Суздаль. повесть

Лето 7207/1699 г. Уездный город Суздаль.
Он приехал в Суздаль из Владимира в середине июня. Лето в самом разгаре. Кругом всё зелено, тепло и пахнет цветущим разнотравьем. Погода – так себе: переменная и с кратковременными осадками. На дворе стоял 7207 год от сотворения мира. Но в Москве в царских палатах уже был готов высочайший указ о перемене летоисчисления и о праздновании следующего Нового года не 1 сентября, как всегда, а 1 января. И год будет уже не 7208, а всего лишь 1700-й от Рождества Христова. Патриархальная Московия доживала свои последние денёчки…

После традиционного представления и доклада о цели своего визита у местного воеводы, командировочный отправился на постой в отведенные ему апартаменты мужского Спасо-Евфимиевского монастыря. Данная ему самим царем грамота, позволяла ему ни в чем себе не отказывать – ни в средствах, ни в людях. Лишь только во времени он был ограничен кратким сроком. Находящиеся под его началом трое рядовых гвардейцев Преображенского полка производили на всех ошеломляющее впечатление, еще более усилив важность его персоны в глазах местного обывателя.

– Что за фрукт? –поинтересовался у своего подьячего воевода, после того как за московским гостем закрылась дверь. – У нас на него что-нибудь есть?

– Как не быть, воевода-батюшка, Степан Лукич, конечно же есть… – Одноглазый дьяк достал откуда-то какие-то бумаги. – Иван Семенович Дорохов, двадцати пяти лет от роду, из мелкопоместных дворян, из служилых московских чинов стольник, в прошлом сержант Преображенского полка. Получил контузию при взятии Азова. Подчистую списан в отставку. Полгода назад поступил на службу в Преображенский приказ…

Услышав последнее, воевода недовольно нахмурил брови и устало прикрыл глаза. Основанный царем тринадцать лет назад Преображенский приказ, вырос к этому времени из канцелярии государя в грозный политический орган по охране общественного порядка и ведению наиболее значимых судебных дел. Связываться с ним, было все равно, что побывать на допросе в застенках Приказа тайных дел покойного царя Алексея Михайловича. А об этих застенках тогда еще по всей Руси ходило немало кошмарных историй.

Итак, воевода устало прикрыл глаза, справедливо опасаясь очередного подвоха со стоны московской бюрократии. Он жил по принципу: «До царя далеко, до Бога высоко», а кулак воеводский, да карман боярский всегда рядом. Он мешал лучшее с хорошим, чтобы только не видеть ничего плохого. Главная черта его характера – ничего не делать, но на все претендовать. И этот принцип приносил ему неплохие дивиденды. В нестандартной ситуации он всегда включал своё обходное мышление, которое и выводило его из всевозможных тупиков.

– Неужели на Москве пронюхали про наши местные делишки… –забилась в воеводском мозгу торопливые мыслишки. - Почему он остановился не у меня, а предпочел монастырь? Почему такое недоверие? Знать, дело важное… Знать, опала царская вблизи где-то бродит… Зачем он нам здесь нужен? –тревожно взглянул он на иконы. – Тебе что меня одного мало? Две бороды в одной тарелке щей не помещаются… Ой, чую печенкой, он приехал по мою душу… –воевода сурово зыркнул на своего подчиненного. – Глаз с него не спускать! Следить в оба... –он с удивлением взглянул на своего одноглазого собеседника, как будто бы видел его в первый раз и тут же добавил. – Боже, кому я это говорю! Мне бы только ещё недельку одну продержаться, а там будь что будет… – Подумал он, с надеждой поглядывая в распахнутое окно, в котором виднелись белокаменные стены Покровского женского монастыря.

В свои неполные тридцать воевода уже успел вкусить прелести придворной жизни и считал свое пребывание в уездном Суздале неким «карантином» перед великими делами, которые его ожидали впереди. А впереди у князя Вельяминова  была действительно весьма бурная политическая жизнь, приведшая его к чину бригадного генерала и должности Президента Малороссийской коллегии. Но это всё было ещё впереди. А пока был уездный город Суздаль и загадочный Покровский монастырь, на которого у молодого, но уже познавшего сладость власти воеводы были свои особые тайные виды.
* * *

Небеса в Суздале прибиты крестами устремленных ввысь церквей. Поэтому небеса здесь всегда были не низкими, а близкими. А церквей в Суздале на душу населения приходилось больше, чем где бы то ни было на Руси Матушки Великой. Они были и есть главным его украшением. Они были повсюду и всегда отовсюду звучали богослужебные песнопения, молитвы и колокольный звон… Церковь - богатство бедняков. И беднякам здесь было истинное раздолье – столько папертей и все доходные. Повсюду пахло ладаном и малосольными огурцами. И этот запах был визитной карточкой этого славного городка.

Суздаль – городок чистенький, опрятный и чрезвычайно спокойный. Настолько спокойный, что даже местные собаки не гавкали на здешних кошек, а те в свою очередь не трогали тамошних мышей (что до крыс, то они там отродясь никогда не водились, разве что кроме воеводских погребов). Повсюду были видны творения рук человеческих. Рук мастеровитых и добрых. Недаром название самого города переводилось с древнерусского как «зижду» – строю, творю, созидаю, воздвигаю. Красота – неописуемая! И она действительно спасла этот город от забвения, а его жителей от вымирания. Ибо тот, кто творит красоту, общается с вечностью! История таких мест священна.

Прибывший из Москвы высокий царский чин трое суток практически безвылазно просидел в отведенных ему в Проездной башне Спасо-Евфимиевского монастыря хоромах, склонив голову над подробнейшей картой Суздаля, но так ничего путевого и не придумал. Мысли бродили вокруг да около, но в голову упорно не шли и желаемого результате не выдавали.

Дело, которое ему было поручено, началось ещё год назад, когда в тайнике царя Федора Алексеевича в Коломенском были обнаружен архив, относящийся к последним дням царствования Бориса Годунова. Из раскрытых документов стало известно, что за два месяца до своей преждевременной кончины царь Борис Федорович, словно предчувствуя наступление смутного времени, велел отчеканить из золотой царской утвари один миллион рублей и переправить сундук в безопасное место. Резервная казна должна была быть доставлена в Вологду. Но по дороге секретный обоз бесследно пропал. Начавшаяся вслед за этим Смута, окончательно затерла все следы этой тайной золотой экспедиции.

– Во что бы то ни стало, сыщи мне этот клад… –вспомнил он, как с мольбой в голосе обратился к нему сам царь. – Наша казна совершенно пуста. А я на эти деньги мог бы начать войну против шведов… Война вот как, – царь показал как, приложил ладонь ребром к своему кодаку, – нужна… Выручай, братец, иначе всему и всем хана…

Легко сказать «выручай»! Еще легче – «найди»! Это болтовня легко сказывается, а дело болтливое часто забалтывается… Но выручить царя дело благое. Да и как ему, венценосному и помазанному откажешь?! Это со стороны всегда все просто и ясно – бери да ищи. А вот когда тебя самого это дело касается, тогда у… И вот с этим самым многозначительным «у…» главный персонаж нашего повествования и прибыл в славный город Суздаль, в надежде благополучно разрешить эту историческую головоломку.

– Н…да… Война – дело, конечно же, прибыльное. –согласился с царем Дорохов. – Да вот только где же взять деньги на эту войну?

В первый же день своего пребывания в Суздале, он приказал своим помощникам переодеться в гражданское платье и отправиться в город на разведку. Сам же, побеседовав с настоятелем монастыря, осмотрел его территорию, особенно местный погост. Почему именно погост? Потому, что хотел удостовериться в том, все ли участники той давней истории находятся на месте или нет? Выяснилось, что не все. Кое-кто подозрительно отсутствовал…

Выбранная им для проживания обитель, располагалась на высоком обрывистом берегу реки Каменки и являлась северным форпостом Суздаля. Монастырь сильно пострадал во время польско-литовского нашествия – практически все его деревянные постройки, в том числе и внешние стены, сгорели и только-только восстанавливались теперь уже в камне по приказу царя Алексея Михайловича. В то время новым монастырским стенам было не более 10 лет и своими зубцами они походили на стены Московского кремля.

Монастырь владел множеством сел, деревень и земель, пожалованных ему князьями и боярами, а также примыкавшей к нему большой слободой под названием Скучилиха. Осматривая обитель, гость пытался понять, где и как могли на его территории разворачиваться интересующие его события. Но они у него никак не разворачивались, потому что явно происходили в другом месте.

– Быть может, я совершаю ошибку своих предшественников, которые думали, что монастырь главное место действия этой истории… А что ежели она происходила в совсем другом месте?

Заданный им самому себе вопрос заставил его расширить место поиска, включив в него весь Суздаль, со всеми прилегающими к нему селами, слободами и хуторами.

Сыскарь ещё раз перебрал в уме имеющиеся у него факты. «Золотой обоз» сопровождало три дворянина Иван Языков, Флор Яковлев и Гаврило Ярышкин. Во главе их стоял дьяк Василий Котков. Все четверо были уроженцами суздальского уезда и именно после Владимира следы этого отряда теряются…

– Если бы они тогда поделили этот миллион на четверых, то это отразилось бы на их материальном состоянии, – справедливо рассудил он, – а их потомки сейчас бы благоденствовали. Но в реальности все обстояло наоборот – дворянские роды пребывают в полной скудости и запустении... Значит… золото всё ещё где-то здесь находится…

Собранное им досье на участников этого темного дела, делало всех потенциальными подозреваемыми. У всех был мотив, потому что многие были заняты тем же делом, что и он – искали потерянные царские сокровища. Кладоискательство и сейчас самое излюбленное занятие. Предложи на выбор любому школьнику или даже какому-нибудь важному чиновнику, на выбор – пойти в школы (на работу) или клад искать, и все, не сговариваясь, выберут последнее. Я бы лично именно так и поступил. Зачем работать или учиться, когда можно просто найти клад!!!

– Итак, что мы имеем? – Разложив бумаги, начал он перебирать и сопоставлять имеющиеся у него в наличии факты. – Воевода князь Федька Плещеев  начиная с 7116/1608 года хозяйничал в городе более трех лет и перерыл здесь все вверх дном. Зачем? Что искал? Ясно, что… Он лично был знаком с дьяком Котковым… И у меня есть справка из Белгорода о том, что в 7127/1619 г. по приказу всё того же воеводы Федора Плещеева здесь был казнен после пыток бывший дьяк Котков, обвиненный в сношении с поляками… Если я правильно рассудил, то это было грубое сведение личных счетов… Лихое время, лихие были люди. Они разбудили лихо и лихо их всех поглотило… Стоит ли сейчас будить опять то лихо, пока оно у нас на Руси сидит тихо? Похоже, что Плещееву так и не удалось добраться до золота Годунова… Но, оно ведь где-то лежит… Миллион золотых червонцев просто так пропасть на Руси не может. Его или воруют, или лихо пускают по ветру войны…

После этого следы годуновского обоза словно специально кем-то стираются. Что происходило в Суздале в те смутные времена? В феврале 7119/1611 года в Суздаль пришёл и начал здесь хозяйничать казацкий атаман Андрей Захарович Просовецкий. Под его началом было 500 казаков. Через год он пошел с Первым ополчением на Москву. Затем рассорился с князем Пожарским и был выгнан из города с позором... Нет, нигде нет сведений о том, что у атамана была золотая казна. – усомнился он в нем. – Деньгу собирал по миру или чужих грабил… Только кто в то время был «чужим»? Тот, кто не был «своим»… приходится атамана вычеркивать из списка подозреваемых…

И тут в нашей истории впервые появляются князья Вельяминовы. Князья Вельяминовы является представителями старомосковского боярского рода, одного корня с Годуновыми и Сабуровыми. В их роду одни бояре да воеводы. А что Котковы? Так комариный писк. И, тем не менее, их многолетняя вражда шла не на жизнь. а насмерть… Что двигало этой враждою?

