Охота пуще неволи...

  (глава из книги "Светлые дожди памяти")

  Тягучий июльский полдень клонится к закату. На дворе ещё жарко, но летний зной уже не такой палящий. В комнате небольшого одноэтажного бревенчатого дома, считавшейся у нас столовой, сидит старик в простом хлопчатобумажном пиджаке и старенькой русской косоворотке. Пропитанный запахом махорки и дорожной пыли, маленький телом и потому свободно сидящий на старинном венском стуле, он посматривает на меня и задумчиво вертит в руке пустую массивную фарфоровую солонку с двумя ячейками, пуская изо рта густую струю махорочного едкого дыма.

  Его светло-голубые, ничего не говорящие о наступившей старости глаза живо смотрели на меня, словно оценивая: «Чего же он сам по себе стоит, племяш, а?». Густая и окладистая, тёмная с проседью борода настоящего лесовика придавала всему облику дяди вид острого интереса и таинственности.

  — Настоящий леший, — густая борода, синие добрые глаза и лесная задумчивая молчаливость, — думаю я, — да ещё дымит своим пахучим куревом. Словно колдует над чем-то. А вдруг и меня заколдует? — шевелится внутри холодком вопрос. И подумалось мне тогда: вот бы его расспросить об охоте! Как он зверя добывал, выслеживал?

  У нас уже был в семье охотник — отец, который часто рассказывал о случаях на охоте. Но это выходило забавно, почти как анекдот. А с дядей, это уж точно, всё обстояло гораздо серьёзнее. Ведь пушного или крупного зверя добыть не так-то и просто. Это тебе не утка или гусь, которых поджидали над водой и просто били в лёт. Здесь всего-навсего надо быть метким стрелком.

  Пушной или зверовой промысел — совсем другое дело. Уйти далеко, надолго в тайгу, на промысел, целый сезон там жить без всякой надежды на помощь, одному, был способен, конечно, не каждый. Даже если он и звался охотником. — Сейчас этот «леший» перевернёт её и увидит всё, что напечатано на её донышке, — с нетерпеливым любопытством думаю про деда. — Интересно, что он скажет про рисунок. Этот важный предмет нашей скудной кухонной утвари я разглядывал всегда, как только заканчивалась соль и нужно было добавить новую порцию в круглые ячейки. На донышке солонки была изображена эмблема: «орёл Третьего рейха со свастикой в когтях».

  «Трофейная», — иногда коротко говорил отец за обедом. И у меня сразу возникал вопрос: если он воевал с японцами в Маньчжурии, почему солонка — трофейная? И только мама однажды открыла тайну: «Да на толкучке её мы купили после войны. Там много всякого барахла понавезли солдаты с фронта. Платья, посуда, фарфор, аккордеоны, ружья охотничьи — всё можно было купить, не только это. Были бы тогда деньги…».

  Дядя долго молчал. Попыхтев толстой изогнутой самокруткой, которую он называл «козья ножка», окружённый полупрозрачным облаком синеватого дыма, поставил солонку на место и, внимательно глядя мне в глаза, медленно произнёс: «И у меня такая же дома, только поменьше. Да-а, много вещей тогда после сорок пятого понавезли, успевай крутиться. Купил себе двустволку, „Зауэр“, три кольца. Порадовал себя… Да и твоего отца тоже. Только выманил он у меня ружьишко то… Когда оно ему приглянулось, так и выторговал, почти ни за что».

  Дядя Сергей, мамин брат, приехал к нам в гости. Но я его видел в первый раз, и мне всё было в нём интересно до последних мелочей. Мама много рассказывала о нём, но чтобы так близко его видеть, для меня было настоящим открытием.

  — Дядя, а вы давно охотитесь? — мой интерес к «лешему» рос как на дрожжах. Гляжу в его посветлевшие глаза и чувствую, что ему так и хочется рассказать о себе, но он не знает, как это сделать. Наверное, ему проще было сидеть в засаде на медведя или изюбря и терпеть всякие лишения, лишь бы не спугнуть зверя.

  — Да, уж давненько. С самых малых лет, как берданка в семье появилась. Надо было мясо для пропитания добывать. Тогда ногу повредил на покосе: как-то жилу косой на ноге себе «чикнул», хромать начал. А жить надо было. Мы-то были переселенцы из Белоруссии, с самой Могилёвской губернии приехали на Дальний Восток в «столыпине».

  — А что такое «столыпин»?
  — Так вагон такой при царе специальный придумали для переселенцев. Чтобы и людей, и скот перевозить вместе. В одном отделении, значит, люди помещались, а в другом — скотина. Там коровы, лошади, овцы, ну и мелочь всякая… Приехали, стали строить избы, церковь поставили. Земли дали от казны большие, но они оказались для посевов негодные — тяжёлые, глинистые. Ни ржи не посеять, ни пшеницы. Одна картошка росла да овощи. Соседями оказались уссурийские казаки, станичники; помогали маленько — на покосах там или ещё где..»

  — А семья большая была?
  — Большая. Двенадцать душ. Наш отец, Денис, очень ловок был по плотницкой части, да и говорун немалый. Больно много за большое счастье всех бился. Землю всё старался поделить по справедливости. Потому и убили его вскоре где-то в поле. Никто даже и не узнал, как и что там случилось. Мать от горя зачахла и тоже вскорости померла. И мы с Татьяной, матерью твоей, одни в семье остались непристроенные. Ей шестнадцать только-только исполнилось, а мне двадцати ещё не было. У обоих ни кола, ни двора. Нашу избу после смерти матери себе дядя, отцов брат, забрал. Братья да сёстры мои старшие все уж при своих дворах, семьях были.

  А мы с Татьяной сиротами фактически остались. Ну и решили мы с нею, что она в город пойдёт в домработницы, ну а я к своему дяде пристроюсь — как бы в работники — и буду ей помогать. В армию меня не взяли из-за хромоты. У дяди ружьишко старое было, ему мало нужное, он и говорит: «С тебя, Сергей, в хозяйстве нашем толку мало, берданку мою бери и хочешь дичь, хочешь зверя стреляй. Может, ладным добытчиком будешь». Ну, я и приспособился к охоте. Такая страсть к ней одолела, что ни в жизнь не оторвать».

  — Берданка это что?
  — Ружьё одноствольное, вроде винтовки Мосина, только довольно старое, прошлого века. С ним золотоискатели на Аляске рыскали, да и здесь, в тайге, местные охотники всё время ходили, зверя всякого били много. Ружьё хорошее, но однозарядное, хлопот много. Пока новый патрон вставишь, зверь уйти может вовсе. Или задавить…»

  — Ну, а дальше что?
  — Что… Охотником стал. Изюбря, оленя местного, бил, сохатого, лося то есть. На глухаря ходил, уток добывал. Один раз на медведицу наткнулся. Она одна была, матёрая, но без медвежат. Потому и попалась. Обычно они сторожкие, потомство своё берегут, и тогда им на дороге лучше не встречаться — порвут в клочья».

