1. Машинист

Было это классе в 3-м или 4-м, когда мы в школе на уроке пения стали разучивать песню Г. Шарина на слова А. Софронова о 28 панфиловцах:
Кружилась в поле злая осень,
Шумела поздняя листва.
Их было только двадцать восемь,
А за спиной была Москва...

Пока эту песню разучивали в классе, я ее и дома напевал. Однажды, когда старшая сестра готовила домашнее задание, а мама хлопотала по хозяйству, я как раз начал напевать про панфиловцев. Мама, прислушавшись к моему напеву, вдруг замерла, что-то напряженно вспоминая, а потом сказала, обращаясь к нам с сестрой: «На этот мотив ваш дядя Сережа до войны пел под гармошку совсем другую песню!»

***

Тут мне придется сделать отступление. Вообще-то, драматическая история маминой семьи заслуживает отдельного рассказа, как и истории многих семей той эпохи. Здесь же постараюсь лишь вкратце описать обстоятельства, вследствие которых незамысловатая народная песня стала в моей семье знаковой.

Моя мама, Мария, со своей сестрой-двойняшкой Катериной были младшими в семье. Когда началась война, они успели окончить лишь два класса средней школы. Всего же у бабушки с дедом было семеро детей — трое сыновей и четыре дочери.

Самый старший, Александр (1914 г.р.), до войны в армии не служил. Имел какие-то проблемы с сердцем и был признан по состоянию здоровья негодным к военной службе в мирное время. А вот жениться к 1941 году Александр уже успел. Детей, правда, еще не было. Призван в действующую армию он был в середине августа 1941-го. И уже в декабре на Александра бабушке пришло извещение: «Пропал без вести». Перед уходом на фронт Александр сказал матери: «Если останусь без рук или без ног, я домой не вернусь…» Поэтому, бабушка, до конца жизни думала, что Александр, и вправду, остался калекой. А чтобы не быть обузой семье, упросил канцелярию направить домой такое извещение. Хотя я, зная о жёсткости законов военного времени, сильно сомневаюсь, что кто-то мог тогда пойти на такой подлог. Уже после войны в процессе розыска Александра, семья получила документ с другой формулировкой: «Умер от ран. Место захоронения не указано». Что только усилило подозрения бабушки.

Успел ли послужить до войны в РККА средний сын, Сергей (1922 г.р.), я ни бабушку, ни маму расспросить в свое время не догадался. Теперь спросить уже некого. Но, скорее всего, нет: в 1941-м Сергею исполнилось лишь 19. Как и старший брат, Сергей ушёл на фронт в 1941-м.
С начала войны служил танкистом. Видимо, в конце лета, а может, уже осенью 1943-го танк был подбит, и Сергей был сильно контужен. После госпиталя слышал плохо, поэтому снова на фронт направили автоматчиком. Погиб в декабре 1943-го, уже, как автоматчик, на территории Житомирской области тогдашней УССР.

Самый же младший из братьев, Николай (1924 г.р.) в 1941-м еще не достиг 18-летия. Ему предстояло быть призванным в армию в августе 1942-го. А перед призывом какое-то время он ходил на военную подготовку. Чтобы учение проходило эффективнее, Николай тренировался дополнительно по вечерам дома. Для этого он выстругал себе деревянную винтовку и маршировал с ней по избе, громко распевая песню «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин» из фильма «Трактористы» (братья Покрасс – Б. С. Ласкин). Призвали его изначально в автоматчики, но он так отчаянно просился во флот, что его в период обучения перебросили в Кронштадт и завершал подготовку он уже будучи приписанным в ВМФ. Николай писал из Кронштадта матери, моей бабушке: «Мама! Если б ты только видела, как мне идёт морская форма! Жаль, сфотографироваться тут негде…». А как только в конце ноября Николаю стукнуло 18, он принял присягу и вслед за братьями отправился на фронт. Бабушка получила от него только письмо полевой почты, завершающееся словами «Еду на фронт». Больше не было ни писем, ни официальных извещений.

Разыскать следы Николая нам с сестрой удалось уже только в постсоветские годы, когда архивные документы военного времени были оцифрованы и стали доступны в сети. А когда я увидел сканы подлинных документов, причина «исчезновения» Николая стала понятна. Все документы тогда изначально заполнялись командирами прямо в полевых условиях, вручную. Лишь потом, в штабе, машинистки печатали официальные версии, которые и подлежали рассылке по военкоматам, откуда выбывшие призывались на фронт. А уж из военкоматов приходили извещения непосредственно родным. Перепечатывали, в силу своей грамотности и способности разбирать чужие каракули. В исходных документах всех трёх братьев очень много искажений. Чаще всего искажена фамилия деда – вместо Петряков писали так и «Петриков», и «Петраков». Даже место, из которого призывали – деревня Агро-Пустынь (до 1917 г. –  Аграфенина Пустынь), в документах варьируется от Агрохустынь до Огропустянь. Николаю «повезло» больше всех. В документе о безвозвратных потерях, ему не только фамилию Петряков на Петраков исправили, но ещё и дату выбытия указали …  апрель 1942 г. При том, что он призван был только в августе 1942-го! Причём и в графе призывавшего военкомата почему-то значится не Солотчинский РВК, а соседний, Спас-Клепиковский. Видимо, это было связано с его просьбой о переводе во флот.  А в военкомате Солотчинского района Рязанской области, куда должны были поступить документы после его гибели, и пороги которого бабушка обивала многократно, разыскивая «исчезнувшего» сына, её просто «отфутболивали», говоря, что никакого Петрякова Николая Дмитриевича они на фронт не призывали. Уже послевоенные поиски Николая заканчивались формальным ответом из архива Министерства обороны, что находился в подмосковном Подольске: «В списках погибших, умерших от ран и пропавших без вести Петряков Николай Дмитриевич, 1924 г.р. не числится». Теперь же удалось выяснить (моя сестра даже официальный ответ из архива ВМФ в Гатчине получила), что Николай пропал без вести в своём первом же бою, в самом конце 1942-го…

