Врата

Профессор Дэниел Хоуп получил конверт в пятницу — без обратного адреса, без марки, просто лежал на кафедральном столе между стопкой непроверенных эссе и холодным кофе.
Внутри была одна страница. Машинопись, старая, с неровными буквами — такие дают пишущие машинки с разбитым вдребезги шрифтом. Текст был коротким:
«Профессор Хоуп. Вы единственный человек в западной академической среде, который правильно датировал шумерские комплексы под Насирией. Вам нужно знать следующее: то, что нашли в 1920-х — не храм. То, что перевезли в Багдад в 1991-м — не артефакт. То, что американцы искали в 2003-м — не оружие. Если хотите доказательства, приезжайте. Адрес на обороте. Не говорите никому».
Хоуп перевернул страницу.
Адрес был берлинский.
Он с отвращением допил холодный кофе, посмотрел в окно на лондонский октябрь и подумал, что у него четыре непроверенных эссе, лекция в понедельник и совершенно нет причин ехать в Берлин по анонимной записке.
В воскресенье он сидел в берлинском такси и смотрел, как мокрый город проносится за стеклом.

Человека звали Карл Вюнш. Восемьдесят один год, бывший архивист Bundesarchiv, сухой и точный, как хорошо откалиброванный прибор.
Он открыл дверь раньше, чем Хоуп успел постучать, видимо, ждал у окна. Провёл в квартиру, заставленную папками и картами так плотно, что передвигаться можно было только по единственному проходу.
— Вы знаете, что нашёл Вулли в двадцать седьмом году, — сказал Вюнш, не здороваясь и не предлагая чай. — Точнее, что он опубликовал. Я вам покажу, что он не опубликовал.
Папка на столе была новой — содержимое явно перекладывалось недавно, специально к этой встрече.
Фотографии были сделаны на плёнку, чёрно-белые, плохого качества — так снимали в тридцатых. Раскоп. Камень. Что-то большое под несколькими слоями защитного брезента, вокруг — люди в форме, которую Хоуп опознал немедленно.
— СС, — сказал он.
— Аненербе, — уточнил Вюнш. — Сорок первый год. Они были там за три месяца до того, как Черчилль ввёл войска. Официальная причина англо-иракской войны — прогерманские настроения Рашида Гайлани. Неофициальная — британская разведка получила информацию о том, что немцы нашли под Насирией что-то, что не должно было попасть к Гиммлеру.
— Что именно?
Вюнш помолчал. Не театрально — как будто подбирал формулировку, которая была бы точной, не звуча безумно.
— Конструкцию, — сказал он наконец. — Очень старую. Старше шумеров, хотя шумеры знали о ней и строили вокруг неё. Камень с математикой, которую наши люди в сорок втором не смогли полностью расшифровать — не потому, что были недостаточно умны, а потому что математика была другой. Не сложнее нашей. Другой. Как будто решает задачи в другом пространстве.
— Что за конструкция?
— Врата, — сказал Вюнш просто. — Вулли называл их «звёздными», потому что ориентация совпадала с конкретными звёздными позициями. Но это неточное название. Точное название — переходная точка. Место, где пространственный переход возможен без перемещения в обычном смысле.
Хоуп смотрел на фотографии.
— Вы говорите о телепортации.
— Я говорю о том, что не знаю, как это работает, — ответил Вюнш. — Но знаю, что четверо людей из Аненербе, которые вошли в конструкцию в сорок втором году в исследовательских целях, вышли из неё через несколько секунд. Все четверо дали одинаковые показания. Все четверо прошли медицинское освидетельствование и были признаны здоровыми.
— И?
— И двое из них написали в частных письмах — не в протоколах, в письмах, которые я нашёл в архиве, что после выхода из конструкции что-то было не так. Не с телом. С чем-то другим. Они не могли описать точно. Один написал: «Я помню всё, но помню это как чужое». Второй: «Я смотрю на свои руки и думаю — эти руки совершали те поступки, но не знаю, мои ли они».
Хоуп молчал.
— Оба, — продолжил Вюнш ровно, — через несколько месяцев покончили с собой. Независимо друг от друга. Без видимых причин. В записках обоих была одна и та же фраза, дословно совпадающая, хотя они не общались после эксперимента: «Меня здесь нет».