  — А как это случилось, дядя Сергей?
  — Да просто. Проморгал я её. Собаки тогда со мной ещё не было — не завёл. Иду на свою заимку, ну, в лесную свою избушку на сваях, посмотреть, как и что там без меня целый месяц творилось. И по пути глухаря одного снял. Большой такой петух. Ну, думаю, на недельку поесть будет чего».

  — А почему петух?
  — Да самцов глухаря так всегда называют. На ель устроится — ну и давай токовать, парочку себе подзывать. Голову закинет назад и токует. Красиво так, если слушать. А в это время ничего и не слышит. Тут его и бери, как хошь. Взял я его с ёлки, иду дальше по красивой ложбинке. Солнечная, яркая. А внутри какой-то холодок зародился, сам не знаю откуда. Может, слух сработал, может, ещё что, но решил идти с опаской. И точно, минут через пять, только на гребешок сопки взошёл, увидел, как она в диком малиннике кусты ломит, ягодами лакомится. Медведи это дело любят.

   Тут же меня заметила — и навстречу. Я потом понял ошибку свою: по ветру на неё шёл. Она и почуяла первой — погода сухая была. Если дождь или сырость, то нюх у них либо слабеет, либо пропадает вовсе. Летом они сытые, человека чаще всего боятся и убегают. Эта же — нет. Приподнялась — и на меня. Знаю, бежать нельзя: всё одно догонит, задавит и под корягу припрячет, чтоб подкис, попортился. Ну а потом и съест. Медведи всегда так делают».

  — Ну, а потом?
  — Что ж потом… Хорошо, берданка у меня на руке была, да заряжена. Трясусь весь — она в десяти метрах от меня, да так бежит ловко. Ну и хлопнул её метрах на пяти уже. Сам стою, двинуться не могу. В ногах холод тяжкий, и сердце колотится, как бешеное. Молодой был, глупый… Без собаки отправился по тайге шариться. Вот и попался. А медведица ещё хрипит пеной красной из пасти, ворочается тяжко среди кустов малины. Подхожу, а глаза её на меня смотрят, до смерти их не забуду — в слезах все. И слышу стон такой тихий, почти человечий, жалостливый, изнутри, будто из сердца идёт. Отвернулся, самому горестно так стало, хоть плачь… Думаю,ну всё, не буду больше на охоту ходить.

  Через несколько минут отошло в душе. Поразмышлял. Жизнь наша звериная, вот и всё. Кто кого в ней добудет и когда — ещё неизвестно… Думаю, к заимке сегодня уже точно не попаду, в тайге ночь быстро наступает. Быстро развёл костёр, чтоб зверьё какое на запах крови не подошло больше. А то к утру от моей добычи рожки да ножки могли остаться. Снял с неё, тёплой ещё, шкуру, а то потом замучаешься свежевать холодную. Мяска кое-какого вырезал помягче, перекусил малость и у костра до рассвета жиденького просидел».

  — И не заснули?
  — А тут и не заснёшь. Дремлешь вполглаза, да всё слышишь: кто за каким кустом ворочается или пыхтит, вроде ёжика. Они же ночные охотники, колючки эти. Листвой шуршат так, что издалека слышно. Ночной филин пролетел, мышковать пытался. Тоже слыхать, хотя и тихо крыльями машет, всё равно воздух шуршит, как будто посвистывает, выдаёт. Тайга и ночью живёт, не только днём».

  — И что было дальше, дядя Сергей?
  — Утром всё равно надо было идти на заимку. Домой возвращаться глупо, да и гораздо дальше. И дело надо было завершать, раз задумал. Медведицу добыл — так что, сразу домой? Нет, парень, надо дальше работать, раз взялся. Соорудил себе носилки спинные, как у китайских грузчиков-кули. С рогульками внизу, чтоб груз держался. Удобная вещь, скажу. Лёгкая, взять можно много, сколько поднимешь. Главное — не жадничать, а то жизнь накажет. И очень сильно. Так, что пожалеешь потом».

  — Из чего же делали?
  — Эх, видно, в тайге и не жил-то вообще…
  — Конечно. Откуда мне там бывать, да ещё жить.
  — Так приезжай ко мне в гости. Сплаваем на запань, плотину то есть, я там новую избу себе буду ставить. А то в городе воздух какой-то кислый, что ли. Нехороший. Ну что, пособишь?
  — Конечно, — а сам тут же думаю: зря пообещал, не пустит мама меня одного туда, так далеко.
  — Ну так вот, топориком вырубил две кривых деревянных боковины, потом поперечины сделал, всё связал лианами дикого винограда. В тайге добра этого целая пропасть — лимонник, виноград, кишмиш. Забыл её, как по науке называют… — Актинидия коломикта. — Может, оно и так. Хотя мне больше слово «кишмиш» нравится. Как поспеет — красота, а не ягода. Сплошной витамин. Мяса взял, сколько смог унести. Да ещё шкуру… Остальное бросил — тайга всё приберёт быстро, не успеешь оглянуться».

  — А до заимки далеко было?
  — Не так чтобы слишком долго идти, но с таким грузом, да по сопкам крутиться — вверх-вниз, вверх-вниз. Да пару ручьёв крупных переходил, по колено в ледяной воде. Июнь-месяц стоял, а в тайге всё же холоднее. К заимке подходил, уже темнеть начало, солнце садилось. Ладно, давай я завтра доскажу, вон мать пришла, сейчас ужинать будем».

  Наступил тихий летний вечер. Сидим на веранде, где обычно собиралась семья за ужином. Отца ещё нет. Он опять допоздна на работе в гараже. Всегда ему надо было что-то доделать. Может быть, поэтому у него авторитет среди коллег-шофёров был довольно высок. Видел, как с ним разговаривали, когда он меня и младшего брата Сашку брал с собою на работу. Хотя такое было вообще-то запрещено водителям. Сегодня на ужин — овощной салат из свежих помидоров и огурцов, жареная рыба — караси с золотистой корочкой — и отварной молодой картофель.

  Недавно, третьего дня, с Васяней, последним из старших братьев, опять ходили рыбачить на Амурскую протоку. Домой принесли около трёх десятков крупных карасей, которых бросили в ванну с травой и водой. Они там плавали, ожидая своей рыбьей участи прилечь на сковородку. Попались и косатки, небольшие, жёлто-чёрные колючие рыбки, похожие на маленьких акулят. Скользкие и прыгучие, они трудно поддавались чистке, но всё равно из них получалась прекрасная уха…

  За круглым столом собрались все четверо живших в доме братьев, сестра Таня и мама. Дядя Серёжа сегодня — почётный и важный гость из тайги. Вместе со старшими, Костюхой и Таней, привёз два огромных чемодана спелых сосновых шишек. Каждая — с два моих кулака, и после чистки подарит целый стакан вкусных орешков, по вкусу напоминающих сливочное мороженое, только с приятным лесным ароматом… Он помог им найти и собрать в тайге крупный, вкусный кишмиш, ту самую актинидию, и большую корзинку ягод китайского лимонника.