Их родовая ненависть началась, скорее всего, в 7117/1609 г., когда восставший во Владимире народ казнил своего воеводу князя Михаила Ивановича Вельяминова по прозванию «Тумак». Одним из подстрекателей бунта как раз и был дворянин Котков. Скорее всего, –решил Дорохов, – этим мятежом против воеводы он оберегал доверенные ему сокровища. Князья Вельяминовы под корень подрубили дворянский род Котковых. Все села и имения их разорены и отобраны в казну. Осталось только последние имение в Стародубском стане Решемской десятины Суздальского уезда... Нет. Если и были сокровища у Котковых, то они ими никак не воспользовались… Значит, все еще их где-то хранят… Почему? Для кого?

В 7142/1634 г. второй судья Владимирского судного приказа князь Никита Дмитриевич Вельяминов-Зернов по прозвищу «Обиняков» привлек к суду и казнил сына и племянника того самого дьяка. Спустя четыре года он скончался бездетным, так и не раскрыв тайну годуновских сокровищ. Спустя три десятка лет другой владимирский воевода князь Андрей Алексеевич Воронцов-Вельяминов под каким-то надуманным предлогом арестовал теперь уже внука Василия Коткова, и он у него тоже случайно погиб в застенках… И такое сплошь и рядом. Как только во Владимире или Суздале на воеводстве появлялись князья Вельяминовы, тут же начинались гонения на дворян Котковых. Суздальский наместник князь Иван Бутурлин в 7194/1686 г. попытался даже специально примирить их, но та его затея так ничем и закончилась…

Размышляя над этой запутанной историей, он выглянул в окно. Перед ним как на ладони расстилался древний Суздаль, с его многочисленными церквями, дворами и садами. Красивое и спокойное место. Патриархальная Россия, Святая Русь. Казалось, что время обегает это место стороной, оберегая его от разного рода бед и напастей.

– Тихое место… –сам себе признался Дорохов. – Здесь можно кого угодно и где угодно спрятать, да так, что и через века никто ничего не найдет…

Вдали на пригорке виднелись живописные руины некогда мощного суздальского кремля, на территории которого теперь находился воеводский двор, окруженный посадом. Он тянулся от Ильинских ворот по левой стороне, и включал в себя помимо самого казенного воеводского терема дворы двух воеводских подьячих и съезжую избу.

– С этим воеводой из рода Вельяминовых мне еще придется изрядно повозиться… – сделал он пророческий и неутешительный для себя прогноз. - Уж больно мягко стелет…

Он перевел свой взгляд направо, туда, где напротив его монастыря на другом берегу Каменки на Заречной стороне красовался Покровский женский монастырь. Он располагался к северу от самого Суздаля. Его белокаменные стены и церковные постройки со стороны напоминали белоснежного лебедя, плывущего по зеленым волнам трав лугов и полей. На солнце сверкали купола Покровского собора и шатровой белокаменной колокольни. Помимо этого виднелись также зелёные крыши Приказной избы, поварни и Трапезной палаты с Зачатьевской церковью. Но за внешней его красотой скрывалась безрадостная история этого места.

В те времена Покровский монастырь был не просто тихой обителью, а скорбным уделом русских цариц. В усыпальнице под Покровском собором были погребены жены многих русских царей и великих князей. Ведь в прошлом монастырь служил местом заточения неугодных царских жен. Вот и сейчас здесь уже почти год томилась нелюбимая жена царя Петра опальная Евдокия Лопухина,  сосланная сюда на вечное заточение «…за некоторые её противности и подозрения». В том же году царь якобы за сочувствие царевне Софьи, постриг в монастырь еще двух своих сестер Марфу и Феодосию, заточив их в Успенском монастыре Александровой слободы. Покончив с «заговором баб» внутри своего семейства, царь удалился на заслуженный отдых в объятия Анны Монс, презренно называемой в народе «Монсихой».  Обо всем этом Дорохов был прекрасно осведомлен. Поэтому соваться в скорбную обитель он до поры до времени не решался, дабы не вызвать гнев стоящей над ним августейшей особы.

В тот день он лишь рассматривал эту обитель, пытаясь понять, в каком из строений содержится горестная царица. Но всё тщетно, никаких особых примет и зацепок. Во дворе одной из монастырской изб какая-то селянка развешивала на веревках стиранное белье. Кто-то из мальчишек гонял на крышах соседних хат голубей, чья-то коза аппетитно щипала цветы соседского палисадника, а в грязной луже с удовольствием копошились свиньи. В общем, всё как везде, и даже, как и сейчас.

– Город живет своею обычной жизнью и не подозревает какие страсти в нем кипят… – Невольно подумалось ему. – Девяносто лет длится эта история и всё никак не может завершиться. Уже правнуки начинают мстить за своих прадедов… Это ненормально. Дикость просто какая-то средневековая…

Вечером на доклад к нему явились трое его подручных из Преображенского приказа.

– Что в городе сказывают? –устало поинтересовался он у них.

– Ничего. – Был их разочаровывающий ответ. – Все молчат, да медовуху попевают… За длинный язык здесь и ломанного гроша не дают…

– Н…да… –сделал неутешительный он для себя вывод. – У нас ведь как? У нас вначале воевода язык вырвет, а затем слово молвить велит… А что мы имеем на самого воеводу?

– Воевода в Суздале лишь второй месяц. – Доложили ему те. – Говорят, что сам напросился на это место, хотя у него были и другие более хлебные предложения. За это время успел со всеми здешними жителями полаяться… В общем, среди местных начальных людей сплошной разброд и шатание…

Московское высокое начальство печально покачало головой и приказало своим подчиненным продолжать начатые ими наблюдения:

– Авось чего-нибудь, да и нароем дельное…

По долгу службы ему приходилось много думал, но ему совершенно не думалось. Мысли разбегались в разные стороны и не желали собираться вместе. Самое путёвое, что ему удалось за всё это время придумать, так это как незаметно для воеводы наладить за ним тотальную слежку. Для этого его помощники приобрели в окрестности Суздаля ветряную мельницу, железный коловорот и голубятню. План был прост и гениален. И Дорохов ожидал уже в самое ближайшее время вкусить плоды своего коварнейшего замысла. Но вот с поиском самого клада у него ничего не выходило. Казалось, что какая-то пелена пала на его глаза и своею паутиною утянула его во тьму неведения и заблуждения. Все валилось у него из рук и нечего путевого не шло на ум. Сокровища царя Бориса оставались неуловимыми и мстили всем за то, что их они столь бездарно потеряли.

Тяжелые думы начинали уже сводить его с ума. Он давно стал замечать за собой некую раздвоенность души. И всё окружающее было тому подстать - неопределенность лезла из всех щелей, нарочито бросаясь в глаза и наворачивая мозги одной извилиной на другую: на небе было не то малооблачно, не то малосолнечно; на душе не то кошки скреблись, не то чушки собирались захрюкать… В общем, душа металась и рвалась. Куда? Она и сама тогда ещё не ведала. Томилась в ожидании какого-нибудь (совершенно неважно какого) чуда. Как говорит народная мудрость – «Пути Господни неисповедимы, а наши и того неведомы». От того и маемся. И маемся порой весьма напрасно.

Лишь на третьи сутки он решил наконец-то инкогнито прогуляться по городу. Само это слово – «инкогнито» – он впервые услышал от самого царя, вернувшегося из европейского вояжа. Ему оно понравилось, так как понравилось путешествовать в придуманном виде и обманывать всех аборигенных зевак. Всегда приятно сознавать свое превосходство (пускай и тайное) над простаками, принимающих твой обман за чистую монету.

Итак, он инкогнито вышел в город, и сразу же ощутил свободу от сброшенного им с себя на время царского мундира. Он уже не был тем грозным начальником, которого все боятся и сторонятся, заметив издали. Он был самым обыкновенным, самым простым горожанином, до которого никому нет никому дела и которого мало кто замечает. Как раз то, что ему и нужно было для его секретного расследования. И город принял его, и заключил в свои гостеприимные объятия.
* * *

Суздаль! Он и раньше многократно слышал это слово, но не придавал ему особого значения. Обычный русский городишко. О том, что Суздаль в стародавние времена был столицей, мало уже что напоминало. Люди как люди – открытые, радушные, со своей хитринкой в глазах и словесной язвой на языке.

О том, что собою представляет конкретной город, можно узнать по трем вещам – щам, квасу и зелена-вину. Откушав все эти яства, наш турист вышел на центральную площадь и тут нос к носу столкнулся с какой-то простолюдинкой, несшей корзину чистого белья. Столкнулся он с ней потому, что загляделся на другую, которая несла коромысла с полными ведрами. А та вильнула в его сторону, потому что ей перебежала дорогу черная кошка. Вот такой, значит, счастливый вышел тогда у них случай.

Итак, он столкнулся с какой-то местной аборигенкой, и та от неожиданности чуть было не упала прямо в его объятия. Глаза их встретились и что? И ничего… Она ему просто мило улыбнулась. Улыбнулась и пошла далее, смущенно потупив девичьи взоры. Ничего особенного – улыбка как улыбка. Таких улыбок множество порхает по всему свету и ничего. Но она именно ему улыбнулась и это что-то для него уже, да и значило. Улыбнулась, значит, коснулась своим добром его лица. Ведь улыбка есть первая капелька любви, упавшая на взволнованное чувством сердце. И с этого первого прикосновения много чего в мире началось.

Он зажмурил глаза от яркого солнечного света, ударившего в него из-за купола ближайшей церкви. В глазах вспыхнула яркая картинка, наваждением завладевшая его разумом. Приезжий мысленно вновь увидел эту свою случайную встречную и вздрогнул от того, что она предстала перед ним почему-то в совершенно нагом виде! Без платья! И её воображаемая ногота просто ослепила его сильнее солнечного луча. Он открыв глаза. Вокруг ни души. Всё ещё находясь под этим волшебством, оказавшимся сильнее всей его разумной трезвости, он почувствовал, как его зашатало и чуть было не повалило сног.

– Что за… –раздраженно выругался он, напряженно оглядываясь по сторонам. – Куда эта «ведьма» подевалась!? Ах, хороша чертовка! Просто прелесть! – подумал он, продолжая свой путь. – И как-то ловко у нас с нею получилось так приятно столкнуться… Спасибо черной кошке и коромыслу…
* * *

Правила приличия заставляли воеводу как хлебосольного хозяина устраивать ежедневные обеды для дорогого столичного гостя. Шел Петров пост, поэтому подавали только скоромное. Постными были и лица участников этих званных трапез. Тогда Русь всё ещё жила по «Домострою», поэтому на столе стояло все скоромное: постные борщ да зеленые щи, пироги с капустой, грибочки, соления, тушения, варения и каши, дополняемые различными салатами, фруктами, овощами, орехами и… огурцами, огурчиками, огуречками… С полсотни различных видов огурцов! А в праздничные дни подавалась ещё и рыба – вся, что в Волге и в ее окрестностях водилась. В общем, скромно, но со вкусом.

Первое, о чем поинтересовался у нашего командированного воевода, когда начнется война со Швецией – в этом году, али в будущем? Оказывается, все ждали этой войны с нетерпением, надеясь на свою удачу и царскую милость. А милость царская была для бояр безграничной, поскольку царь всегда любил своих бояр, и они ему платили сторицей.

Их воевода был, как и его натянутая лицемерием радушная улыбка, человеком крайне противоречивым. Злые языки поговаривали, что он на самом деле тихий пьяница, что в одно рыло хлещет водку. А в пост водкой не побалуешь. Вот и мается человек, с дурным настроением ко всем приставая. Водка, как известно, была придумана для того, чтобы можно было нормально жить на Руси. Да вот только с этой самой «нормой» всегда здесь были известные проблемы.

Сидя за одним столом с этим глубоко ему антипатичным человеком, Дорохов всякий раз мысленно хватал его за причинное место и начинал с удовольствием бить головой об стенку. Только это одно и успокаивало его, не давая ему с места пускаться в карьер. Но больше всего ему нравился не сам обед, а выходить от воеводы после обеда. Тут же со всех сторон к нему набегали многочисленные жалобщики и доносили «высокому московскому начальству» на всех подряд, выплёскивая на него все накопившиеся в них обиды. Особенно много доносов было на самого воеводу-батюшку. Наушники неустанно нашептывали на Вельяминова всякие гадости. И по всему выходило – сволочь он превеликая.