Хоуп провёл в Берлине три дня.
Вюнш показал ему всё: немецкие протоколы сорок первого-сорок третьего годов, британские разведывательные сводки, рассекреченные в девяносто восьмом, иракские правительственные документы — каким-то образом оказавшиеся у старого архивиста, — датированные девяностым и девяносто первым годами.
Саддам Хусейн перевёз конструкцию в Багдад в девяносто первом — после Войны в заливе, когда понял, что следующий раунд будет за американцами. Под дворцом был создан специальный бункер. К конструкции имели доступ четыре человека, включая самого Саддама.
Американские военные знали об этом с девяносто третьего года. Несколько документов — с грифом, снятым только в двенадцатом году — прямо указывали: главная цель операции две тысячи третьего — не нефть, не демократизация, не оружие массового поражения. Конструкция.
— Они нашли её? — спросил Хоуп на третий день.
— Нашли, — сказал Вюнш. — Бункер был обнаружен в апреле две тысячи третьего. Что там происходило следующие три месяца — я не знаю. Документов нет. Но есть кое-что другое.
Он достал последнюю папку.
Восемь рапортов о происшествиях. Американские военные, разные части, разные даты — май, июнь, июль две тысячи третьего. Во всех — одно и то же: солдат ведёт себя нормально, выполняет приказы, сослуживцы не замечают ничего необычного. Потом, через несколько дней или недель, солдат пишет письмо домой — и в письме есть что-то, что заставляет семью забеспокоиться. Не угрозы, не признаки ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство. Что-то другое.
Хоуп читал выдержки.
«Мам, я стараюсь помнить твоё лицо, но, когда вспоминаю, не уверен, что помню правильно».
«Дженни, я люблю тебя, я это знаю, но иногда думаю — это знание во мне или это просто информация о том, что я должен знать».
«Папа, со мной всё хорошо. Но можешь сказать мне что-нибудь, что знаем только я и ты? Мне нужно проверить».
Восемь писем. Восемь человек, побывавших в бункере в разное время.
— Что с ними стало? — спросил Хоуп.
— Шестеро живы, — сказал Вюнш. — Ведут обычную жизнь. Семьи, работа, никаких психиатрических диагнозов. Двое умерли — один в аварии, один от болезни. Обычные смерти. — Он помолчал. — Шестеро живых никогда не говорили о бункере публично. Но трое из них, в разных интервью по разным поводам, в разное время, сказали почти дословно одно и то же. Я выделил.
Хоуп посмотрел на подчёркнутые строчки в распечатках.
Три человека, не знакомые друг с другом, в разных контекстах, с разницей в несколько лет:
«Иногда я думаю, что тот человек, который вернулся домой, был не совсем я. Но потом думаю: если он думает так же, как я, помнит то же, что я, любит тех же людей — какая разница?»

Хоуп улетел в Лондон в воскресенье вечером.
В самолёте он не спал — смотрел в иллюминатор на чёрное небо и думал о том, что Вюнш сказал ему перед отъездом, уже в дверях, почти случайно, как добавляют деталь, о которой думали всё время, но не знали, говорить ли:
— Понимаете, в чём проблема с такими вратами? Если принцип работы — как в компьютере, «вырезать — вставить», то оригинал уничтожается. Создаётся копия — точная, со всеми воспоминаниями, со всей личностью, с полным ощущением непрерывности. Копия выходит из врат и думает, что она — это вы. И она права, в каком-то смысле. Все вокруг думают, что это вы. Никто не может заметить разницы. Копия сама не может заметить разницы. Единственный, кто мог бы заметить, — оригинал. Но оригинала больше нет.
— Это философская проблема, — сказал Хоуп. — Вопрос о тождестве личности. Если копия неотличима…
— Да, — перебил Вюнш. — Философская проблема. Просто я иногда думаю о тех двоих из аненербе, которые написали «меня здесь нет». Они, вероятно, думали то же самое. Что это философская проблема. До тех пор…
В самолёте Хоуп достал ноутбук и открыл черновик статьи, которую писал последние полгода — о шумерских архитектурных комплексах под Насирией. Перечитал введение. Хорошее введение, точное, опирающееся на правильные источники.
Он помнил, как писал каждую строчку.
Помнил это совершенно отчётливо.
Закрыл ноутбук. Смотрел в иллюминатор.
Думал: я помню. Я помню всё. Лондон, кафедра, холодный кофе, конверт без марки. Берлин, Вюнша, фотографии. Это мои воспоминания. Это непрерывная цепочка, я в ней — каждое звено.
Потом поймал себя на мысли.
Поймал — и некоторое время сидел неподвижно, глядя на своё отражение в тёмном иллюминаторе.
Мысль была простой.
Именно так и думала бы копия.
Самолёт шёл на снижение. Внизу проступали огни Лондона — тысячи огней, город, который он знал, люди, которых он помнил, жизнь, которая была его.
Хоуп смотрел на своё отражение.
Отражение смотрело на него.
Оба думали одно и то же — и оба знали, что именно это ничего не доказывает.
За иллюминатором плыл город.
Где-то под Багдадом, в бункере, который американские военные не торопились ни открывать, ни закрывать официально, стояла конструкция из камня с математикой другого пространства.
И ничего не делала.
Просто стояла.
Ждала.