  Они минут пятнадцать наперебой рассказывали о своих приключениях по сбору даров тайги, тут же демонстрируя добытое — рубиновые кисти лимонника и круглые связки его светло-коричневых лиан с прекрасным, живительным ароматом.

  — Да есть вы будете или нет, — мама уже волнуется за ужином, — время спать скоро, а у вас споры идут, кто чего больше собрал…
  — Пусть уж поговорят, Татьяна, — дядя Сергей примиряюще входит в беседу, — когда ещё племяшки так порадуются делу». Ужин продолжается дальше со смирными спорами и рассказами о разных приключениях в тайге. Понимая, что настал самый главный момент, когда мама отказать никак не сможет, набираю воздуха в грудь и говорю:

  — Мам, а можно я к дяде Сергею тоже в гости съезжу? Ну, так ненадолго, на полмесяца. Помогу ему там чем-нибудь… Он меня уже пригласил на плотину. Дом ему будем ставить…
  — Экий хитрец… Он пригласил… дом ставить. А что ты умеешь-то? Оба хороши… Да что с вами поделать. Поезжай уж, да смотри там, аккуратно веди себя, — и, выразительно посмотрев на дядю Сергея, приветливо улыбнулась.

  — Вот и порешили, — дядя откинулся на спинку скрипнувшего под ним венского стула, достал яркий цветной кисет и, ловко насыпав на лоскуток газетной бумаги табак, стал вертеть свою любимую «козью ножку». Уже через минуту под потолок поплыли облачка махорочного дыма, заполняя своим запахом густую синеву вечера. Через несколько дней мы с дядей Сергеем уехали.

  К нему можно было добраться и автобусом, и поездом, но я выбрал автобус. Дядя поддержал меня — это было дешевле, и к тому же, как настояла мама, «хоть и медленнее, но безопаснее». Незадолго до этой поездки брат Сергей, медик-третьекурсник, подарил мне на день рождения замечательные польские чисто кожаные тёмно-красные туристические ботинки на рифлёной подошве. Правда, они были грубоваты для повседневной городской жизни, но мне сейчас выпал прекрасный случай их обновить в своей первой большой поездке по родному краю.

  В городок мы приехали, уже когда наступил полдень. Слепящий диск солнца безжалостно раскалил воздух, а вялая, поникшая от зноя листва на тополях даже не трепетала, а безжизненно повисла.

  «Вот это да, как мы приехали», — подумалось мне, когда автобус, мягко замедлив ход, вильнул по привокзальной площади и остановился у обшарпанных билетных касс. Выйдя из салона, я поразился: кипяток воздуха застыл, словно его остановили на бегу могучие руки солнечной жары и расплескали в матовой тишине таёжной сиесты. Я стоял на привокзальной площади, обливаясь горячим потом, в тесных суконных брюках и своих новеньких туристических ботинках. Солнце окончательно поднялось в зенит и жгло немилосердно. Дядя Сергей кивком головы позвал за собой, и мы двинулись вперёд по узким пыльным улицам маленького городка неподалёку от советско-китайской границы.

  До его окраины, где жил дядя, шли недолго. И вот, наконец, у самого леса показался шлакозаливной, по виду — совсем недавно выстроенный — серый особняк с крашеными в тёмно-синий цвет ставнями окон, огороженный красивым узорным палисадником, за которым курчавился кронами ягодника небольшой сад. Десяток пчелиных ульев светился белёсыми крышами среди запылившейся зелени вишнёвых кустов с поспевающими плодами и зарослей малины.

  Меня пока разместили во второй, небольшой комнатке, где ютились дядя Сергей и его старенькая жена, бойкая на слово и дело тётя Фёкла. Потом, за обедом, как-то само собой выяснилось, что дом дяде Сергею уже и не принадлежал, так как он отдал его, выпрошенный старшим сыном Вовкой, грубоватым мужчиной лет под сорок с маленькими прищуренными глазками. Мне он чем-то не понравился сразу. То ли отношением к своему отцу — разговаривал с ним свысока, — то ли своими пренебрежительными фразами, которыми перебрасывался по домашним делам со своей женой Розой.

  Стало окончательно ясно, что дядя Сергей, уйдя на пенсию, живёт тут вообще на «птичьих правах» и поэтому задумал отселиться от сыновей, поняв, что стал им не нужен после строительства дома. Хотя, как выяснилось из разговоров, он принимал самое активное участие в строительстве этого могучего шлакоблочного «монблана». Руководил заливкой стен, ругался потихоньку, приказывал устранять недоделки. В своих разговорах с женой он почему-то называл её по-смешному — Пёклой, а не Фёклой. Возможно, привык или так было ему всего проще.

  Вот так и получилось, что мой дядя Сергей, отец двух сыновей, один из которых, как оказалось, был приёмным, на склоне жизни оказался без дома. «Сапожник оказался без сапог», — с горечью подумалось мне, когда я услышал это из его уст. Никто из них, зажив совсем неплохо своей самостоятельной жизнью, не захотел брать его к себе, и поэтому как раз в то время, когда я приехал к нему в гости, он собирался построить свой очередной дом где-то вдалеке, на берегу р. Бикин, вблизи лесосплавной запани (плотины)».

  Свою теперешнюю ненужность в жизни сыновей, если можно так сказать, он сильно переживал. Думаю, всё потому, что по доброте душевной, совсем бескорыстно, поставив за свою жизнь умелыми руками добрый десяток домов совсем разным людям, как родным, так и совершенно чужим, к закату её, он всё же остался ни с чем. Тяготило дядю и отношение сыновей к нему, поэтому решение строить новый дом было твёрдым.

  Это я понял из первых слов разговора дяди с сыновьями, который состоялся через несколько дней после моего приезда. Первые пять дней я осматривался, познакомился с медовым хозяйством дяди, а потом упросил его позволить мне помогать «гнать мёд» из ульев. В один из погожих дней он объявил семье, что будет гнать мёд.

  — Пчёлки поработали, теперь надо их освободить от сладкого груза, — неторопливо говорил дядя, заботливо сгоняя пчёл дымарём с сот. Впервые в жизни я видел пчелиные, запечатанные их воском соты, до краёв наполненные янтарным мёдом. Настоящим, липовым. Он аккуратно вынимал соты из ульев, осматривал их, решая, какие брать на выгонку мёда, а какие оставить.