А вот отец всех трёх братьев, мой дед, Петряков Дмитрий Филимонович, к военной службе в 1941-м был не годен: воевал еще в Первую мировую на австро-венгерском фронте. Во время австрийской атаки получил три штыковых ранения в грудь. И руку ему перебили так, что потом, всю оставшуюся жизнь, она у него болталась, как плеть… Вот, каюсь, почему-то тоже не догадался ни у бабушки, ни у мамы в свое время спросить, правую или левую руку деду перебили на войне? Без сознания дед попал в плен и сгинул бы там: раны-то без лечения гноились. Но тут случился Брусиловский прорыв. Дед попал в госпиталь и, через некоторое время, вернулся домой инвалидом. По причине инвалидности в Великую Отечественную дед оставался в тылу.

До войны все мамины братья играли на гармонике. Старшие, Александр и Сергей, так сказать, на законных основаниях. А младший, Николай, по воспоминаниям мамы, учился играть украдкой, пока не было дома старших братьев. Особенно любил играть и отличался хорошим пением средний из братьев, Сергей.

***

Вот мчится поезд по уклону
Густой сибирскою тайгой.
А машинисту молодому
Кричит кондуктор тормозной…
медленно и напряженно вспоминая, потихоньку начала напевать мама.

Забегая вперед, скажу, что мама, видимо, за давностью лет забыла истинный мотив песни, которую с довоенного детства хранила ее память. Или я так фальшиво напевал. Много-много лет спустя, я с изумлением вдруг узнал ту самую, мамину, песню в песне «Машинист» из альбома «Митьковские Песни» в исполнении Сергея Чигракова и группы «Чиж&Co». Оказалось, что мотив ее сильно отличается от мотива песни о панфиловцах Шарина-Софронова. Зато один в один совпадает с мотивом песни «На поле танки грохотали» из кинофильма «На войне как на войне», которая тоже есть в репертуаре Сергея Чигракова.

С большими паузами между куплетами, вспоминая все дальше и дальше, через некоторое время мама напела нам с сестрой почти слово в слово всю песню, как она звучит в исполнении «Чиж&Co».

И на меня, мальчишку, эта очень наивная, но трагическая история о машинисте, торопившемся «поцеловать малютку-дочку и жену к груди своей прижать», тогда такое произвела впечатление, что на всю жизнь мамин текст запомнил...
Именно под влиянием подобных песен в наших, еще детских душах формировались столь свойственные русскому человеку жалость и сострадание. А для мамы эта песня была кусочком не очень сытного, но все равно счастливого, довоенного детства. Когда вся большая семья собиралась вечером в избе и Сергей, взяв в руки гармошку, играл и пел.

Спустя еще примерно три десятилетия, впервые услышав по радио исполнение песни «Машинист» группой «Чиж&Co», я буквально замер, как когда-то замерла мама, услышав мой детский напев. Теперь уже для меня это было воспоминание далекого детства...

Я, конечно, нашел запись песни «Машинист» от «Чиж&Co» и даже привез ее послушать маме. Я был уверен, что мама будет потрясена этим «воскресшим» произведением народа из довоенной эпохи. Но, к моему изумлению, мама смотрела на меня с недоумением. За эти долгие годы она НАЧИСТО ВСЕ ЗАБЫЛА. И уже не помнила ни самой этой песни, ни того, что песню когда-то пел ее погибший на войне брат Сергей, ни как она потом напевала ее нам с сестрой. НИЧЕГО не помнила…

Что ж, человеческая память не вечна. Тем более после тех испытаний, которые выпали на долю наших родителей. В 1944-м, в 14 лет, мама и ее сестра-двойняшка Катерина вместо доучивания школьных дисциплин работали на торфоразработках. Стоя в сапогах по колено в болотной жиже, грузили в тачки совковой лопатой торф. А потом по деревянным мосткам волокли эти тачки на сухое место, выполняя за день норму взрослых мужиков, ушедших на фронт. Через несколько лет, повзрослев после всех этих тяжелых, совсем не женских трудов, рожали и растили нас.

Но как бы ни был я тогда разочарован тем фактом, что мама не смогла разделить со мной радость детских воспоминаний, у меня с тех пор особое отношение к Сергею Чигракову, хоть и не могу сказать, что в восторге от каждой из его песен… А совсем не детская песня «Машинист» теперь для меня — напоминание о детстве, начальной школе и первых, ещё детских, мыслях о  справедливости и несправедливости.