91 Москвее некуда. К реальному персонажу

МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   

Я, безусловно, имею право вставлять его текст в свой.
Он приволок мне стихи в самом начале  тысяча девятьсот восемьдесят шестого (1986) с просьбой сделать из них песню.   И я выполнил его просьбу.
Здесь нет привычных сопровождающих аккордов, потому что я придумал несколько  вариантов, в разных музыкальных стилях.  Случилось так вовсе не потому, что соавтор браковал предложенное.   Он, надо похвастаться, просто балдел, от того,
что у меня раз (1) за разом (1) получается.  Обещал целую главу в мемуарах.
А что, может быть, она (тетрадка) где-то и пылится. 
Тогда мы выдумали с ним игру.  Позже он постоянно приносил что-то, сам брал гитару (да – да), а затем я показывал, как могут озвучиваться его стихи.
Здесь, кажется, точный его первичный (1) текст.
Случалось что-то и править.
А тогда, помню, я сразу заявил, что неплохая, в общем-то, первая (1) строчка
никак не годится для песни.
И пел  то «считаться только с личным мнением», то «не слушая клиента мнения»,
то ещё как-то.   У меня есть листочки, где текст написан тремя (3) разными почерками.  Его, моим,  и моей Маринки. Она участвовала в игре.
Стихи, конечно,   написаны несколько раньше, поэтому под ними я не поставил дату.
Они мне нравятся и по сей день. 

                91 Москвее некуда.  К реальному персонажу. 