  — Дядя Серёжа, а почему все соты сразу у них нельзя брать? — спрашиваю у него между делом.
  — А чем они на следующий год жить-то будут? — отвечал он, с недоумением глядя на меня.
  — Сахаром, сиропом кормить голодных пчёлок — это самое последнее дело. Взяток липовый нынче хорош. — Он подносит к глазам поближе соты, оценивая количество и качество заполнения. Осмотрев ульи, повернулся ко мне и поманил пальцем:
  — Ладно, паря, пойдём с тобой механику нашу доставать. — Вдвоём выкатываем из подвала круглую металлическую, сделанную из дюраля бочку-медогонку. Внутри неё устроен барабан для вставляемых сот и ручка сбоку, чтобы вращать его. — Готовься. Сейчас дело пойдёт, — говорит дядя, протягивая мне маску-сетку.

  — Сейчас пчёлок маленько пограбим и потом отпустим всех на волю. Пусть дальше трудятся. Ты шляпу-то надень, а то, неровён час, вдарят».
  — А вы-то сами что без шляпы? Ведь вас они тоже покусают, — не унимаюсь я, — вон их сколько на вас сидит».
  — Так они того, знают, что разом их шугнуть могу. Да и дымом от меня пахнет, боятся они его запаха, — спокойно отвечает он, слегка помахивая вокруг сот дымарём.
  — Давай, крути шибче, да аккурат следи за бидоном, чтобы случаем за край не перелилось, — напоминает дядя, наполняя барабан новыми сотами, тяжёлыми от жёлтой сладости.

  И вот он пошёл. Первый липовый мёд. Густая янтарная струя медленно выползает из крана, тягуче сливаясь в большой алюминиевый бидон. Над отверстием — тонкая металлическая сетка-фильтр для сбора всяких посторонних частиц: кусочки вощины, личинки пчёл, частицы воска с открытых сот. Мёд тяжёлый, густой. Пчёлы тесными группами ползают по сетке на бидоне, стараясь ухватить с собой побольше готового продукта и унести обратно в улей, чтобы тут же запечатать в соты.

  В тот раз мы собрали целых четыре десятилитровых бидона мёда. Душа моя переполнялась радостью — сам качал пчелиную добычу.
  — Да-а, — разочарованно протянул дядя, — когда мы уже полностью завершили откачку мёда, — что-то маловато. В прошлом году с этих ульев взял я шесть бидонов. Стало быть, и заплатят нам мало».

  — А что, мы его на базаре продадим? — наивно спрашиваю дядю.
  — Нет, племяш, свезём на приёмный пункт. Там сразу весь мёд чохом и возьмут. Оптом, значит. Стоять мне с товаром на базаре не с руки, да и староват я для таких дел, — ответил он, как-то растерянно глядя в сторону».
  — Завтра с утречка и двинемся на сдачу товара, — продолжил он, — а пока отдыхай».

  Наутро мы пошли сдавать мёд в приёмку. Бидоны погрузили на небольшую телёжку, и я, обливаясь потом, покатил на ней товар. В пункте мёд приняли, дали новые пустые бидоны на обмен, и мы двинулись обратно домой. Дядя, как и предполагал, получил за сданный мёд гораздо меньше, чем в прошлом году — приличную цену так и не дали. И я понял: государство всегда хитрее и жулистее…

  По пути дядя зашёл в уличный продмаг, купил полкилограмма колбасы и бутылку водки. — Ну всё, — подумал я, — расстроился мой лесовик. И сильно. Теперь свою беду заливать будет. — Стало как-то обидно за его большой и напряжённый труд…

  В один из тех дней, гуляя по окрестностям Бикина, я вдруг обнаружил довольно большую воинскую танковую часть, расположившуюся среди сопок невдалеке от дома. Теперь всё свободное время я проводил в наблюдениях за танкистами и их тренировками.

  Это было для меня очень любопытное  время. Познакомившись с солдатами, я как-то быстро уговорил их и сумел даже поездить несколько раз внутри танка. И только потом сообразил, зачем они меня брали с собой. На одном из поворотов дороги, когда боевую машину не было видно с командного пункта, сержант, командир танка, обратился ко мне:

  — Слышь, парень, вот тебе пятёрка рублей, сгоняй в продмаг, что на ближней улице. Возьми бутылочку, ну и пожрать чего там: хлеба, консервов. Конфет-подушечек не забудь.

  — А шлемофон дадите на память? — обрадовался я.
  — Дадим, дадим, гони быстрее, на следующем кругу буду тебя здесь ждать, у тебя полчаса, — сержант сунул мне в горячую ладошку синюю бумажку, — а то нас тут быстро «ущучат». До сих пор помню, как подкармливал полуголодных солдат. А потом, однажды, я написал письмо сестре Тане о своих первых познаниях в военной технике — подробно описал свои ощущения и прорезавшиеся умения управлять танком. Она (это стало известно позднее) только тихо улыбнулась моим мальчишечьим поступкам.

  Насытившись своими танковыми впечатлениями, я заскучал, и, видя мои мучения от такого безделья, дядя Сергей предложил помочь ему строить дом. Однажды утром, после завтрака, он спросил меня:

  — Скучно тебе тут? А то давай со мной на запань поедем. Всё польза будет для всех. Я не знал, что такое запань, да и не стал спрашивать. Мне предложили дело, и я поехал. Даже не зная куда.

  Дяде я доверял полностью. Чувствовал, что он ничего плохого не предложит. Меня не нужно было долго уговаривать. Уже на следующий день, погрузив нужный инвентарь в лодку-плоскодонку до самого борта — так, что вода чуть ли не плескалась внутрь её, — мы с дядей отчалили от берега. Плыли часа три. Натужно стуча стареньким мотором, лодка беспрестанно хлопала по волнам плоским днищем. Старый, рваный, с запахом бензина и масла брезент на вещах трепетал под порывами ветра. Свежий речной поток воздуха приятно холодил тело.

  До этого только с Костей, средним братом, я плавал на такой же лодке по реке Уссури на один из её островов, где мы ловили рыбу. И даже как-то не представлял себе, что можно утонуть, перевернуться, в общем — погибнуть. Плавать-то я вовсе не умел со своей сломанной рукой. Тогда эти мысли совсем как-то не приходили мне в голову. И лишь сейчас, по прошествии множества лет, понял огромный риск, которому сознательно подверг себя в ту поездку. Оценил доверие, смелость и мужество мамы, разрешившей мне это самостоятельное путешествие.

  А ведь мне было всего четырнадцать лет. Волны бесконечной чередой катились навстречу лодке, неся с собою не только красивую силу воды, но и настоящую жуткую гибель — плывущие навстречу брёвна, сплавлявшиеся вниз по реке. Эти брёвна нужно было отталкивать, чтобы не перевернуться и тут же не утонуть. И мне сразу нашлась нелёгкая работа — дядя сунул в мои руки багор: «Давай, поработай, племяш, отталкивай брёвна, чтоб в лодку не ударили, а то беда будет». И я с силой отталкивал стволы, плывущие поперёк или близко от лодки, если они приближались к ней.

