься.
— Это как?
— Эх, Петя, Петя. Давай сперва сожрём завтрак, а уж на сытый желудок я тебе всё разложу. — Он закурил, глубоко затянулся и выпустил дым через нос.
— Есть такая пословица: у каждого свой царь в голове. У кого умный сидит, у кого не очень. У нас с тобой, я думаю, вполне себе толковый.
Повисла пауза. Каждый думал свою думу.
                III
Москва в тот день улыбалась решительно всем: и коренным жителям, и заезжим авантюристам одинаково, солнечно и без разбора. В такие дни у людей от природы делается легко на душе, и продавщицы ювелирных магазинов не исключение.
В магазин «Алмаз» на Тверской вошёл интеллигентного вида молодой человек, хорошо одетый, с расстроенным лицом. Это был Роберт. Потоптавшись у двери, будто в поисках чего-то потерянного, он подошёл к прилавку, за которым стояла продавщица, молодая, яркогубая, породистая, из тех, что смотрят на посетителей чуть свысока, но с интересом, если посетитель того стоит.
— Простите, — заговорил Роберт голосом человека на грани отчаяния, — вы, случайно, не находили здесь, у входа, чёрную папку? Государственные документы, для министерства, крайне важные...
Продавщица пожала плечами: ничего, мол, не знает, и очень сожалеет.
— Я так спешил на самолёт в Петербург, — Роберт понизил голос до доверительного полушёпота, — что, вероятно, обронил её где-то здесь, у вас под дверью. Если вдруг найдётся — вот мой телефон. — Он положил на прилавок бумажку с номером и, будто в подтверждение серьёзности намерений, накрыл ладонь продавщицы своей. — В долгу не останусь.
Продавщица телефон приняла, руку не убрала, задержала на секунду дольше, чем того требовали приличия, и проводила странного посетителя долгим взглядом.
Не прошло и часа, как в «Алмаз» вошёл другой молодой человек, одетый не в пример скромнее, и как раз с чёрной папкой в руках. Это был Петя. Он огляделся с видом человека, впервые попавшего в ювелирный магазин, и направился прямиком к тому же прилавку.
— Вот, нашёл у входа. — Петя протянул папку, но тут же отдёрнул руку. — Документы там какие-то. Государственные.
— Откуда вы знаете, что государственные? — продавщица оглядела его с подозрением, свойственным людям, которым уже однажды в этот день морочили голову.
— Так открыл же, посмотрел. Бланки солидные, печати, подписи. — Петя вздохнул с видом человека, обременённого честной находкой. — Не спрашивал никто? А то я бы вернул хозяину. За вознаграждение, скажем, в тысячу долларов. Только ждать мне некогда, дела у меня.
Продавщица набрала номер, оставленный давешним посетителем. Роберт отозвался голосом, полным неподдельной радости, поблагодарил за звонок и объяснил, что подъехать сейчас никак не может, совещание в мэрии, сами понимаете, но заедет через пару часов. И тут же, чуть не плача от волнения, попросил: пусть она сама, из кассы, рассчитается с этим порядочным молодым человеком, а уж он, Роберт, возместит всё сторицей. Тысяча долларов — сущая мелочь по сравнению с документами.
Продавщица, очарованная бархатным голосом в трубке и собственной причастностью к государственному делу, без долгих раздумий отсчитала деньги из кассы и вручила их Пете.
Ни через час, ни через два за папкой никто не явился. Когда под конец дня продавщица набралась смелости заглянуть внутрь и убедиться, что документы и правда важные, обнаружила там старые газеты, ровным счётом никакой ценности не представляющие.
А Роберт с Петей в тот вечер сидели за столиком в ресторане «Арагви», в самом сердце столицы, отмечая первое и на редкость удачное дело.
                IV
«Арагви» встречал гостей грузинским хинкали и коврами по стенам, лощёными официантами, которые двигались между столиками с неспешностью, свойственной людям, знающим себе цену, и негромким гулом чужих, но неизменно денежных разговоров. Роберт заказал шашлык, чахохбили и вино, хотя не самое дорогое из карты, но и не то, за которое стыдно перед соседним столиком.
— За тысячу долларов, добытых честным трудом! — поднял он бокал.
— Каким же честным, — усмехнулся Петя, но бокал поднял.
— А ты подумай, — Роберт откинулся на спинку стула, — кому мы навредили? Продавщица цела. Хозяин магазина недосчитается тысячи из кассы, только и всего, а у него этих тысяч знаешь сколько за месяц проходит? Мы не грабим, Петя, мы восстанавливаем справедливость. Одним — всё, другим — ничего. Мы уравновешиваем.
— Складно у тебя выходит, — Петя разглядывал скатерть. — А Люба вот пишет: дочка кашляет, врача бы. Денег просит.
— Пошлём, — легко пообещал Роберт. — Как размахнёмся как следует, пошлём. Ты пойми, тут дело не в тысяче. Тут дело в масштабе. Тысяча — это разминка. Вот погоди, я тебе такую комбинацию покажу с этими фальшивыми чеками...
Петя слушал вполуха. Между хинкали он украдкой поглядывал на официанта, разносившего счета, и думал о том, что ещё месяц назад разносил накладные на вагонной платформе в Комсомольске, и было это, при всей скудости, как-то спокойнее.