– А ещё, - докладывала ему какая-то старушка, уловив момент, перехватив его где-то уже на улице, – он сало в пост втихаря жрет…

– У… Сволочь! –посочувствовал ей Дорохов и обещал непременно отписать владыке, чтобы тот наложил на греховодника епитимью.

Прогуливаясь после обеда по территории Спасо-Евфимиева монастыря, царский агент пытался тщетно суммировать все услышанное и увиденное в этом городе. Машинально разглядывал монастырские постройки, Уполномоченный Преображенского приказа никак не мог отделаться от мысли, что тщетно борется с паутиной времени, которой насквозь поросло это столетнее дело. Положение осложнялось ещё и тем, что его ежечасно отвлекали местные красоты, от чего он больше всего себя чувствовал современным туристом, чем строгим прокурорским дознавателем.

Он постоянно вспомнил свой последний разговор с Государем, произошедший месяцем ранее в селе Коломенском. Поручая ему это дело, царь недвусмысленно намекнул – выполнишь его, станешь знатным, провалишь - сгинешь в Сибири. В Сибирь отправляться Ивану Семеновичу не очень хотелось, поэтому чувство самосохранения упорно толкало его вперед – совершать подвиги на царской службе.

Дорохов знал, что параллельно с ним работает еще одна такая же поисковая группа. Её возглавлял сам «сэр» Яков Брюс,  великий придворный маг и чернокнижник. Но ищут они не клад царя Бориса, а клад атамана Яна Сапеги,  еще одного «героя» Смутного времени. Возглавляемые им ляхи тогда тоже награбили немало на Руси, но не все смогли вывести к себе в Польшу. Большая часть их добра была ими припрятана до лучших времен, и где-то в районе, который ныне именуется «Золотым кольцом России». Где много старины, там много и кладов. А в Суздале, в этом заповеднике русской старины, клады были на каждом шагу. Сей город сам был одним кладом. Куда ни кинь взор, всюду виднеются золотокупольные сокровища.

– Если что-то здесь осталось от того времени, так это погост… –справедливо рассудил Дорохов. – Где бы я сам смог припрятать сокровища, коснись меня это дело? Конечно же, где-нибудь в каменных церквях. Но их легко обшарить. Значит, клад можно припрятать на погосте, доверив его охрану какому-нибудь покойнику… Они тайны хранить умеют. Они не болтливы…

Самое трудное разгадать мысли другого человека. Но еще труднее бывает разобраться в своих собственных. Вот со своими-то идеями у него как раз и был полный хаос.

– Где же это заколдованное место? – Лузгая семечки, в который уже раз разглядывал сыщик карту местности, пытаясь на ней найти хоть какую-нибудь даже самую малейшую зацепку. – Здесь столько укромных закоулков, тупиков и проходных дворов… А куда бы я сам заныкал ларец с золотыми червонцами, если бы мне было поручено его охранять?

Он вышел из монастыря и встал на краю обрыва. Прямо перед ним река Каменка голубой змейкой извивалась между зеленых холмов окрестностей Суздаля, омывая своими тихими водами то стены Спасо-Евфимиева монастыря, то Александровского, то Покровского, то уже валы самого городского кремля, от которого в те времена остались жалкие, но весьма живописные развалины. Кругом было множество мелких деревянных строений – крестьянские избы, мельницы, помещичьи подворья и кружала, где плескалась в изобилии местная медовуха.

– Н…да… –озадачено почесал он себе начинавшую уже болеть голову. – Как можно управлять страной, в которой 500 сортов медовухи и ни одного порядочного сорта сыра? – Он вспомнил принесенные ему на пробу городской главой крынки с этим напитком, приготовленным в разных концах города и с нескрываемым удовлетворением добавил. – Видимо, на этом деле интервенты здесь и погорели - подорвали свое здоровье… – Итут его словно осенило. – Вот он и ответ. Нужно идти в кружало. Я бы на месте ляхов именно так и поступил. Может там, в кабаке местные пьяницы чего-нибудь интересное мне на радостях, да и вспомнят?

И он пошел обходить местные кабаки, прикинувшись заезжим кучером. В первом ему ничего не сказали. Во втором рассказали обо всем, что ему было не надо, а в пятом набили морду и выкинули в сточную канаву. В общем, получилась весьма содержательная экскурсия по злачным местам славного города Суздаля. Что ж, в его жизни и не такое бывало.

– Сходил, называется медка попить! –ерничал он в отношении своего падения. – А вместо этого юшкой своею умылся…

Любой бы другой на его месте давно уже отчаялся и пал духом. Но он был по жизни закоренелым оптимистом и знал, что удача его ожидала впереди. И она пришла к нему в виде миловидной барышни, когда он, склонившись над ручьем, промывал водою свой разбитый в кровь нос.

– С местными мужиками не поладил? –спросила она его, дружелюбно протягивая ему чистое полотенце. – Сразу видно не местный… Откуда будешь? – Он представился кучером Ивашкой прибывшего из Москвы стольника Дорохова. – А я Дашка, девка Марфы Котковой.

– О! Так, это же та самая Коткова, с которой я намеревался встретиться… –сообразил самозваный кучер. – Надо будет через эту холопку выведать у неё всё про её хозяйку… – И он вызвался проводить Дашку и помочь донести тяжелую корзину с чистым бельем.

– Ну, гляди, не надорвись только… – Передала ему свою ношу суздальчанка. – Мне ещё нужно будет зайти в аптеку слабительного для коровы купить. – Объявила она ему. – Вторые сутки запором мучается, бедняжка…

– Ба! – приглядевшись к своей новой попутчице, продолжал он возвращаться к правилам трезвого мышления. – Да это же та самая девка, которая тогда меня с толку своею обнажонкой сбила! Ну, надо же! Не город, а деревня…

Новая знакомая оказалась для него просто незаменимой находкой. Это была самая настоящая фея, приятная во всех отношениях… Н…да… Были тогда (да и, наверное, и сейчас всё ещё кому-то где-то встречаются) в русских селениях такие женщины, ради которых в душе любой мужской особи невольно заиграет скрипка Страдивари). Московский гость не сразу сообразил, что его натура сама (самым естественным образом) отреагировала на эту феерическую особу – спина выпрямилась, грудь приобрела колёсообразность, а живот сам собой бесследно рассосался в его же внутренностях.

Из её беззаботной болтовни он выяснил, что последние полгода дворянская дочь Коткова живет в Покровском женском монастыре у своей тетки Глафиры Яковлевой, игуменьи данной обители. Живет там как сирота и якобы даже готовится на постриг.

– А что с ней будет? Сирота горемычная! – По-простецки пожалела её Дашка.

Дашка оказалась весьма смазливой и смышленой девицей, голубоглазой и русоволосой. В свои неполные двадцать годков она проявляла довольно-таки зрелый ум, столь не свойственный людям её возраста, пола и крепостного состояния. И он как-то так неловко подъехал к ней на кривой козе, сам соблазнившись ее очарованием.

По дороге слово за слово – разговорились, а под конец уже возле самих монастырских ворот даже сошлись во мнении, что Суздаль зело красивый город. Мимоходом они заглянули в Ризоположенский монастырь, где мучилась запором вышеупомянутая корова и, спустившись к реке, бродом перешли её как раз напротив соседского Александровского монастыря.

– Ну, мне сюда… –кивнув в сторону своей обители, остановила его девка.

– Я завтра за тобой зайду?

– Это ещё зачем?

– Корзины с бельем тебе таскать буду. - Улыбнулся зачем-то он ей в ответ. – Я всё равно в городе никого кроме тебя не знаю, а на конюшне весь день сидеть и кобылам хвосты крутить – скучно…

Та измерила его своим строгим взглядом:

– Ну, ладно, приходи, коли кобылам надоело хвосты крутить…

– Отлично! –подумал он про себя, возвращаясь в свой монастырь. – Через эту болтушку я все секреты не только её госпожи, всего Суздаля выведаю…

– Отлично! –подумала про себя она, провожая его хитрым взглядом. - Я через него до его барина доберусь и все его секреты разузнаю…

Ещё не подозревая о том, насколько они оказались полезными друг для друга, он и она разошлись в тот вечер каждый к себе: он – в свой красный монастырь, она – в свой белый. Разошлись, чтобы уже на следующий день продолжить свое приятное во всех отношениях знакомство.
* * *

В эту ночь ему впервые начали зачем-то сниться цветныесны, и он проснулся с улыбкой на лице. Чему он тогда улыбался, он и сам не знал. Просто улыбался и всё. Без каких-либо видимых причин. Из всех запланированных на тот день дел, он выделил самое главное – таскание за прачкою корзины с бельем. Не то, чтобы ему нравилось это занятие, а то, что он вынашивал намерение расспросить прекрасную прачку насчет её таинственной госпожи. И он убедил себя в том, что именно она его и интересует. А прачка – так с боку припеку.

Перед уходом он решил зайти на конюшню, чтобы посмотреть, как ведут себя настоящие кучера. Половину слов из их общения он вообще не понял:

– Наверное, это какая-то их специальная терминология… –предположил он, в первый раз в своей жизни, не узнав родного мата. – Моветон! Наша гвардия употребляет куда более культурную матерщину… –отметил он для себя, покидая монастырское стойло.

Прогулки с Дашкой давали ему массу свежей информации. Девка беспрепятственно сновала по всему городу, заходя в разные дома и торговые лавки, где запросто со всеми общалась и делилась свежими новостями. А новостей было тьма тьмущая. Сыщику Преображенского приказа только это и нудно было. Он только и успевал эти самые новости проглатывать. Он жадно ловил каждое слово и вскоре был в курсе всех последних городских новостей. Правда, на одну достоверную новость приходилось сотня сплетен и слухов.

– Какой ценный источник информации! –все никак не мог нарадоваться он, наблюдая за ставшей невольно его помощницей девахой.

В тот день она его просто удивила. Удивила и одновременно озадачила.

– Ты же у нас из Москвы приехал, скажи, что там нового творится? –задала провинциалка традиционный и в наши дни вопрос жителю столичного региона. – Говорят, что царь из Европы приехал совершенно другим человеком… Даже будто бы его там на какого-то еретика лютеранина подменили…

– Враки все это! Наш царь о просвещении России заботится, – живо вступился он за августейшую особу, – а местные мракобесы его порочат своими глупыми байками… Тупые, невежественные людишки!

– Сразу видно – неотесанный мужик-деревенщина, с неоконченным средним кучерским образованием! – язвительно подумала про себя Даша, а вслух спросила. –говорят, что он хочет нас всех обасурманить…

– Эх, совсем отсталая ты девка! Нонешний царь заставляет нас всех бежать за Европой… А Европа – это прогресс! А что у нас? Кучи новозные, да свинство патриархальное… –начал было возвышенно вещать приезжий, но в эту самую минуту был бесцеремонно перебит грубым мужским голосом, раздавшимся словно раскат грома откуда-то снизу.

– А ну как, выкуси! –завопил ему в ответ, случайно попавшийся им на пути безногий инвалид, побиравшийся на паперти местных церквушек. – Знаем мы таких соблазнителей! Нам нужен не царь, а батюшка. Ведь Россия что баба – чем злее, тем лучше…

– Тьфу на тебя! –в сердцах выругался Дорохов, искренне испугавшись его злобной реплики. – Ты меня так заикой сделаешь!

– Грешно так на него ругаться! Что с него взять? –вступилась за калеку Дашка. - Инвалид… Хлебушка просит…

– Без хлеба на Руси только бунт… –со знанием дела изрек старый казак, по виду «отставной» разинский головорез. – Дайте нам хлебушка, а зрелищ мы себе сами как-нибудь на голову свою многогрешную сотворим…

– За что сидел, служивый? – догадался по его повадкам о лихой судьбе нищего Дорохов.

– За то, что власть в России вертухаями назвал…

– Гм… С таким народцем далеко в Европу не убежишь… –вслух подумалось тому.