Может быть и потому, что Колькина жизнь протекала на виду, и я знал,
почему, как и когда она вдруг стала разваливаться.
Именно поэтому он стал частенько навещать меня в Москве.
Со временем у нас  с Николаем выработалось чёткое правило:
«когда Тестину хорошо, он не появляется».
Почему-то оно меня не обижало.
К этому времени у него уже не было ни работы, ни жилья на Николиной.
Колю обвинили в воровстве, угрожали уголовным преследованием, а потом
с позором вышвырнули за границы элитного посёлка.  Так мне изложил тогда 
слухи мой лучший друг (только вчера поздравлял его с днём рождения,
ему даже по завышенному американскому сроку скоро на пенсию), тот самый, который давно уже в Коннектикуте, тот самый, на  даче которого Коля поначалу проживал.  Он, впрочем, сразу признался, что деталей не знает и знать не хочет.      
Ведь против Николая выступали старинные  друзья.   
Версия противоположной стороны (самого Тестина) была, естественно, диаметрально противоположной.  Его подставили, сделали козлом отпущения, несправедливо облили грязью и не доплатили.  Куда и как смерду тягаться
с аристократами?  Он хлопнул дверью и решил вычеркнуть столь богатую событиями пятилетку (5) из своей жизни.
С тех пор пришлось мне выслушать несколько подробных рассказов о том конфликте.  Среди них было и непредвзятое мнение уважаемого мною, умного
и честного человека.    Как я и думал с самого начала, всё это было
прекрасной иллюстрацией простой мысли:
«чем выше по социальной лестнице, тем больше дерьма». 
Сколько же раз (1) я убеждался в её непреложной истинности.
Сколько же подобного я видел. 
Но и сам Тестин, как это частенько бывает, был хорош. Заигравшись, запутавшись
в совместных махинациях,  Николай  прокололся (лёгкий каламбур). 
Ни кола, ни теста. (Чуть пожёстче.)   
Хорошо хоть квартиру к этому времени успели они получить. 
Плохо, очень плохо, что главным супостатом Колиным, стал  бывший его лучший друг и компаньон, тот самый потомственный (от деда) член правления, тот самый
постоянный партнёр наш по загулам и преферансу, тот самый любимый и уважаемый  мною ныне «канадец». Помните, он прозвал меня «драчуном». 
И такие расклады случаются.
А незадолго до отвратительной развязки гостил я у них в очередной весёлый раз (1). 
Кто ж знал, что будет это последний наш преферанс. 
Николай ещё почти всё время проводил у Феди - маленького, так с детского сада
называли нашего  «члена правления», отличая от Феди – большого, сына знаменитого,  великого советского академика.  Тот был просто на два с половиной (2,5) года старше. Но со временем получилась  весьма «подходящая», ироничная кличка «от противного»  для выросшего огромного человека.
Так темнокожих порой называют «снежками».   
Он устроил у себя на участке нечто вроде авторемонтной мастерской, и они
с Колей ещё  увлеченно  реставрировали два (2) почти одинаковых «Запорожца».   Но уже ощущалась напряжённость.  Да и подслушал я случайно кое-что.
Сейчас я уверен, что посвяти они меня тогда в суть дела, разрулил бы я ситуацию.
Была там возможность вывернуться, даже исправить всё, ввести в законное русло.
И остаться друзьями. Опять пресловутое сослагательное наклонение.
Думаю, всё-таки весьма закономерно Николина Гора оказалась не Колиной.
Не его это место.
Осталось мне только закончить  с тем преферансом.
Играли мы тогда в сторожке, там протапливалось быстрее.
А тут ещё и свет по всему посёлку вырубился.
Свечи и отблески старой печи драматизировали обстановку.
Пили меньше обычного и не галдели.   
Тут-то, совсем близко уже от финальных подсчётов,  Николай Васильевич
и выдал свою памятную и столь лестную для меня сентенцию:
«А я открыл закон преферанса.  Где бы мы не играли, кто бы не садился за стол, сколько бы мы не пили, какая бы освещённость не была, как бы мы не сговаривались – Куроптев всегда выигрывает».
Получилось – подытожил.  Впереди было ещё долгое знакомство, но больше
мы с ним в преферанс не играли. Никогда. 
Тот, восемьдесят шестой (86) был особенным для страны (впрочем, в нашей новейшей истории невозможно найти «не особенный» год).   
Но общий  сумбур, для Коли усугублялся тогда личными неурядицами.
И потому появлялся он регулярно. Вскоре, после первого (1) нашего опыта соавторства, он позвонил мне на работу и попросил встретить его через десять (10) минут на вахте.  Ему просто необходимо было показать мне  свою, только что написанную пьесу. Он утверждал, что договорился уже о её постановке. 
Случилось так, что, несмотря на всю нашу академическую свободу,
 времени читать сразу у меня не было. Мы договорились, что он подойдёт
к концу рабочего дня.  Оказалось, что ему это нетрудно, так как он снимает   
комнату где-то поблизости. То есть, не живёт с семьёй.
Пьеса оказалась «никакой», не буду даже тратить время на изложение сюжета.
«Никакое», как известно никак и не правится.
Тем не менее, по его настоятельной просьбе, я понаставил ему всяческих знаков
(и не по одному (1)) чуть ли не в каждой строке.