  Часть леса, сплавлявшаяся по реке без плотов, вообще полностью гибла, выходя из-под контроля сплавщиков, и потому в волнах было так много хорошего, строевого леса: плыли сосновые, еловые стволы. Многие из них тонули, особенно лиственничные, надолго отравляя потом воду. Тогда их было слишком много для меня. Каждое норовило жадно впиться в нос нашей хлипкой перегруженной посудины. Река медленно уходила назад.

  Берега то приближались, то отдалялись. Попетляв по неширокой протоке, моторка, наконец, пристала к берегу, засыпанному свежей щепой и опилками. Здесь находилась запань — плотина из соединённых мощными скобами брёвен, с помощью которой рабочие копили и останавливали лес, сплавлявшийся по реке, чтобы потом вязать из него большие круглые «плоты-сигары».

  Пока высаживались, вытаскивали вещи, мылись с дороги, прошло немало времени, для осмотра окрестностей его так и не нашлось. Лишь наутро я решился выйти и оглядеться — куда же всё-таки я попал. Несколько сараев для лошадей, барак, где жили работяги-сплавщики, и вокруг крутые сопки, поросшие сплошным сосновым лесом. Затон был местом, куда меня занесла жажда приключений.

  День стоял хмурый, с неба летела отвратительная мелкая изморось, совсем не похожая на дождь, и я решил отдохнуть с дороги, полагая, что в такую погоду никакой работы не предвидится, но не тут-то было.

  — Племяш, не переживай, это не дождик, так, баловство одно, и совсем несерьёзное. Скоро кончится, день развиднеется, — дядя моментально нашёл мне работу. Действительно, к полудню серая пелена воды исчезла, и я до самого вечера привычно орудовал большим топором, заготавливая дрова для летней кухоньки под навесом. Отцовские уроки владения этим инструментом в домашнем хозяйстве не прошли даром. Огромная куча смолистых поленьев громоздилась бесформенной пирамидой возле жилого барака сплавщиков, когда солнце уже низко склонилось к горизонту и вечерние тени густо легли на землю.

  С наслаждением я расправил затёкшую спину и остатками сил вонзил в чурбан тяжёлое блестящее лезвие — баба Фёкла позвала меня ужинать. С вымытыми дочиста руками сел за грубо сколоченный, добела надраенный сосновый стол. Непривычный тусклый свет керосиновой лампы бросал серые тени на усталые лица сплавщиков, пришедших с плотины. Но другого света здесь не было, и я, не привыкший к такому освещению, с трудом различал лица. Утомившиеся мужики разговаривали мало, но разом оживились, когда дед Андрон, сивый кучерявый мужичина, выставил на стол поллитровку, пробасив: «Зальём-ка, ребя, помалу».

  Выпив, сплавщики начали галдеть, сначала о себе, потом перешли на баб, и уже через час с небольшим после ужина в полутёмной комнате, пропитанной на удивление странной смесью леса, пота, смолы и еды, стоял неровный гвалт. Обсуждали погоду, сезонные виды на сено, снова спорили о начальниках, своих и чужих женщинах.

   Слушая их всё более невнятные от хмеля суждения, допиваю из эмалированной кружки крепко заваренный чай с листьями свежей мяты и прихожу к простой мысли, что здесь, в тайге, даже этот банальный напиток имеет непередаваемый восхитительный вкус. А глядя на сплавщиков, бурно обсуждающих минувший день и завтрашние планы, прихожу к ясному пониманию, что это просто такая человеческая жизнь и ничего особенного за этот день, в общем, не произошло.

  Не найдя себе другого занятия, быстренько обнаружил свободную койку среди прочих и, обрадованный наступлением долгожданного отдыха, упал на неё, едва раздевшись, и, не обращая внимания на жужжание крепких таёжных комаров, крепко заснул. Началась моя двухнедельная полоса отдыха и сплошных испытаний.

  Дядя Сергей начал снова строиться. И непонятно становилось, в который раз он возводит себе дом — пятый, десятый, — но мужики, понимая, что сейчас без такого труда он просто не может, помогали все, кто не был занят на сплаве и пока не шёл лес. Брёвна для дома были. Хорошие, просушенные, они аккуратно вылежали на берегу свой нужный срок. Видно, он давно задумал ставить себе дом здесь, среди природы, вдали от города с непонятными для его души привычками и законами.

  Воспитанный таёжными порядками, дядя Сергей привык к одиночеству. Профессиональный охотник по пушному зверю, он слишком много времени провёл на охоте, чтобы жить среди людей, как те, кто не знал, что такое лесное уединение. Сплавщики на лошадях подвозили брёвна и начинали их ошкуривать. Меня тоже позвали к этому ответственному делу, хотя я впервые держал в руках скобу для такой трудной обработки брёвен. Сидя на тёплой от солнца смолистой лесине, я с ожесточением соскребал коричневую душистую кору, обнажая ослепительно белое тело ствола бывшей сосны.
  Колени и руки покрылись древесной пылью и мелкой стружкой, спина горела от пота под палящими лучами солнца. К полудню большая часть брёвен была подготовлена, и дед, видя мои успехи, отправил меня делать дранку — готовить огромные плоские щепы, раскалывая большие чурбаки тяжеленным колуном, — особенным тяжёлым русским топором. И здесь я мало-мальски, но научился этой работе. Чего же можно было ожидать от рослого подростка?

  Ошкурив все нужные брёвна и уже зная, что лучше работу попросить, чем получить то, что останется от прочих, спрашиваю у нашего бригадира, плотника Степана: «Чего ещё делать?» Покрутив головой, он осмотрелся и показал рукой вдаль: «Видишь лошадей? Веди их сюда, будешь сено из копёшек подвозить к стогу. Там, в лощинке, мужики стожок ставят, надо им пособить. Шагай туда».

  Иду к лошадям, что стоят недалеко на выпасе. У них путы на ногах, надо их освободить и вести на работу — верёвку забросить кольцом за копёшку и тащить сено к стогу. Раньше видел лошадей как-то издалека, в телегах, иногда проезжавших в городе. А тут лошадь, с которой надо самому общаться и работать. Не знаю почему, но рука сразу полезла в карман засмолившихся рабочих штанов, где лежала недоеденная горбушка чёрного хлеба. Лошадь, почуяв знакомый запах еды , сразу потянулась своими мягкими, почти бархатными губами к моей ладони и удивительно аккуратно взяла горбушку. Никогда не кормил лошадей с рук, а тут пришлось пробовать.