– За твоей Европой бежать надобно не на русской телеге… – Весьма трезво рассудила Даша. – Конокрады быстрее поспеют за ней. А по нашим-то ухабам, лучше не гнать… А то телега рассыплется…

– Наши телеги просто плохо смазаны, потому так ужасно и скрипят… –продолжал настаивать на своем прозападно настроенный москвич, продолжая далее с ней свой путь. – Царь подберет ей нужную смазку и все пойдет как по маслу…

Его собеседница снисходительно на него посмотрела и, как бы сама себе, буркнула:

– Мы догоним Европу только пинком сапога русского солдата…

– Ого! –воскликнул про себя преображенский сыскарь. – Откуда она понабралась таких идей? Ой, чую, подосланная она ко мне девка! – Тут же спохватился он. – Воевода через нее может выпытывать у меня мои секреты. Буду с ней начеку. –решил он, незаметно переводя их разговор на другую тему. – А то, чего доброго, сам сболтну чего лишнего…

– А говорят, – вновь набралась она смелости задать ему вопрос, – будто бы царь с царицей теперь больше не живет, а спит со своим денщиком Алексашкой Меньшим…

От услышанного москвич чуть было не поперхнулся свежим городским воздухом.

– Ты, дура, еще об это кричи! - озираясь по сторонам, пристыдил он её. – И как тебе девице не стыдно о таких срамных вещах говорить… Кстати, – склонился он над её ухом, – за эти слова на Москве недавно купчишку одного колесовали… Не желаете, сударыня, к нему присоединиться?

Дашка обиделась и больше с ним разговора в тот раз не возобновляла. Вместо этого она достала морковку и начала ее грызть.

Но проходя мимо побирающейся возле Петропавловской церкви нищенки, она поспешила бросила ей в жестяную кружку копеечку и перекрестилась. При этом Дорохов успел заметить, как она многозначительно переглянулась со стоящим рядом седовласым монахом. В Суздале монахов в то время было больше, чем пчёл в ульях, а ульев было больше, чем стрельцов во всей Московии.

– Ну, вот видишь, матушка, – услышал он голос старца обратившегося к нищенке, когда они с Дарьей уже их миновали, – вот и копеечка на хлебушек тебе пошла… А ты сомневалась. Русский народ добр и милосерден. Это тебе не царь… На Бога надейся, а народ свой не забывай…

– Где-то я этого старца уже видел… – Напряг свою память лжекучер. – Суздаль большая деревня, здесь все друг друга насквозь видят… – Пошутил он и тут вспомнил. – Ба! Да это же духовник царицы Фёдор Пустынный! – Словно молния пронзила его в следующую секунду. Он обернулся и увидел, как нищенка поправляет на своей голове грязный платок. – Боже праведный! –ужаснулся он и всё в его душе похолодело. – Так ведь это же… Это же царица Евдокия Федоровна! – признал он в нищенке сосланную в Суздаль государыню.

Ноги его сами подкосились, и он бухнулся на колени прямо посреди дороги. Что же стало с Россией, если её царица побирается на паперти захудалой церквёнки?

– Да, благолепие нашей земли у многих вызывает непередаваемый трепет… – услышал он над своею головой задумчивый голос своего экскурсовода по Суздалю. – Хочешь морковку? –дружелюбно протянула она ему уже откусанный овощ.

– Какая морковка! – в возмущении воскликнул про себя приезжий. – Тут царица русская в пыли и в позоре! – А вслух выдавил. –Был бы пьян, разом протрезвел бы…

Всю ночь и весь следующий день эта встреча не выходила у него из головы. Он навел справки и узнал, что царица действительно сослана в монастырь без казенного содержания и пребывает в крайней нужде. Она писала своим родственникам, чтобы те её не забывали и присылали хоть какую-нибудь денежку на пропитание. Но те боялись о ней даже вспоминать. Дорохову стало стыдно, и он закрыл лицо руками. Он вспомнил последнюю пирушку в доме Монс в Немецкой слободе, что на правом берегу Яузы, близ Кукуй-ручья. Вспомнил, как поутру оставшиеся на столе яства царские стольники бесстрастно выкидывали свиньям на скотном дворе. Вспомнил, как жиреет и спивается царский двор и слезы сами текли у него сквозь пальцы рук. Он сидел и всё никак не мог понять, почему у нас всё не так, как надо устроено, а устроено так, как никому не надо… Вопрос из тех философских камней преткновения, которые мучают нас и по сию пору.

На следующий день в кружке у нищенки оказалась первая золотая монетка…

Старец Фёдор вопросительно посмотрел на Дашку.

Та чистосердечно пожала плечами, дескать, я здесь вообще ни при чем.

– Значит это чудо… – Крестясь, решил старец. – Значит, все-таки не умерла в русском народе совесть…

* * *
Прожив неделю в Суздале, царский уполномоченный по особо важным государственным делам начал уже неплохо в нём ориентировался, знал всех лавочников, трактирщиков и цирюльников. Город был исхожен им вдоль и поперек. Причем ищейки воеводы докладывали последнему, что москвич никуда не выходит из своих монастырских апартаментов и лишь посылает с разными поручениями своих слуг и подчиненных. На кучера его вообще никто не обратил внимания.

А он, в очередной раз сопровождая с корзиной белья Дашку, преднамеренно подвел ее к той самой мельнице, которую его подручные купили пару дней назад для своих сыскных потреб.

– Извини… –остановился он возле входа в нее. – Ты не могла бы немного подождать меня здесь. Мне надо заскочить на пару минут к новому мельнику…

Девушка охотно согласилась и беззаботно присела на ствол поваленного дерева, служившего у местных кумушек в качестве скамейки. В руках ее вновь появился «заячий соблазн» (морковка) и «зайчиха» принялась ее с аппетитом грызть.

Поднявшись по крутой деревянной лестнице наверх, Дорохов принял доклад от своего помощника и уселся в приготовленное для него кресло. Перед ним стояла на штативе подзорная труба, а на другом берегу реки виднелся терем воеводы Вельяминова.

– Превосходно! Всё как на ладони… –похвалил он своего подчиненного и руки у него зачесались от предвкушения скандальных новостей, разоблачающих подпольную деятельность местных коррумпированных властей. – Как наблюдения?

– Кажется они ни о чём ещё не подозревают…

– А что наш слухач?

– Проделал уже восемь отверстий: в спальне, в рабочем кабинете, в столовой и … в том другом «кабинете», где стоит ночной горшок… – Разведчик многозначительно улыбнулся. – Здесь подробная запись всех его передвижений и встреч. –протянул он ему мелким почерком исписанные длинные листы бумаги.

Иван Семенович прильнул к окуляру и увидел нервно расхаживающего по кабинету из угла в угол воеводу. Рядом с ним было несколько его приближенных чинов, на которых он, судя по всему, за что-то изрядно сердито распекал.

– Жаль, что нельзя слышать, о чем они там болтают… –посетовал он на отсутствие звукового сопровождения наблюдаемой им картинки.
 Обижаете! Ай, момент! –услужливо поспешил вывесить в окне красный флажок его подчиненный.

– Что? Неужели и голубиную почту удалось наладить? –не поверил своим глазам его начальник.

– А как же! Все как было Вами, сударь, велено сделать. – Отвечал тот. – Самим не верится, что такое удалось у них под самым носом провернуть…

Розыскных дел мастер вновь прильнул к окуляру подзорной трубы и увидел, как из окошка чердака воеводского терема вылетел белый голубь и стрелой устремился к их мельнице. Через минуты донесение было уже принято и второй аналогичный лист разлинованной бумаги был совмещен с первым, согласно выставленным на полях временным отметкам.

– Превосходно! –с наслаждением заметил представитель Преображенского приказа, наблюдая за слаженной работой своего шпионского механизма. – Да… За этим методом слежки большое будущее…

– Жаль, что мы не можем его запатентовать… –с иронией заметил ему в ответ его собеседник.

– Царь тебе за это так запатентует, – погрозил он ему в ответ кулаком, – мало не покажется…

Бегло пробежавшись по обоим листам, он понял, что воевода занят далеко не своими воеводскими делами, а решает какие-то совершенно посторонние ребусы. Бумаги требовали явно более тщательного анализа, и он решил оставить это на вечер. Единственное на чем он задержал свое внимание, было слишком частое перемещение воеводы из одного своего кабинета в другой.

– А почему он так часто в нужник бегает? – Заметив слишком частые повторы, спросил он своего соглядатая.

– Животом, сердешный, мается… –прокомментировал ему тот. – Говорит, что квасом давеча траванулся… Никак кто-то ему туда напоганил зелья подмётного…

– А откуда ему квас поставляют? –поинтересовался начальник, сам опасаясь подобного некачественного пойла.

– Не могу знать! –пожал плечами шпион и отправил в терем воеводы своего почтового голубя.

– Н…да… –с нескрываемым ехидством усмехнулся Дорохов. – Если попа хочет срать, грех ей в этом отказать… И почему все наши естественные потребности так неестественно выглядят в свете этики и эстетика. Гадить на клумбу с цветами, это всё равно что в голодную годину ложками жрать черную икру… И ведь все равно гадим и жрём… Жрём и гадим… Ну, что мы за люди?! –искренне пожал он плечами, не отрываясь от слежки за воеводой. – Так…, дальше не интересно… Дальше он снова побег в срамной чулан… –заметил он и тут же выдвинул еще пару предположений. – Или со страху срет кирпичами, или тараканов вместо семечек нажрался…

Ответ на посланный ими запрос пришел через пару минут:

– Квас воеводе поставляют монахини Ризоположенского монастыря… –озвучил шпион присланную им депешу.

Дорохов произвел в уме нехитрые сопоставления и у него все на удивление ясно и четко сошлось:

– Ах, Даша, Дашенька, Дашуля! –игриво взглянул он свысока на свою помощницу, беззаботно лузгавшую уже семечки возле мельницы. – А ты не так проста, как кажешься… Я и не подозревал, какая ты у нас коварная мастерица… Или это хозяйка твоя так забавляется? С чего бы это Вам воеводу поносом мучить? Нет… Наша встреча была не случайной… Это правильно, что мы с тобою познакомились… Это судьба… Н…да…
* * *

В то запомнившееся ему на всю жизнь утро, он вышел ещё на восходе прогуляться по крепостной монастырской стене. В эти ранние часы ему особенно продуктивно думалось. Зорька алая, тишина, свежесть, аромат лугов – что ещё нужно для человека, чтобы созерцать красоту этого мира? А в то утро эти природные красоты были дополнена еще одним прекрасным и таинственным объектом, который он обнаружил на противоположной стороне реки, первоначально приняв его за птицу – белоснежного лебедя.

Что-то белёсое выплыло тогда из зелёной заросли прибрежного тростника и медленно двинулось к середине реки:

– О! –разглядывая неопознанный плавающей объект, не поверил своим глазам он. - Баба! Нет, девка… – Он протер окуляр своей подзорной трубы, подарок царского денщика Алексашки Меньщикова. – Точно, девка это… Голая… И как она только воды студеной не боится? Пьяная что ли?

Прекрасная купальщица показалась и на следующее, и на другое утро. Было видно по всему, что эти водные процедуры составляют её ежедневный утренний моцион. На четвертое утро он сам уже сидел в прибрежных кустах и с любопытством наблюдал за ней, не подозревая о том, что в соседних кустах сидят соглядатае воеводы, и стерегут его самого своим недремлющем оком.

Воеводе тут же доложили, чем по утрам занимается московский гость и тот пришел в неописуемую ярость.

– Я, между прочем, эту девицу сосватал две недели назад! –ворвавшись к нему, возмущённо закричал Вельяминов. – И она обещала мне ответить через месяц! А ты, похабник и скандалист, на честь её девичью своим оком бесстыжим покушаешься…

Дорохов опешил. Его словно кувалдой двинули по темечку.

– Что за разлад у Вас вышел с князем? –поинтересовалась у него Дарья, при встрече заметив его озабоченный вид. – Говорят, воевода был вне себя от гнева…

Ему пришлось отчасти поведать о случившемся с его барином конфузе. Она заметно смутилась. Выслушав его рассказ, девушка демонстративно отвернулась и горделивую встала в позу:

– Как ему не совестно подглядывать за моей барыней! –обиделась она на него.