                V
Дальше дела пошли по нарастающей, и уже без Петиной робости, вернее, вопреки ей. Роберт освоил куда более серьёзную схему: представлялся преуспевающим коммерсантом от фиктивной фирмы, выходил на владельцев оптовых складов с щедрыми условиями сделки, выписывал фальшивые чеки на солидные суммы и вывозил товар целыми фурами. Продавец оставался без оплаты, покупатель без чести, но с товаром. Изворотливости, актёрского дара и приятной наружности Роберту было не занимать, а деньги, как известно, презирают ленивых и льнут к предприимчивым.
Началась весёлая, лёгкая жизнь, та самая, о которой мечталось на промёрзлой платформе в Комсомольске. Деньги, друзья, гулянья по ресторанам, вереница романов, неумеренный алкоголь пополам с марихуаной. Выпить за компанию стало для Роберта привычкой быть пьяным в стельку почти ежедневно. Наркотики из редкого баловства превратились в потребность, и он перешёл на героин, зависимость развилась быстро, как это всегда с героином и бывает.
Петя в этой новой, разогнавшейся жизни задержался недолго. Комбинация с фальшивыми чеками, которой Роберт так гордился за столом в «Арагви», однажды едва не закончилась для обоих милицией -  обошлось, но Петю этот вечер отрезвил лучше любого похмелья. Он собрал вещи, не сказав Роберту ни слова упрёка, только пожелав удачи, и уехал обратно в Комсомольск, к Любе и подросшей уже дочке, устраиваться на прежнее место в «АВЕРСЕ». Больше они не виделись.
Жизнь Роберта свернулась в незамысловатую схему: украл, уколол, сел. Три года он провёл в местах не столь отдалённых за кражу. Возвращаясь, он был убеждён, что теперь-то начнётся новая жизнь.
Знакомые предложили метадон — синтетический опиоид, которым тогда лечили от героина едва ли не половину прежних наркоманов, сажая на новую, не менее прочную иглу. Новая жизнь не задалась. Девушки, работа, собственная внешность перестали Роберта интересовать. Поднимаясь с постели, он думал об одном: где взять денег на дозу.
                VI
Возвращаться в Москву было некуда: Москва своё отдала и своё же забрала. В Комсомольск, в «АВЕРС», к вагонам и накладным, тем более — не с чем и незачем, три года назад он хлопнул дверью так, что обратной дороги не оставил даже гипотетически. Так Роберт оказался, если считать по-честному, на нуле: ни от Москвы ему ничего не осталось, ни от Комсомольска, — и поехал в Уфу, к матери, потому что больше ехать было решительно некуда.
Мать жила в бараке на окраине: комната в длинном двухэтажном строении барачного типа, каких после войны понастроили по всей стране да так и не снесли. Общий коридор пропах кислой капустой и чужим бельём, сохнувшим на верёвках; за фанерными перегородками слышался чужой быт —детский плач, ссора, радио. В комнате матери одно окно, стол, продавленный диван, кровать, неисправный телевизор и холодильник, который был старше самого Роберта. Мечты о богатстве давно оставили его, и он смирился с тем, чтобы жить на материнскую пенсию, тихо её подворовывая и тут же пропивая.
В тот день матери не было, ушла с раннего утра, то ли в собес, то ли в очередь за чем-то, чего Роберт уже не помнил. На диване лежала высокая, отощавшая фигура. Из-под одеяла виднелся край синей футболки. Роберт дышал так тихо, что казалось, вовсе не дышит.
Он раскрыл глаза, полежал ещё немного, глядя в потолок, потом поднялся, пошатываясь, дошёл до стола у окна и сел. Долго сидел неподвижно, широко открытыми глазами глядя на улицу. В комнате было тихо, только тикали на подоконнике старые часы. За окном стояло хмурое небо, ветер гнал по мостовой опавшие листья.
Тело пробила дрожь. Роберт поднялся, подошёл к старому шкафу, остановился перед ним с пустым взглядом, потом пошарил в кармане куртки и достал маленький мешочек.
Он сел за стол и вколол себе в плечевую артерию левой руки дозу — не такую, какую полагалось бы после трёх лет более-менее вынужденного воздержания, а такую, какую, кажется, хотелось: большую. Шприц выпал из пальцев. Слабо шаркая ногами, он добрёл до дивана и рухнул на него. Пришло знакомое ощущение благополучия и покоя, то самое, ради которого когда-то бросал вагон в Комсомольске, ради которого разводил продавщиц на Тверской, ради которого, в сущности, и жил все эти годы.
Он очнулся от сухости во рту и металлического привкуса на губах. На футболке была кровь; пальцы, коснувшиеся носа, ощутили тёплые тёмно-алые струйки. Через секунду он стал задыхаться, судорожно ловя ртом воздух. Перед тем как большие чёрные глаза его закрылись навсегда, он поднёс к лицу руки и успел заметить, как быстро синеют ногти.
Сердце остановилось. Так закончилась короткая, взятая взаймы у Москвы, у Комсомольска и у собственной матери, жизнь ловкого мошенника — человека, у которого, как он сам любил повторять, был в голове свой царь. Царь этот, впрочем, не уберёг своего подданного решительно ни от чего, как, впрочем, редко кого и убережёт.
А в Комсомольске-на-Амуре в тот же час, ничего не зная и не подозревая, Петя вёз со станции очередной вагон — накладные, ведомость учёта, всё как полагается, — и, честно говоря, был вполне доволен той скромной, небогатой жизнью, которую однажды чуть не бросил.