  Сняв путы с лошадок, повёл их на работу. И потом остаток дня крутился на лугу, собирая сено в стог. Но не скажу, что мне это всё надоедало: было очень интересно ходить за лошадьми на покос, свозить сено в копны, и, хотя у меня не сразу всё получалось, я чувствовал, что моя помощь нужна дяде, которого лучше было бы, конечно, звать дедом Сергеем. На следующий день уже начали возводить стены дома — дядя послал меня собирать мох к небольшому, но глубокому озерцу, блестевшему тёмной водой среди густых камышей неподалёку от нашего поселения. Возле него было очень много влажного мха среди невысоких травяных кочек из болотной осоки.

  Собранные растения потом сушили, чтобы прокладывать между брёвен. Помнится, я заготовил и перетаскал этого влажного добра целую пропасть, но дядя всё говорил: «Мало, мало, давай ещё». Его действительно было мало — он настолько высыхал, что от огромной кучи принесённого мха оставалась лишь небольшая часть.

  В этом озере, как оказалось, водились неплохие, тёмно-золотистые с серебринкой караси. Я их добывал с помощью мордушки — густой сетки, сплетённой из ивняка и видом похожей на кувшин. Бросал в неё хлеб и опускал на ночь в глубину, как научил меня дядя Сергей. А к утру в ней уже плескалось до полутора десятков рыб. И можно было варить душистую уху на всю мужицкую бригаду. Но им почему-то нравилось называть себя артелью.

  На четвёртый день, в полдень, на катере подъехал мастер сплавной конторы и поручил мужикам сделать ремонтные работы на запани, а затем — сортировать брёвна и готовить их к сплаву в виде «сигар» — огромных круглых плотов. Работа на доме остановилась, и дядя Сергей, предвидя это, собрался чинить старые сети и плести новые из капроновых ниток. Утром, после завтрака, он позвал меня во двор и, указывая на огромную шину от колёсного трактора, сказал: «Давай, паря, вот это колесо к дому, там его разберём на нитки». Увидев моё изумлённое лицо, добавил: «На сетку нить капроновую будем оттуда добывать».

  — Да, дела, — думаю, — никогда ещё шины не потрошил для плетения сетей. Теперь и это придётся делать. Мудрёная была затея. У дяди на хорошие капроновые сети денег, конечно, не было, и он выходил из этого положения простонародным способом — добывал капроновые нити из огромных шин: тракторных или автомобильных. Занятие было, надо сказать, волокитное — надо разрезать шину на глубину, чтобы добраться до текстильного или капронового корда, и потом вытаскивать его по нитке.

  Сначала я мучился, но потом приловчился, и к концу дня возле меня вырос приличный холмик капроновых нитей. Утомившись потрошить резину, дядя встал и позвал меня домой: «Будет на сегодня. Пошли повечеряем. Мужиков всё одно нет — на запани долго будут. Так что мы одни с тобой сегодня, да Фёкла». Входя в дом, дядя засыпал её вопросами: «Что сегодня вкушаем? Чарка будет, аль нет? А то ить нитку целый день вынимали, руки гудят. Завтра сетку малую сплетём, на реку поставим».

  Баба Фёкла, суетясь у плиты, отвечала как-то неровно, отрывисто: «Уж и чарку ему подавай. Сплети сначала, а потом и требуй», — и добавила с каким-то сомнением: «Сом сегодня жареный с луком. Будете?».
  — Спрашиваешь, — бодро отвечает дядя, — мы не только сома потребим после такой работы, а и ещё кое-что». И уселся за чистый стол, уже уставленный тарелками с едой. Баба Фёкла осталась сидеть у печи с вязальными спицами в руках.

  «А ты чего? Давай с нами?», — дядя забыл, что его жена-хозяйка сома не ест из принципа. Мне она как-то проговорилась однажды, когда я похвалил её рыбную готовку из него: «Тьфу на него. Рыба позорная. Ест в реке всё, что ни попадя, прости Господи», — и перекрестилась при этом. — «Голодной лучше сидеть, чем такое вкушать».

  Махнув тайком от бабы Фёклы стопочку, дядя принялся за ужин. Неяркий свет керосиновой лампы под потолком бросал густые тени от всех предметов, и наша скромная столовая будто погружалась глубоко во время, туда, назад, когда из всех главных удовольствий для человека оставались яркий свет и тишина.

  Увидев, что дядя чуточку захмелел, решаюсь спросить его об охоте. На трезвую голову он никогда не делился своими воспоминаниями, хранил их глубоко в душе, понимая, что это только его личная жизнь, которую вправе оценивать только он сам и более никто.

  — Дядя, а когда вы в первый раз пошли на охоту, как на работу?
  — Интересно тебе, да? Его кустистые брови сблизились. Он внимательно стал смотреть мне в глаза. Выдерживаю его испытующий взгляд: «Понимаю, как вам тогда было трудно, но представить себе ничего не могу вообще».

  — Я тоже не мог представить себе, как с искалеченной ногой буду бегать по тайге и добывать всё, что скажут». Он откинулся назад, самодельный прочный дубовый стул тоненько скрипнул: «Надоело мне на дядю своего батрачить, да вспомнил сестру свою любимую, мать твою бедную, как она в городе на других работает», — при этих словах достал кисет, чуть дрожащими пальцами отсыпал махорки на оторванную бумажку, закрутил «козью ножку».

  С нею он чувствовал себя увереннее, её горьким дымом можно было как-то отвлечься, лучше вспомнить, что же было тогда, полвека назад, когда он молодым парнем встал перед тайгой в полный рост просто для того, чтобы выжить в этом жестоком мире.

  — Тогда большевики организовывали госпромхозы, конторы по добыче всякого зверя, и я понял, что это занятие для меня. Тридцатые годы были ох, как лихие. Твой отец — так хоть в армию попал, да она его шофёром под Комсомольск бросила, на страсти всякие. Под рюмку он мне много чего порассказал, сам его порасспроси. А мне чего — неженат тогда был, один как перст. Пришёл в заготконтору в нашей Могилёвке, на селе меня-то все знали, говорю: так и так, хочу у вас работать охотником. Слышал про ваше объявление».

  От стола с чёрным дерматином встаёт такой красный, мордатый тип в помятом пиджаке с галстуком. И ко мне подступает с допросом:
  — А ружьё и поручитель есть у тебя? Кто за тебя может слово сказать, поддержать тебя? А то много тут вас всяких понабежало на готовенькое — дайте то, это».

  — Так дядя мой, Евграф, ружьё отдал мне, да и кто угодно из наших, могилёвских, те же Лазаревы могут подтвердить, что я охотник. Всех деревенских мясом снабжал. И тут я понял, что зря сказал про Лазаревых. Они ведь из уссурийских казаков-то были. А их после Гражданской новая большевистская власть, ох, как не миловала…

  — Ты мне эту «контру» лазаревскую не приплетай в дело,-не унимался мордатый. Говори лучше, кто из бедноты тебя рекомендовать может».
— Так я и назвал Евграфа. Да вот ещё Спиридон Меркулов может».
— Тот, который с твоим отцом землю делил общую?»
— Да… тот самый.
— Ну хорошо, — мордатый несколько подобрел, — завтра веди обоих сюда.