– Так эта купальщица твоя барышня! –изумился Дорохов.

Даша ещё больше смутилась:

– Так, ты не знал, что это она?

– Теперь знаю…

– Ты только своему барину об этом не говори…

– Так ему уже об этом сам воевода намекнул… Я и не знал, что она его невеста…

– Никакая она ему не невеста… –отрицательно покачала головой девица. – Домогается он ее, замуж зовет, но не по любви, а по корыстному расчету… Вот и бегает она от него, а он за ней… Только Вы с барином больше за ней не подглядывайте… Нехорошо это…

– Если запрещено на берег ходить, ну так и поставьте там табличку: «Гулять запрещено»… –в шутку бросил он ей. – Я свободный человек! Что хочу то и ворочу! –и спохватившись, добавил. – В том смысле, что как кучер могу куда угодно коней воротить… –а сам подумал. – Эх, проболтался… Ведь знаю, что болтун находка для шпиона, а всё равно болтаю и болтаю лишнее…

Спасаясь от начавшегося дождя, они укрылись под ближайшим деревом. Встали практически впритык. Случайно, но как-то естественно, словно всегда так у них было. Головы их разделяла небольшая зеленая дубовая веточка, с застывшими на ней брильянтовыми каплями дождя.

– Как все хрупко и не прочно… –глядя на капли, подумалось ему.

– Они божественны… –восхитилась она, сквозь них присматриваясь к своему спутнику.
* * *

На следующее утро, прокравшись на берег, Дорохов неожиданно прямо носом уперся в деревянную табличку на березовом колышке, на которой угольям было нарисован человеческий глаз и массивный кулак, торчащий в нём.

– Да, пожалуйста! –в знак протеста воскликнул он, справедливо полагая, что это очередная воеводская угроза. – Посмотрим, как ты потом перед царем за фингал оправдываться будешь…

Выйдя на берег, прекрасная купальщица тоже столкнулась с плодами местного художественного творчества. На глаза ей попалась другая табличка, на которой была изображена перечеркнутая жирной красной полосой грудастая русалка.

– Фи… –поморщилась она в лёгком смущении. – С чего это он взял, что я такая? Я вовсе не такая! Да, я вообще совсем другая! Не будем мелочиться…. Истина дороже великосветских условностей… –решила она и валяющимся здесь же на земле кусочком уголька пририсовала к груди русалки ещё пару лишних размеров.

Война на художественном фронте начала набирать свои обороты…

Параллельно с ним с каждым днем всё с больше силой разгорался и тайный конфликт между Дороховым и Вельяминовым. Их интересы то и дело пересекались, сталкивались и спотыкались. Оба активно (и уже не скрывая этого) собирая друг на друга компромат. При этом с придворным лицемерием они мило улыбались при встрече и с удовольствием плевали друг на друга при расставании.

– Дорохов, сволочь, все ближе и ближе подбирается к моему горлу! –тревожно метался в догадках воевода, и его тревога всё больше у него и напоминала легкую панику. – О! Как мне хочется его в бараний рог свернуть! С каким бы удовольствием я приказал бы отдать его в колбасный цех! Я должен его опередить. Я действовать буду решительно и быстро. Сегодня же ночью похищу из монастыря Марфу Коткову и тайно обвенчаюсь с ней... – Принял он окончательное решение и срочно призвал к себе своего помощника губного старосту Данилу.

– Да как же я её впотьмах узнаю? –неуверенно пожал плечами тот, услышав его приказ ночью выкрасть из Покровского монастыря оную девицу.

– По моему кольцу, дурень, что я ей подарил в знак нашей помолвки…

Вслед за этим он вызвал к себе попа Лаврентия Знаменской церкви, что стояла крайней на Владимировской дороге и приказал ему быть сегодня ночью наготове.

План показался воеводе безукоризненным. Единственно, чего он не мог никак предвидеть, так это то, что кума губного старосты приходилась троюродной племянницей двоюродного дяди настоятеля Тихвинской церкви, который водил приятельские отношения с келарем Покровского монастыря. Понять подобные хитросплетения в родственных отношениях и сегодня сложно даже самому изощренному в исторической науке уму. Что тогда говорить о запутанных семейных отношениях конца XVII века! В общем, уже через час Марфа Коткова знала, что её собираются выкрасть этой ночью. Её девка Дашка сразу же побежала в Спасо-Евфимиевский монастырь к знакомому кучеру.

– Воровать невесту! –воскликнул тот, услышав сию скандальную историю. – Ай, ай, ай! Как это скверно! Нашему Государю такая шалость воеводы явно не понравится! Неужели наш воевода так влюблен в твою барыню, что готов пойти на такое безумие?

– Какой там влюблён! –отмахнулась от этой его мысли Дарья. – Если бы! Он ведь бес усатый сокровища её прадеда ищет! – У Дорохова от неожиданности отвисла челюсть. – Прадед наш 90 лет назад был послан сюда с поручением царя Бориса Годунова казну его спрятать. Да так её видать запрятал, что по сей день никто найти не может. А князь Вельяминов думает, что последней, кто знает об этом кладе, является прямая правнучка дьяка Коткова, наша Марфа Степановна.

– Значит, я был прав! –удивился про себя Дорохов. – Я тут, какую уже неделю голову себе ломаю, а тут любая дворовая девка все про этот клад знает…

– Ты поможешь нам… –с надеждой заглянула ему в глаза Дашка. – Устрой встречу моей госпожи со своим начальником. Пусть они поговорят об этом деле… Одна у нас надежда на его высокий чин, иначе воевода снасильничает над нашей девицею…

– Пока они будут встречаться и договариваться, твою барыню уже умыкнут… – Трезво рассудил лжекучер. – Здесь надо действовать решительно и с выдумкой… Воевода моему барину тоже шибко не нравится… Поэтому подгадить ему одно удовольствие…

– Но как? –прикусила свою губёнку Дашка. – Обычной проказой здесь не отделаешься… Предупредить монастырскую стражу о готовящемся похищении, так они ее или подкупят, или разгонят… Бежать… Куда? Да и поймают, мало не покажется… Пасть к ногам владыки, так он ноне в отъезде… Народ подымать на бунт из-за какой-то юбки никто не станет… Вот и выходит, что сироте не у кого искать защиты…

По всему выходила действительно скверная безвыходная ситуация. Оба злоумышленника крепко призадумались.

– А что ты там говорила по поводу подаренного им ей кольца? –попросил напомнить ему кое-какие подробности хитрец. – По нему воры должны будут узнать её впотьмах? Гм…

Через полчаса они уже ехали по Суздалю в запряженной бричке и что-то внимательно высматривали.

– У кузнеца со слободы Васильевского монастыря дочку тоже зовут Марфушкой… – Вспоминала она, рукой указывая, куда ему править их бричку.

– Надеюсь она не стара для того, чтобы поучаствовать в нашей комедии… –высказал он надежду, памятуя о том, что им пришлось уже отказаться от десяти Марф и пяти Марфушек, по тем или иным причинам оказавшиеся непригодными для их затеи.

Так они очутились перед слободской кузней. Был полдень и солнышко начинало припекать. Пацанята играли в лапту, стрельцы били балду.

– Слышь, Марфушка! –обратилась к ней Дарья, не слезая с козел их брички. - Замуж хочешь?

– А кто же, барыня, не хочет! –отвечала та, сидя на лавке перед кузней своего отца и смачно грызя красное наливное яблочко.

– Страх Божий! – Мысленно перекрестился кучер, завидев её неземную красоту. – Да, какой дурак на такое добро позарится? – А вслух спросил свою напарницу по заговору. – А если он ее узнает? Что будет?

– Не узнает! –поспешила заверить его та. – Они с ним виделись всего лишь раз, да и только мельком… и, кажется, в сумерках…

– Ах, значит, свидание у них все же было! –поставил ей на вид лжекучер.

– Ты что ревнуешь? –удивлённо посмотрена она на него. – Марфушка сильная и смелая девушка. Она своему батюшке на кузне помогает. Подковы, между прочем, гнет и гвозди из стен двумя пальцами вынимает…

– Радуйся, девка! –обратился к Марфушке Иван, слезая с козел и кланяясь ей в землю. – Князь один прознал про тебя и взять замуж желает…

– Хватить брехать! –недоверчиво поморщилась та. – По мордам вижу проходимцы…

– Да, проходимцы! –чистосердечно признался ей обманщик и тут же продолжил. – Мимо вот проходили, решили честь тебе оказать… – И он в красках описал ее будущего суженного, которого она увидит сегодня ночью во всей его красе. – А чтобы ты красна девица, не сомневалась, велено тебе быть сегодня же к вечеру в Покровском монастыре, где тебе кольцо драгоценное в знак помолвки дадут, а затем и сват, сам, между прочим, губной староста Данила за твоею персоною приедет…

– Короче... –подытожила его речи вторая сваха. – Не будь дурой, приходи сегодня в Покровский, там всё и увидишь…

– Ой, вруны-говоруны! –принялась после яблок за семечки Марфушка. – А вот возьму, да и приду… Вам всем назло приду! Как сама в девках засидишься, – понимающе обратилась она к Дашке, – за любого проходимца с радостью замуж пойдешь… – Она косо взглянула на Дорохова. – Этот, что твой будет?

У того в зобу встал ком, и он с трудом мог его протолкнуть куда-то внутрь.

– Мой, мой… –поспешила отмазать его напарница по обману.

– А ничего! –поздравила ее с хорошим выбором дочь суздальского кузнеца. – Я бы тоже его выбрала…

На том и порешили. Сватовство свершилось и оставалось только ждать, когда дичь клюнет на их приманку.
* * *

Дашка и Ванька не ошиблись. Их расчет оказался точным. Любопытство и желание во что бы то ни стало выйти хоть за кого-нибудь замуж, привели дочку кузнеца в условленное место. Надо сказать, что Марфушка была не из робкого десятка. Обученная своим отцом гнуть подковы, она могла легко сама за себя постоять, а если надо, то и активно полежать (ну это так, к слову, было нами написано).

– Где обещанное колечко? –поинтересовалась она у Дашки. – Без него далее никуда не пойду…

– Вот оно… –снимая его с пальца, передала та ей воеводский подарок. – Все без обмана…

– Вижу… –улыбнулась богатырша земли Русской. – А ежели чего, сама знаешь, что с тобою будет! – Она многозначительно сунула ей под нос свой стальной кулак.

– Тогда сядь здесь и жди… приедут сваты, я дам знать…

– А жених мой хоть пригож? –застенчиво поинтересовалась она у своей свахи.

– Пригож, пригож! –поспешно отвечала Дарья. – Сама бы его взяла, кабы занятой уже не была…

* * *
Тогда еще деревянная Знаменская церковь располагалась в нескольких верстах от Суздаля, на берегу тихой заводи, где плавали дикие уточки. Отец Лаврентий был должником воеводы, который как-то застукал его на спекуляции сливочном маслом, и с той поры тот ни в чём не мог отказать своему высокому светскому начальству. Внутри храма царил полумрак, лишь незначительно отличавшийся от непроглядной тьмы той ночи. Только несколько свечей да лампада освещали пространство, где должно было состояться тайное бракосочетание.

– Ты привел ее? –вопросительно взглянул на своего сообщника воевода, стремительно врываясь в церковь.

– Да. Кажется, она…

– «Кажется» или она? –воевода торопливо взял приготовленную невесту за руку и посмотрел на сверкающий у неё на пальце перстень. – Да, точно, она. – Глаза его горели как у волка в степи. – Добрый день, дорогая моя Марфушечка… – Он галантно поцеловал дочери кузнеца руку. – Надеюсь, Вы простите меня за причиненное неудобства, но промедление смерти подобно…

У Марфушки от волнения в зобу дыханье сперло – голова кружилась, ноги тряслись. Мысли настойчиво твердили одно и тоже: «Не обманули! Вот оно это мое счастье!» На вопрос своего суженного, она лишь послушно кивнула головой и сердце её забилось так, что готово было вот-вот выпрыгнуть наружу и в присядку поскакать по белу свету.