Он провожал меня домой через кофейню на «Октябрьской», мы подробно беседовали.  Впоследствии ни о пьесе, ни о комнате я больше ничего не слышал.
Ещё через месяц, весна только «вставала на ножки», он заявился к нам без звонка
в сопровождении (нет, всё-таки он её сопровождал) бабёнки подчёркнуто вульгарного вида. Поймите меня правильно.  Уже через пятнадцать (15) минут
мы с женой убедились, что содержание приятно не соответствует форме.    
Девушка (вот запамятовал, как звали) оказалась хорошо воспитанной
и образованной. Да, к тому же, ещё и певицей.  Но вот, мода была что ли
у них в Самаре (тогда временно Куйбышеве) такая. 
В общем, когда она захотела поехать на могилу Высоцкого, я согласился
отвезти её на Ваганьковское, но вежливо попросил изменить внешний вид.
(Тогда, ещё не говорили «имидж».)   Народ выйти из-за стола отказался, и мы поехали вдвоём (2).   Он умел, и почему-то иногда любил, меня доводить.
Когда мы вернулись через два (2) часа, они с моей женой, сговорившись, устроили показушную двойную (2) сцену ревности.  Знаете, так бывает, видел, что не всерьёз,
видел, что напускное,  но продолжительной чуши вытерпеть не смог.
Психанул.  Драться я не стал.  Но до сих пор на мебели (только что купленной тогда) след – шрам  от брошенной что есть силы и разлетевшейся вдребезги  рюмки. 
И не из-за их дурацких шуточек. Нет!
Именно в том разговоре он заявил: «Ты виноват уже тем, что родился в Москве». 
И чувствовал я, что он сам себе верит. Но не справедливо же это!
Потому и помню. Потому и повторяю.
А к той волжанке остался у меня вопрос.  Было у них в городе самобытное неформальное молодёжное движение.  Типа «мягкого панка».
И слово – название своё  куйбышевское (самарское).  Очень оно (словечко)
мне понравилось.  Но забылось, хотел переспросить. Да, только больше мы с ней не увиделись.  Ребята, самарские, наверняка же знаете о чём я.  Напомните. 
Не просто пустое любопытство мучает меня.  Не филологический инстинкт, побуждающий записывать каждое слово каждого говора и сленга.
Эпизод у меня случился памятный лет на пятнадцать (15) раньше.
Затащили меня в Куйбышев на «квартирник».   Такой уймы народу не видел
я никогда в стандартно – убогой совковой смежной двушке (1). 
Скрутились катушки на магнитофонах, кончилось клёвое местное пиво,
и уговорили меня продолжить на склоне, на высоком берегу. 
Сколько там выше и ниже расселось не знаю, да только такого контакта и тепла
не ощущал я ни до, ни после.  Так вот, и тогда ребята называли себя тем же словом.
Я не стопроцентно (100%) уверен в порядке событий.
Хорошо, если что-то заметное случалось в то же время. 
Но, во-первых (1) я, конечно, не ошибусь больше двух (2) раз (1).
А во-вторых (2), некоторые обстоятельства вряд ли  уточняться даже после свидетельских показаний самых близких людей и просмотра документов.
Так уж Николай и его жизнь были устроены, часто направление менялось совершенно внезапно и многое вовсе не фиксировалось.
Кажется, в следующий раз (1) он назначил мне встречу у входа в  Парк Культуры имени Горького (самого парка, а не станции метро).  Был «не сезон», к тому же
в те времена парк пребывал в абсолютной неухоженности  и полнейшем запустении.
Но он настаивал.  Мы встретились.  Он повёл меня  к легендарному зданию «Времён года». Судя по вывескам на заборах,  в огромной стекляшке производился ремонт.
Но сами заборы были, где проломаны, где повалены, стёкла в большинстве своём повыбиты, двери, где распахнуты настежь, где сняты с петель, а где и вовсе отсутствовали. Внутри картинка была ничем не лучше.
Но главное: нигде ни одного (1) рабочего.   
По словам Кольки, он устроился в ремонтно – строительное управление прорабом,
и буквально на днях здесь под его руководством начнётся масштабная реконструкция.  И я ему, непременно, нужен. Он уже всё согласовал с начальством.   
Дело в том, что в парке две (2) «партии», две (2) силы влияние.
Одна (1) из них советская администрация, другая – молодой и влиятельный музыкальный деятель.  Коля и его начальство надеялись, что я буду очень
полезен им как раз в общении с их главным оппонентом.
Но я разочаровываю Николая. Действительно, я когда-то неплохо общался с…
Сами понимаете с кем.  Но связи давно уже нет, и я считаю себя просто не вправе как-то навязываться, тем более не по музыкальным вопросам. 
К тому же, у меня прекрасная работа в академии.  В нашем институте каждый день что-то происходит, становится всё интереснее и интереснее.
Нетрудно догадаться, что не только я не сменил место работы, но  и Николай Васильевич  никаким прорабом не стал, а, может, и не собирался. 
Мы направляемся в уже знакомую мне кофейню.  Она на тот период дежурное Колино место,  все его здесь знают. И я рассказываю ему всяческие истории из ранней истории «Времён года». 
Я знаю, Кольку радуют такие сугубо московские зарисовки. В свою очередь,
его  позитивная реакция на мои рассказы радует меня.   Значит, не такой уж 
он злобный завистник, и фразу свою глупую ляпнул в горячке пикировки.

Продолжение следует.   92МН…

4 странички.  175 строчек.