  Оформим тебя в артель охотников. Участок дадим, план сдачи шкур, мяса составим. Может, и пороху, патронов отсыпем. С капканами нынче туго. Металла мало в стране. Сделаешь ловушки сам, если умелец. Ну и хлеба на первое время дадим. А как выйдешь на тропу, там фарт твой или не фарт — только от тебя зависит. Да, знаешь, что стране добывать будешь? Перво-наперво, мягкая рухлядь с тебя спросится по плану — горностая, если добудешь, то знатно. А так главное — соболь, куница, белка, колонок. Оленя на мясо, изюбря, кабана бери. Но их по правилам добывай. Вот, почитай инструкцию, коли не знаешь. Медведя, волка, рысь, росомаху бей в любое время. Они враги. Ну а остальные — по охотничьему режиму. Понял? Ну всё, иди».

  — Назавтра пришёл с поручителями, показал ружьё, подписал бумаги. Кое-что из обещанного получил — патроны там, порох, муки трёхпудовый мешок. Назвали мне и участок в долине рек Кур и Урми. Для меня он тогда большим показался — двадцать квадратных километров, это ж две тысячи гектаров. Но места мне были там знакомые. Одно время с местным эвенком там охотничал. Хороший был таёжник. Очень много молился своим духам — сэвэнам. Только зря, думаю. Не помогли ему духи. За две зимы, до того как я участок там получил, медведь-шатун его задрал насмерть. Искали местные, да так и не нашли ничего. Никаких следов. Одно там было правило: «Закон — тайга, прокурор — медведь». Да и сейчас, считай, ничего не поменялось».

  Дядя замолчал. Самокрутка сипела горьким дымом газетной бумаги, а его глаза продолжали смотреть в прошлое, досматривая старое доброе кино своей жизни, оставившее неизгладимый след в его памяти. Он аккуратно сделал новую «козью ножку», отхлебнул из кружки крепкого чаю.

  — Остыл, однако. Надо бы новый вскипятить. Я тут же бросился готовить новый чай, и дядя, словно подобрев от тепла воспоминаний, покачался на стуле, усаживаясь поудобнее. Самокрутка снова задымилась, и среди новых облаков дыма я услышал рассказ о делах его далёких и трудных дней.

  — Первый артельный сезон трудным был. Не привык с кем-то участок делить, но потом договорились при случае помогать друг другу всем, чем можно. Тайга ведь ошибок не прощает. И гадостей тоже. Тогда, в начале сезона, белка пошла кочевая с севера, «якутского кряжа». У неё зимний мех гуще, крепче и красивее, чем у амурской. Она спустилась с хребтов, потому что урожай кедрового ореха у нас был хороший. Так тут и осталась нам на добычу. Артелью построили пять зимовий, распределили обязанности и работу.

  — А как зимовье выглядит? Настоящий дом с крышей?»
И по его усмешливой улыбке понял, что мне лучше было бы не спрашивать об этом.
  — Ага, так тебе и дом… Обычный сарай, только прочный, из листвяка. Крышу лучше двускатную делать, дольше проживёт заимка. Стены плотно конопатим мхом, как у меня в доме, потому что зима уже в октябре-ноябре придёт и сразу покажет, как ты летом-то работал. Внутри стол, печка, полати с двух сторон, умывальник, дровяник, полка с посудой. Условия скромные — чего больше надо? Отдельно, конечно, склад делаем. Обязательно высоко над землёй, чтобы зверь какой, особенно росомаха или медведь, не хулиганили. Они такие, хозяева тайги — придут, натопчут, больше… Попортят и уйдут. Вроде как хотят показать метку свою, что это их территория, а мы — чужаки».

  — На участке всю зиму охотились?
  — Когда как. Если лето, как говорится, «шептало» разными приметами, там орех пошёл, жёлуди — уходили пораньше, чтобы кабана добыть, потом срок белки подходил, колонка. Ну, а после и соболь подтягивался на добычу. Тут нельзя мешкать, тропить зверя надо, то есть выслеживать. Повадки изучать, капканы, петли ставить. А уж если поставил, то и проверять надо каждый день. Когда зверь попался в ловушку и ты его не подобрал сразу в день-два, то вообще одни коготки тебе достанутся от него. Тайга, знаешь ли… Всяк есть хочет любой ценой».

  — Война пришла, тоже в тайге были?
  — Конечно. Планы добычи резко повысили. Это ж валюта. Да и еда — мясо оленей, кабанов диких. Пришлось больше бегать. Моя хромота как-то меньше стала беспокоить, привык, наверное. А вот двое других отказались, ушли из тайги. Один — в трактористы на лесоповал соседний, там и денег больше, и спокойнее. Другой в конторе пристроился, благо был грамотный и хитрый. Взял да женился на дочери тамошнего охотоведа. Третий куда-то сбежал просто. Их участки на меня и повесили.

   Мордатый в инженеры уже вышел, стал в конторе самым главным. Вызвал как-то раз перед сезоном к себе и говорит: «Ты, Денисыч, охотник хороший, план даёшь вовремя, жалоб на тебя нету, но сам понимаешь, война идёт. Стране пушнина нужна. Отдаём тебе с твоим напарником весь артельный участок. Ружьишко твоё сменим, если хочешь. Или ещё одно в запас дадим. Так что трудись… Ну, как, по рукам?»

  — Чего тут скажешь? Промолчал я. А мордатый своё: «Ну вот и славно. Договорились, значит». С ружьём не обманул, получил я карабин. Но пользовался им мало — неудобный он, да и не привык я к такому оружию. Сменил на малокалиберную винтовку, а свою берданку так и не отдал. Тридцать лет со мной была, пока в хрущёвские времена её не изъяли. Стали гайки крепко закручивать по оружию, но и там я тоже приспособился — в местных факториях, конторах, ружья почти каждый сезон менял.
 
  Оружие продавалось в факториях нарезное и даже без документов. Как так — до сих пор не знаю. Скорее всего, директора факторий как-то мухлевали с бумагами. Патроны нужные в тех же факториях продавались свободно, ящиками. Просто вспоминаю: иду весной на лодке по реке после сезона, на берегу — фактория, у меня под ногами мясо — лежат четыре лосиные ноги.