– Отец, Лаврентий! – Обратился князь к попу. –мы готовы. Начинай…

– Свидетелями у вас на свадьбе будут вот эти двоя сельчан… –указал поп на стоящих чуть поодаль Дарью и её напарника по обману. – Они случайно зашли к нам сюда…

– Валяй! –небрежно кинул ему в ответ воевода и опрометчиво встал под венец.

Он уже вдыхал фимиам успеха. Желаемое было в его руках. А то, что невеста была нежеланной – пустяки. Дело поправимое. Главное – победа, а счастие будет потом.

Поп их окрутил в два счета и, после обмена кольцами, разрешил молодоженам поцеловаться.

– Ну, всё! Теперь ей не отвертеться! –решил Вельяминов, намереваясь поцеловать свою молодую жену.

– Ну, всё, теперича он мой! –на радостях, завелась дочка кузнеца и сама заключила новобрачного в свои стальные объятия.

Воевода с удивлением осознал, как у него от жаркого поцелуя его избранницы затрещали рёбра. Словно почувствовав, что она явно переборщила и причинила ему боль, Марфушка отпустила его и торопливо заголосила:

– Ой, прости, прости, прости! Больше так не буду! –пообещала она и тут же не удержалась и снова жадно загребла его в свои объятия.

Как пушинку подняв своего суженного на руки, Марфа, дочь кузнеца Суздальского, а ныне новоиспеченная княгиня Вельяминова, торопливо понесла его к выходу из церкви. Со стороны она напоминала заботливую кошку-мать, осторожно переносящую в зубах за шкирку своего беспомощного котенка. Раздавленный ее объятьями, воевода уже не сопротивлялся. Он был удивлен, поражен и в прямом смысле размазан (словно масло по хлебам) свалившейся на него женской лаской. Находясь в состоянии бутерброда, он уже ни о чем не мог трезво мыслить, тем более правильно действовать. Так, что Марфа, можно сказать, взяла его голыми руками. И взяла так, что не вырваться, ни возразить.

На улице молодоженов дожидалась карета и губной староста Данила.

– Ты, что с ним сделала, боярыня! –увидев чуть живого воеводу, возмутился было староста.

– Притомился малость, друг сердечный! –успокоила его молодая жена. –Ну, да ничего. Отойдет от усталости скоро… Я его на ноги враз подыму…

– Наш воевода – старомодный мужчина! –задумчиво проговорил им вослед Данила, провожая их отъезжающую карету. – Поцеловал девушку – всё, значит женись…

– Ну, кажется, мы от него навсегда избавились… –перекрестилась Дарья, махая им вослед своим платочком. – Доброе дело совершили – дочь кузнецкую княгиней сделали… Я верю, что их ожидает впереди большая и светлая любовь.

– Н…да… Как говорится: «И жили они долго и счастливо», и лежат по сей день в одной могиле… – Решил немного подтрунить над ними и Ванька кучер.

– Грешно смеяться над любовью! –нахмурила брови прачка. – Любовь – это святое…

– Эка, ты за свою госпожу переживаешь! –покачал головой ее напарник по совершенному обману. – Прям лица на тебе не было, словно самой под венец с ним идти нужно было…

– Она мне как сестра родная! –отвечала та, свысока (даже с некоторым высокомерием) посматривая на своего собеседника. – Потому и печалюсь о ней, как о себе самой…

– Умную из себя корчит! –подумалось ему. – И чего я связался с этой холопкой?

Он напомнил ей об обещанной встрече с её хозяйкой, и та обещала похлопотать.

– Только, – сразу же предупредила она его, – вздумает он говорить с нею о потерянных сокровищах, тотчас же его пошлет к самой дальней родственнице по материнской линии…
* * *

В тот день он засмотрелся на двойные шатровые ворота Ризоположенского монастыря и не заметил, как она к нему подошла сзади. Он стоял, любовался и мыслил. Она стояла и просто смотрела на него. Ей нравилось, как он работает мозгами.

– Красота неземная… –размышлял он, ощущая возникшее в себе духовное умиротворение. – Суздаль каменеет, церквями хорошея… Что ещё надо сделать, чтобы ещё пуще украсить эту землю? Бог создал на Земле эту красоту, для того чтобы человек поселил здесь свою любовь. Да, человек должен добавить к этой красоте свою любовь, дабы жить в гармонии с Богом… Любить Природу, значит верить в Бога. Верить в Бога, значит искать в себе человека, любовью растворенного в Природе… А я что делаю? Царев слуга! Служу… А служба – это прогибание спины перед начальствующим чином… И очень редко когда этот самый чин не бывает сволочью…

Он взглянул на облака. Красиво. Затем перевел взгляд на траву под ногами. И там был тоже целый мир. Он вспомнил, как при их первой встрече в округе запели все соловьи и ему казалось, что они всё еще для них поют.

– Все мы когда-нибудь станем облаками и травами, пропев соловьями свою жизнь… –философски вздохнул он и прислушался.

Знакомый хруст заставил его обернуться. Рядом была она и игриво грызла суздальский малосольный огурчик, с прищуром смотря на него. Косой солнечный луч падал между ними, деля пространство на тень и свет. В глазах у него все закружилось - луговые васильки, васильки на её сарафане и её васильковые глаза…

– Фу… колдунья! –тряхнул он головой, словно смахивал с себя её колдовские чары. – Ну, надо же, как меня зацепило…–особенно в глаза ему бросились её алые губы, к которым его просто так и притянуло. – Мёдом она их, что ли намазала? –успела мелькнуть в его мозгу шальная мысль, прежде чем его воля смогла его удержать от возникшего невыносимого желания всё-таки попробовать на вкус этот дикий мед её губ.

– Корзину бери… –указав на его традиционную ношу, обратилась она к нему вместо приветствия.

– Барин спрашивает, когда будет обещанная встреча с твоею хозяйкою? –напомнил он ей о прежнем уговоре, постепенно приходя в себя от только что перенесенного эстетического потрясения.

– Сегодня как стемнеет пусть приходит к пролому в монастырской ограде. Хозяйка Марфа Степановна с ним будет там беседовать через куст сирени…

– Странная она у тебя какая-то…

– Нормальная. Хоронится она. Воеводы опасается. Вдруг он её похитит на самом деле. Жениться на ней он теперь уже не может, так чего-нибудь дурного над нею совершить замыслит. Так, что нам лучше оставаться на монастырской земле. Огурчик не желаешь? Нет. А меня на них ох как потянуло. Беременная что ли?

От этих слов его всего перекосило и бросило в жар.

– Неужто гулящая!? –невольно изумился он.

– Ага, гулящая!–издевательски усмехнулась она. – Цельными днями таскаюсь с бельем по городу, да так, что вечером руки и ноги отваливаются… Откель мне брюхатой быть, если ещё в девичестве невинном пребываю. Дурень! – шлёпнула она его ладонью полбу. – Это я так шучу… Тебя олуха проверяю…

Он вдруг впервые осознал, что ему стало неприятно, когда он услышал от неё эту невинную «шуточку».

– Чего это я так за нее переживаю? –удивлялся он. – Не уж то я влюбился в эту холопку? Фу! Хотя… Почему бы и нет! Купить ее и дело в шляпе. Чай крепостной строй на Руси, слава Богу, никто ещё не отменял…

Ни одна из женщин не доставила ему радости и семейного счастья. Все больше ему попадались непорядочные дамы. И у каждой из них был какой-то свой особый непорядок. А тогопорядка, которого он больше всего ценил и желал – гармонию ума и доброго сердца – ему встреть так и не довелось. Да и где ж такую найти? Даже в сказках Елена Прекрасная и Василиса Премудрая живут в разных царствах-государствах… А тут какой-то захудалый провинциальный Суздаль! Тмутаракань, да и только! Нет, искать здесь помесь Елены и Василисы Прекрасномудрой - всё одно, что одними пустыми надеждами кормить гусей …

– Доброта притягивает, красота – лечит. –услышал он от своей прекрасной прачки, когда поделился с нею своими впечатлениями о Суздале.

В очаровании ее улыбки сквозила вечность.

– Такой взгляд действительно кого угодно вылечит… –промелькнуло у него в голове, после очередного взгляда ей прямо в лицо. – Такая кого хочешь и что угодно вылечит в два счета…

С некоторых пор он начал за собою замечать, что красота Суздаля и доброта его знакомой прачки начинают на него оказывать какое-то благотворное воздействие. Он тогда еще не знал, что красота с добротой способны излечить не только любой недуг, но и спасти весь мир от одичания. А после придворной жизни и службу в гвардии он был отравлен столичным снобизмом и увлечением западными новшествами. И здесь вдруг выяснилось, что старый мир древней Московии никуда не делся и существует назло всем грандиозным планам русского царя реформатора и просветителя. Живет себе тихо, мирно и в ус не дует.

Жизнь при дворе научила его потакать царским слабостям. Словесные сорняки полностью заполонили его рот. А тут он вдруг заметил, что перестал сквернословить и ощутил неожиданную прелесть родного языка. И что самое удивительно - пропало желание грешить с зеленым вином. И всё это сотворила она – его Дашенька! Словно заколдовала она его своею красотой. А красота пьяной не бывает.

Своим поведением он всё больше походил на кота, хлебнувшего валерьянку. Его гордое сердце было теперь набито дурманной травой любви. И всякий раз, когда он смотрел на неё, её красота бодрила его нервные окончания. В такие минуты он готов был ее дурашку удавить в своих объятиях. Чего только не сделаешь ради большого и светлого чувства!? Ему даже приснился сон, будто бы они вдвоём без всякой задней мысли в одеянии Адама и Евы лежат на сеновале и просто улыбаются друг другу.

– Чем больше познаю душу простого народа, тем гадливее становится моя дворянская честь… –тряхнуло его как-то раз откровение, и он сам ужаснулся этой своей революционной мысли. – Как так? Я – столбовой дворянин и вдруг такое?! Сказать кому из прежних моих столичных знакомых до чего я тут додумался, и они не поверят… сочтут сумасшедшим…

Изо дня в день общаясь со своей прекрасной прачкой, он менялся прямо на своих глазах, начав замечать за собой то, чего раньше, казалось бы, в нем не было. Он стал проще относиться к простому народу, забросил табак и снова уверовал в бабушкины приметы. И во всем этом он винил колдовские очи своей новой знакомой.

– Приворожила, ведьма! – шептало ему его чувство самосохранения. – Она самое прекрасное творение Матери-Природы! – восхищался его основной инстинкт. – Не смотри на неё, окривеешь! – предупреждало его одно его «Я». – А на что тут ещё нам смотреть, как не на неё… –убедительно возражало другое.

Он взглянул на неё и поплыл. В душе зазвенели серебряные струны и засверкали золотые купола. Она его робко поцеловала в небритую щеку, как будто бы его коснулась крылышками бабочка. Он даже и не понял, что она с ним сделала. Поцелуи – это бабочки жизни, рождаемые любящим сердцем.

Так они окончательно стали соучастниками своего счастья. Ничто так не сближает людей, как тайный сговор во имя благих дел. Но их объединяло ещё и чувство радости совместной работы. Странная вещь, но именно тогда они впервые почувствовали себя парой. Парой мошенников. Идя рука об руку и чувствуя близость локтя партнера, эта парочка пролагала путь к своему счастливому будущему. Как известно, счастливые пары делают все вместе, несчастливые – прячут друг от друга даже спички. В те дни до спичек им было ещё очень и очень далеко.

Единственное, что смущало и тревожило его всё это время, так это коварно притаившийся в своем логове воевода. Дорохов опасался, что тот рано или поздно прознает про их отношения и сделает соответствующие выводы. Но воевода их в тот раз не видел. Воевода тогда был занят совершенно другим непредвиденным делом.
* * *

В это самое время князь Вельяминов сидел нагим в дубовой кадушке с горячей водой и через открытую дверь бани наблюдал за тем, как конюх сечет вожжами растянутого на козлах палача. Палач отчаянно визжал и обещал больше так не делать. Что именно он обещал больше не делать, приговорённый к экзекуции, естественно, не успевал сказать, поскольку ему мешали это сделать свистящие над его бедовой главой вожжи.