  Причаливаю, захожу и спрашиваю:
  — Что нового из ружей?
  — Да вот, карабин немецкий привезли, «Маузер».
  — Эх-ва! Сколько стоит? Говорят цену.
  — А если я тебе мясом дам?
  — Сколько?
  — Три ноги.
  — Идёт.Ну,давай!
  — А вот патроны?
  — Но патронов я могу тебе штук 400 дать, а ты мне их рыбой или мясом вернёшь. Ну и договариваемся насчёт возврата по-честному. По-другому там нельзя — раз обманешь, больше никогда не поверят. Это здесь, по жизни вашей, обман на обмане сидит и обманом погоняет. И ещё верите, что кто-то будет честным… При Хрущёве немного как-то продержался. На нас его придурь не слишком отразилась. Я даже в Москву на ВДНХ три раза ездил как лучший охотник края. Дома значки лежат от той поры. Только они мало что дали: ни пенсии хорошей, ни льгот каких-нибудь. Так, покрасоваться иногда. Да и кто это ценил тогда?

  Хрущёва скинули, пришёл бровастый Брежнев. Планы резко повысили, а оплата шкурок как была, так и осталась на месте.С лицензиями на отстрел лосей вообще… Беда просто. Перед сезоном прихожу к конторским, говорю: «Мне б лицензию на лося, хотя бы одну для оправдания перед охотинспектором». Они на меня смотрят, как на полусумасшедшего, а охотовед Сан Саныч и говорит: «Слушай, Денисыч, ты ж самый уважаемый у нас добытчик. Зачем тебе лицензия? Ты что, его без лицензии не убьёшь? Кто тебя там проверит? У нас лицензий всего 15 штук. Одну — начальнику милиции, другую — в райотдел милиции, в горком партии штук десять. У нас они все по счёту, для тебя нет лицензии. Ты иди, добывай, кто тебе там слово скажет, в лесу? В лесу прокурор — медведь, а свидетели — товарищи волки сойдут!»

  Так-то и получалось на деле… Волки были вне закона, платили премии. Сто рублей — шкура волка, 150 руб. — за волчицу. До сих пор цену помню, даже занимался их отстрелом и кое-какие денежки заработал. Вороны, луни, ястребы-тетеревятники — вне закона. За их отстрел полагался или учёт трудодней, или патроны. Отчитывались лапками. Точно не помню, кажется, три лапки — патрон. Так вот, на самом деле всё и было. Между прочим, эта Система тогда работала. И по-моему, она оставила всё как есть…

  Когда дело такое мне надоело, я и говорю своей ненаглядной Фёкле: «Слушай, давай дом построим, пчёлками займёмся, какой-никакой приварок к пенсии будет». Она всё своё: «Делай, старый, как знаешь.Я уж отбегалась по жизни».

  — И когда ровно сорок лет стажу оттрубил, стукнуло идти на пенсию, ушёл, не оглядываясь. Теперь вот с тобой лясы точу о прошлом… А что… Сынов вырастил, дом построил, да не один, с добрый десяток. Наступило иное время, пришли другие люди, более наглые, нахрапистые. Больше на живодёров похожие — ради плана готовы были через горы заставить бежать. Да я ить тоже не дурак оказался. Тайга заставила выживать, заставляла и думать.

  И у тебя будет в своё время другая страна, будут совсем другие люди. Светлое будут называть чёрным, а мерзкое, гадкое — самым нужным и необходимым. Помни об этом. Как тайга меняется каждый сезон, так и время людское тоже меняется. Качели времени не остановишь».

  Тогда, слушая его речи, тихонько посмеялся в душе — чудачит дядя, придумывает чего-то лишнего. Но сегодня, когда прошло полвека с той беседы, могу только сказать: он, малограмотный, но замечательный охотник, был прекрасным философом, сумевшим верно предугадать будущее державы, ради которой он добывал «мягкое золото», только для того,чтобы хоть как-то выжить в её непонятном для него мире…

  Ко второй неделе моего гостевания на запани вода в реке поднялась, и я развлекался катанием на лодке-плоскодонке среди подтопленных деревьев, стараясь, чтобы течение не унесло меня на плотину, где скопилось множество полузатопленных брёвен. Топляк из ободранных брёвен скапливался по берегам реки, хаотично возвышался на полтора-два метра над водой своими желтоватыми, с ещё не содранной полностью корой, стволами.

  Притопленный лес, торчавший из воды во все стороны полуобнажёнными пахучими телами бывших деревьев, походил больше на огромных размеров ежа, по несчастью попавшего в воду таёжной реки. Он лихорадочно цеплялся из последних сил за всё, что могло его удержать у берега, чтобы эта чёрная, маслянистая вода, в которой дна уже не было видно, не унесла всё дальше и дальше слабеющее деревянное тело от родной земли.

  Зелёные сопки по берегам реки были молчаливыми свидетелями этой печальной картины и уже никак и ничем не могли помочь своим бывшим собратьям, павшим под безжалостной рукой человека. И вдруг однажды, на одной из таких прогулок, в ветвях большого ильма (есть на Дальнем Востоке такая порода деревьев) увидел змею. Огромный, оранжево-чёрный полоз Шренка тихо шелестел среди высохших сучьев, но, почуяв опасность, быстро пополз вглубь дерева, чтобы скрыться в большом дупле.

  Потом, когда я пришёл домой и рассказал бабе Фёкле о том, что видел красивую змею с ярко-оранжевыми полосами и попытался её поймать, она пришла в неописуемое негодование. В ее представлении все змеи, ящерицы, лягушки были настолько презренными, что казались вообще недостойными земного существования.

  Возмущение её было так велико, что резку хлеба, бывшую моей каждодневной обеденной обязанностью, она взяла на себя, убоявшись моего тесного общения с этими «милыми» пресмыкающимися. Быстро пролетело полмесяца моего пребывания в лесном посёлке, и в один прекрасный день дядя Сергей, поехав на лодке в город за съестными припасами, отвёз меня на вокзал, взяв слово обещания о новом приезде на следующий год. Это было бы, конечно, идеально. Но мы не можем предугадать судьбу и её случайности.

  Тот последующий год преподнёс нам обоим большие перемены в жизни. Я был занят экзаменами за основную школу, а у дяди в семье случилась трагедия — баба Фёкла сломала шейку бедра, упав с лестницы в новопостроенном доме, когда полезла на чердак покормить спрятанных от хорьков цыплят.

  Мама несколько раз украдкой утирала слёзы, читая письмо брата, в котором он описывал свои новые бедовые дни: «Привезли мою ненаглядную Фёклу в больницу. И когда я увидел её, всю распластанную на кровати, будто лягушку, так горько и обидно мне стало за неё, за свою прожитую жизнь. Почему-то всё тягомотное ей, бедной, достаётся, а я вроде и вовсе не при делах состою…»

  Потом он снова написал два или три письма, в которых кротко радовался примирению со старшим сыном, поселившим наконец родителей у себя в доме. Мы все были очень рады, что жизнь наконец распорядилась с его судьбой более благополучно, чем в прежние годы, показавшиеся теперь такими далёкими в своей суровости...

 март 2010, Мариенбург - Павловск