– Так его, так! –одобрительно подбадривал конюха воевода.

За что он приказал высечь палача, дело темное, потому что стрёмное. Но почему он сам сидел нагишом в бочке, об этом нам стоит рассказать поподробнее.

Два дня после свадьбы воевода был занят молодой женой, которая на редкость оказалась трудолюбивой особой. На третий день ему удалось как-то вырваться из ее объятий и сбежать на службу.

За пять минут до упомянутой нами расправы, палач сообщил своему начальству радостную весть – арестованный накануне цыган сознался, что украл с воеводского птичьего двора павлина, преподнесенного ему купцами в качестве взятки.

– Молодец! –похвалил его воевода.

И тут вспомнил, как однажды после царской охоты в Сокольниках, царь в награду преподнес ему чарку водки. Он начал ее браво пить и вот уже когда оставалось влить в себя последние 150 грамм, царю пришла в голову неблагодарная мысль – его еще раз похвалить, и он от души хлопнул его своей ручищей по животу. А рука у царя о-го-го какая тяжелая, да широкая, а живот его такой подлости от его царской милости не ожидал. Короче, через секунду все то, что он с таким усердием выпил, было вновь в его стакане (царю так понравилась эта игра, что то вино, после воеводы побывало еще в пяти желудках его придворных). Вспомнив это, Вельяминов решил повторить сей царский эксперимент и наградить чаркой палача.

Палач обрадовался, еще не подозревая о том, какой сюрприз ему уготован наперед. Он начал с удовольствием принимать живительный напиток, и тут воевода со всей силы двинул ему кулаком в его мясистое пузо. Дорогие мои, ни в коем случае никогда этого не делайте. Это некультурно и весьма вредно для здоровья. Ибо от удара на воеводу под весьма приличным напором вылилось все, что было в животе у палача. А палач с утра успел попотчевать себя холодцом с хреном да требухой с горчицей… Обгаженный с головы до пят, воевода поперву потерял даже дар речи, а затем приказал конюху свершить над живодером справедливую экзекуцию.

– Всех выпорю! – скрежетал зубами воевода, вспоминая свой позор. – Всю челядь высеку! – Челядь в страхе втянула головы куда-то в плечи. – Волки позорные! Всех на каторге сгною…

Воевода сверкал своими грозными очами, от чего всем окончательно становилось не по себе. Он вообще смотрел на всех так, словно тыкал вилкой в глаза собеседника. Строго, аж ладони холодеют от трепета. У него самого холодело все внутри, когда он так на всех смотрел. Поэтому князь терпеть не мог тех, кто мог открыто смотреть ему в глаза. Он всю жизнь тянулся к власти. И в каждом, кто мог такое сделать, он видел потенциального конкурента. Подражая другим сильным мира сего, он всегда оказывался у них за спиной. Поэтому он бежал за тем, что уже было позади него. А за молодостью, как известно, не угнаться…

Он считал, что ум дан ему для хитрости, поэтому всегда хитрил даже сам с собой, полагая, что это очень умно. От того и сидел сейчас в бочке с водой и отмокал от перенесенного им позора.

Главная загадка человека заключается в том, почём в нем свинство? А его вместо этого интересуют, сколько звезд на небе или песка на Земле! Но как утверждает народная мудрость, и в большом свинстве надо уметь находить и извлекать хотя бы маленький кусочек ветчины…
* * *

Когда стемнело, Дорохов первым был возле указанного пролома в старой монастырской стене, и там действительно обнаружил куст сирени с запоздалыми гроздями цветов. С собою в котомке москвич прихватил дворянское платье, намереваясь его одеть в нужную минуту, прямо перед тем, как будет разговаривать с мадмуазель Котковой.

Ночную тишину нарушали гулкое уханье филинов. Небо прояснилось и на нём мириадами зажглись брильянты звезд. Созерцать бы ему эту красоту и созерцать, а он в суету суетную погруженный ничего этого прекрасного уже не замечал. Суета закрывала ему глаза на мир красоты, делая его жизнь интересной, но неправильной.

Ждать ему пришлось не долго. Вскоре с другой той стороны донеслись торопливые шаги и чьи-то тихие голоса.

– Вань, это ты?! –послышался из-за кустов знакомый голос его милой прачки.

– Да это я! –вновь пришлось прикинуться ему несуществующим кучером.

– Твой барин здесь?

– Да уже пришел…

– Тогда ждите, Марфа Степановна сейчас будут…

– Какие сложности… –недовольно подумал Дорохов, доставая из котомки дворянский кафтан. – Чего она так шифруется, непонятно… – Он задрал голову и на досуге (всё равно чем-то ведь надо было себя занимать!) попробовал сосчитать звезды в большой Медведице. – Бесполезное занятие… –махнул он на это гиблое дело рукой. – Зачем только человек смотрит на звезды? Для того, чтобы увидеть там себя… А ведь в юности я мечтал бороздить моря, ориентируясь по этим светилам… И что теперь? Сижу в этой дыре у другой дыры и смотрю в дыру небес… Великолепно! Предел мечтаний…

– Иван Семенович… –послышался из-за сирени кроткий девичий голос.

– Да, мадмуазель Коткова, это я… –поспешно напялил на себя свой казенный кафтан обманщик. – Марфа Степановна, если не ошибаюсь…

– Зачем Вы меня, сударь, звали?

– Я провожу расследование, относительно тех притеснений кои ваш славный в прошлом род претерпевает от князей Вельяминовых…

– Не верю я Вам! Вы с воеводой одним миром мазаны…–дрожащим от волнения голосом отвечала девица. – Вы с ним заодно…

– Это верно, что мы с ним царевы слуги. Но совесть у нас у каждого своя. И моя совесть подсказывает мне, что Вы и Ваши родственники стали жертвами несправедливого преследования… Если Вы поможете мне вернуть в казну ранее утраченные государева средства, то я помогу Вам избавиться от преследования князей Вельяминовых. Подумайте сами, если деньги вернутся в казну, исчезнет и сам повод Вашего преследования…

– Мне жаль, но мне нечего Вам, сударь, сказать. Я и в самом деле ничего не знаю…

– Тогда почему князь Вельяминов столь упорно вас добивался?

– Я ему тоже об этом говорила, но он мне не поверил. Вы тоже мне не верите и напрасно…

Он попробовал включить дополнительное своё красноречие и обаяние. Но девица упорно стояла на своем, как непоколебимая скала. Желаемого контакта у них явно не получалось.

– Что? Действительно ничего не знает? –размышлял он во время их беседы. – Или все-таки прикидывается наивной дурочкой…

– Как они мне все надоели с этими своими сокровищами! –в сердцах сокрушалась девица Коткова. – Уйду на самом деле в монастырь… –решила она, покидая место их деловой встречи.

– Это была последняя моя надежда… –разочарованно покачал головой он, продолжая сидеть у разрушенной стены, как у разбитого корыта. – Что теперь мне делать? Куда пойти? Кому пожаловаться? Всё… Сибирь… «Здравствуй Сибирь-Матушка! –образно обратился он к своей грядущей перспективе. –Прими Ваньку дурака!»

Его размышления были прерваны Дашей, опять вернувшейся к кусту заветной сирени после ухода ее барыни.

– Вань! – просунув голову сквозь куст сирени, обратилась она к нему. – Ну, что разговор состоялся? Твой доволен этой беседой?

– Скорее не очень…–разочарованно отвечал ей тот.

– Он ушел?

– Да, спать пошел… Твоя мадмуазель какая-то упертая…

– А что делать, когда тебя и в самом деле припрут к стене? А ты завтра придешь корзину мне таскать? – Наивно спросила она его.

– Приду… Куда я денусь! –машинально отвечал он, а про себя подумал. – А оно мне теперь надо? А, так просто пойду поболтать… С меня не убудет…

Девица беззаботно засмеялась и убежала. Ночь снова прорезалась своей тишиной, лишь где-то в удалении брехали собаки, да изредка ухали филины.

Он понюхал свисавший над его головой липовый цвет:

– Понимаю пчёл… –блаженно прикрыв глаза, произнес он вслух. – Умеют красиво и сладко жить. Не понимаю другого – почему ложь называется «липой»? Ведь липа – это прекрасно. Липа это и цвет, и мед, и лыко для лаптей. Вся Россия ходит в липе, и тем не менее…– Он взглянул на поросший кустарником пролом в стене и тяжело вздохнул, от посетивших его неприятных мыслей. – Не понимаю её… Чего дичится? Почему меня боится? На что рассчитывает? Девица крайне упрямая… Ей бы имя дать не «Марфа», а «Липа»… Просто так её не возьмёшь. Остается последнее радикальное средство – арестовать и пытать... Под пытками даже у самого отъявленного злодея язык развяжется…

За ходом всех этих событий он совершенно запамятовал о том, что организованное им за воеводою наблюдение, с канцелярской точностью фиксирует все подробности семейной жизни новобрачных в их медовый месяц и ежедневно кладет ему в его секретную папку отчеты о проделанной работе. Контора, как говорится, писала и писала, и всё никак не могла остановиться. По всему выходило, что «стойкий оловянный солдатик» Вельяминов нарвался на «железную леди» Суздаля, ни в чем ему не уступавшую, а кое в чём даже его и вовсе превосходившую. Имевшиеся в деле карандашные зарисовки наглядно доказывали упорство и настойчивость молодоженов в деле выяснения их личных отношений. По всему выходила семейная идиллия и большая любовь, которая закончилась в одночасье, когда Вельяминов выяснил, что по неосторожности и какой-то необъяснимой нелепой случайности женился на дочери местного кузнеца. Конфуз! Скандал! Позор на всю оставшуюся жизнь. Он даже почувствовал, как все его именитые предки в знак протеста разом перевернулись в своих гробах …

В общем, когда через какое-то время эти бумаги все-таки (всеми правдами и неправдами) легли на стол Государя, он решил, что это какой-то французский тяжелый эротический роман и долго дивился тому, что сей труд вышел из недр канцелярии Преображенского приказа его тайных государственных дел. Суздальские делишки оказались самым пикантным анекдотом того лета. Сохранились ли эти бумаги в российских архивах до наших дней, нам не ведомо. Может быть, архивариусы грядущего их когда-нибудь и разыщут, и подивятся тому, чем на самом деле занимались русские воеводы в их первую брачную ночь. Но мы из-за нашей скромности и цензурной строгости опустим сии подробности, ибо переходим к описанию заключительной части нашей исторической повести.

Только умудренный сединами губной староста Данила, поняв, как оконфузился его начальник, многозначительно изрек:

– Н…да… Это значит совершить тройной обмен: меняем шило на мыло, а мыло на кадило…
* * *

Спустя примерно неделю после опрометчиво-поспешного венчания с дочкой местного кузнеца, восторг любви сменился у воеводы Вельяминова горечью жесточайшего разочарования. Узнав правду, он понял, что его подставили или он сам глупо прокололся. Опасаясь его боярского гнева, губной староста Данила прикинулся больным, а затем и вовсе объявил себя при смерти. Природная хитрость подвинула его даже к тому, чтобы лечь в гроб и притвориться умирающим. Застав его в таком трагическом положении, воевода действительно не стал ему мстить и наказывать, а лишь плюнул и вышел вон. После его ухода оплёванный староста на радости приказал своим холопам прямо в гробу отнести его в баню, дабы смыть с себя грех перенесенного позора.

Чтобы хоть как-то себя утешить, князь придумал себе в оправдание теорию неминуемого вырождения аристократических родов от слишком частого брачевания друг с другом, и о необходимости время от времени устраивать браки с крепостными пастушками, дабы разбавлять свою застоявшуюся дворянскую кровинушку свежей, народной кровью. Что он и сделал, и советовал теперь делать всем, когда наступит такое критическое время вырождения. А оно, по его мнению, уже пришло. Оно уже совсем рядом. Стучится в дверь и попробуй ей не открыть (кстати, он сам спустя несколько лет был в немалой мере удивлен, когда его совету последовал сам царь, женившись на одной солдатской шлюшке).

Слабое утешение для того, кто так жестоко обжегся на молоке…

Поэтому оказавшись у разбитого корыта, воевода решил мстить. Его честь была оскорблена, а самолюбие – унижено. Он догадывался, как его заветное кольцо могло попасть к его теперешней жене и решил выкрасть из монастыря свою обидчицу, дабы подвергнуть ее унизительной пытке.
* * *

Итак, практически в одно и тоже время у двух действующих лиц нашего повествования возникла одна и та же идея – похитить некую особу. Так уж случилось, что они оба переоделись по вечере во все черное, и, нацепив на лица маски, вооружились пистолетами и отправились к стенам Покровского женского монастыря. Дорохов взглянул на эти стены с северной их стороны, Вельяминов – с южной. Оба практически в одно время перелезли через них. Оба одновременно подошли к заветному дому, где жила девица и обо испуганно остолбенели увидев друг друга.

Замешательство длилось несколько секунд. Затем они синхронно выхватили и наставили друг на друга по пистолету. Когда аргументы не подействовали, наставили и по второму. Тоже тщетно.

– У меня еще пороховая бомбочка есть… –предостерег своего соперника от опрометчивого действия москвич.

– У меня тоже… –парировал его выпад воевода.

– И еще два кинжала…

– Аналогично…

– И шпага…

– Ну, как без неё родимой вечером погуляти добру молодцу выйти…

– Князь Вельяминов! –догадался Дорохов. – Какими судьбами?

– Да все теми же что и Ваши, дорогой Вы наш Иван Семенович!

– Помолиться пришли, воевода-батюшка, Степан Лукич…

– Так же, как и Вы… Надеюсь, что на этом любезностей довольно. Предлагаю спрятать оружие и поговорить. – Конкурирующие стороны разоружились. – Вы к ней? – Тот молча кивнул головой. – Я тоже. Серенаду петь? – Тот что-то шепнул ему на ухо. - Я тоже нет. Хочу ее своровать! – Тот усмехнулся. – Ба! И Вы тоже! Мне она нужна для дела… – Тот критически на него взглянул. – Ага, я так и знал… Значит наши планы полностью совпадают… Эта девица и Вас тоже успела достать! Что она Вам подсыпала – слабительного или любовного зелья? – Тот уклончиво повел плечами. – Понятно… Сожалею… Представляешь, что будет в этой тихой обители, если мы здесь сейчас войну начнем?

– А оно нам надо?

– Предлагаю конструктивно договориться, ведь мы оба на государевой службе находимся…

Москвич не смог устоять перед умным словосочетанием «конструктивный договор» и вынужден был согласиться.

– Порукам… Воруем девицу и везем её ко мне в монастырь…

– Согласен. Воруем её и везем ко мне в воеводскую избу. У меня просто палач лучше, да и условия для содержания арестантов комфортнее…

– Я всё-таки блюститель закона!

– А я, по-вашему, кто?

– Рапорт допроса должен быть посему общим…

– Естественно! В конце концов одно дело делаем…

И злодеи дружно ввалились в избу, где в это время мирно спала вышеуказанная гражданка Коткова.
* * *

Схваченную и завернутую в скатерть пленницу принесли в подвал воеводского терема и отдали в руки ожидавшего их там палача. Похищенная была связана несколькими своими же полотенцами и походила на куколку бабочки, обернутую в многочисленные пеленки.

– На дыбу ее, – урово приказал палачу воевода, – и приготовь все свои инструменты для пытки…

Услышав это Коткова поняла, что ожидать пощады от него ей не стоит.

– Пытать будем её строго в соответствии с законом, т.е. только после предъявления ей обвинения. –объявил князю его напарник.

– И этот туда же! –разочарованно подумала она.

– Хорошо. Я тогда обвиняю ее в сокрытии казенных сокровищ…

– Не пойдет. Она их не скрывала, скрыли ее предки. Обвиним ее в утаивании от государства особо важной государственной информации…

– Согласен. Тебе виднее… Я предлагаю ее сперва изнасиловать и затем пытать огнем до тех пор, пока эта ведьма не сознается… – Предложил воевода самое простейшее решение их проблемы.

– Согласен… –не стал с ним спорить москвич.

И тут Дорохов случайно взглянул на пленницу. Взглянул впервые, потому что до этого всё как-то мельком приходилось с нею общаться. И тут червь сомнения вполз в его душу. Что-то в ней ему показалось странным и до боли знакомым. Поперек всего в глаза ему бросились василькового цвета очи этой пленницы. Всего лица он не видел, потому что рот был замотал полотенцем.

– Что за наваждение? –протер он глаза. – А мы точно ту, что нужно было взяли?

Он слегка опустил полотенце и открыл рот прекрасной пленницы.

– Что-то я совсем запутался… –усомнился представитель Преображенского приказа.

Пленница беспомощно застонала:

– На помощь! – еле слышно прошептала она. – Караул! Насилуют…

– Да, точно, точно, это она! У! Ведьма проклятущая! –однозначно заверил его воевода. – На этот раз ошибки быть не может. Это она переодевалась в свою прачку Дашку и моталась по городу вместе с твоим между прочем кучером Ванькой. – Объявил ему сногсшибательную новость Вельяминов. – Я его арестовывать не стал. Но ты, Дорохов, сам его накажи. Негоже холопам путаться с благородными…

Бывший лжекучер изумленно взглянул на воеводу. Но тот насчет его кучера не шутил, говорил на полном серьезе, значит, не лукавил и не врал. Значит не признал в том кучере его собственную персону. Значит, не всё так плохо для него как кажется. А для неё – напротив все очень и очень хреново. Даже здесь всё архи как не хорошо…

– Вот я простофиля! –в сердцах подумал о своем самом главном проколе московский сыщик. – Она меня всё это время за нос водила! За дурачка держала! Ну, и кто она после этого? Точно, ведьма!

– Бросим жребий кому первому её насиловать… –продолжал между тем начатое ими дело Вельяминов, доставая из кармана своего камзола медный пятак. - «Орел» или «Решка»… У меня «Орел»! – Тут же поспешил он сделать свой выбор.

– Фи, князь… –разочарованно покачал головой Преображенец, потихоньку приходя в себя после только что перенесенного им потрясения. – Мы с Вами все-таки не дворовую девку разыгрываем, а столбовую дворянку… – Он достал из левого нагрудного кармашка золотую монету. – Вот червонец, его метать и будем. Итак, Ваш «Орел», мая «Решка»…

Монета, сверкая блеском злата, крутясь взметнулась под потолок.

– Хоть бы «решка»! Хоть бы «решка»! –словно как заклинание повторяла про себя прекрасная невольница, обреченно вися на дыбе.

Всем показалась, что прошла целая вечность, прежде чем заветная монета звонко ударилась о каменный пол подземелья. Оба конкурсанта на «право первой ночи» с нетерпением склонились над выпавшим жребием. В пыточной камере наступила гнетущая тишина. Было слышно лишь как тревожно бьётся арестантское сердце.

– Н…да… –первым нарушил тишину москвич. – Ну, за то, воевода, тебе повезло с молодой женой… Было бы несправедливо изменять ей в медовый месяц…

– Ничего… –цинично усмехнулся тот. – В этом деле я могу быть и вторым… – Пленница облегченно выдохнула. – Зато, – добавил он, – я буду у неё последним…

Дорохов и Каткова многозначительно переглянулись.

– Полчаса хватит? – Спросил воевода своего счастливого напарника.

– Ну, это как дело пойдет. –развел руками победитель. – Давайте не будем себя в этом удовольствии ограничивать…

– Ладно. Я за дверью подожду. Обсужу пока с палачом, что будем с ее трупом дальше делать – сжигать или в воде топить…

Она на него честно посмотрела и воеводе сделалось не по себе. Как вампиры боятся чеснока, так чиновники боятся честного взгляда.

Воевода нехотя вышел, обещав еще непременно вернуться.

– Предатель! –прошипела арестантка как змея сквозь зубы.

– Лгунья! –хлестнул ее кнутом своего презрения он.

– Кучером прикинулся!

– Прачкой заделалась!

– Двуличный! А еще кустом сирени прикрывался…

– А сама!? Тогда на свидании и за Дашку, и за Марфу была!

– Лжец! В аду тебе гореть в Гиене огненной…

– Ряженная! За враньё тебе тоже воздастся… Вон, на дыбе уже подвешена! И поделом! Позор! –начал тоже над нею издеваться ёрническими словесами он. – И это благородная девица! Столбовая дворянка! До чего докатилась!

– Тела моего невинного девичьего захотелось! –возмутилась та, в порыве гнева пытаясь разорвать свои узы. – На, бери! Только я тебе все равно, Иуде и Ироду, ничего не скажу… Хранила себя для судьбоносной встречи! А тут волк в овечьей шкуре явился!

– Это кто тут у нас невинная овечка!? –он впервые заглянул ей в глаза. – Вроде бы не врет… – Увидев в них искрящуюся честность, подумал он. – Невиновность изобразить еще как-то можно, а вот невинность – нет… Ладно… Поверил… Авось не обманусь…

– Пытай, чего ждешь!

Он ещё раз пристально всмотрелся в ее лицо.

– Предлагаю уговор… –неожиданно сменил он тон, прислушиваясь к шорохам, доносившимся из-за двери. – Ты мне рассказываешь о сокровищах своего прадеда, а я не буду тебя насиловать…

– Ага! Тогда меня изнасилует воевода! Тьфу на тебя! Палач! Пытай. Ничего тебе не скажу!

– У меня нет ни малейшего желания брать тебя силой…

– Изверги проклятые! Весь род наш под корень извели… Все насильственной смертью сгинули! Видно, и мне тоже через насилие умереть придется…

– В этом ты права… Ни одной могилки вашего семейства в Суздале нет…

– Кроме одной…

– Какой такой одной? Опять ты всё врешь…

– Могила прадеда моего Федора Коткова только и осталась…

– Ну, хватит сочинять! По имеющимся у нас бумагам, этот твой прадед в 7127/1619 г. был казнен в Белгороде, четвертован, а останки его для устрашения развешаны по всем концам города…

– У… Люто! Я и не знала! – Воскликнула потрясенная сим известием девица. – Но я не ведаю, что там в твоих бумагах написано, зато за его могилкой я с детства ухаживаю… И умер он не в 7127/1619 г., а в 7114/1606 г. Там даже об этом дата стоит…

– Где? Где она стоит?

– Ну, Вы чего там лясы точите? - раздался из-за двери недовольный голос воеводы и в следующий момент послышался скрип дверных петель.

Дорохов, не раздумывая схватил Марфу в объятья и смачно ее поцеловал. От неожиданности девушка застонала, после замычала, а затем и забрыкала руками и ногами, беспомощно повиснув у него на руках. Он обхватил её за талию и привлёк к себе. Она инстинктивно хотела его пнуть коленкой, но вместо этого обхватила ногами за спину. Получилась весьма недвусмысленная комбинация двоих стремящихся друг к другу тел.

– А…, ты её уже того… –обрадовался воевода, заглянув в пыточную. – Ну, молодец! Хвалю! Только слишком не тяни…. На неё сегодня очередь…

- Слушай, не мешай! - недовольно рявкнул на него Дорохов, с трудом отрываясь от губ своей собеседницы.

– Сволочь! –возмущенно тявкнула на него Марфа, опьяненная его поцелуями и объятием. – Мне же больно…

– Это по первому… Чего ты другого от этого дела ждала! –вульгарно усмехнулся воевода, затворяя за собою дверь и снова присоединяясь к томящемуся в безделье палачу.

«Насильник» вновь взасос поцеловал свою пленницу, внимательно прислушиваясь к удаляющимся шагам воеводы. Марфа тоже больше слушала, чем целовалась.

– Ну, все… Может хватит!– Пыталась остудить его пыл девица. – Ты мне все платье уже помял… Он ушел, давай дальше договариваться о деле…

– Итак, ты показываешь мне могилу своего прадеда, а я… я, так и быть, на тебе… женюсь…

– Что?!

– Ну, после всего этого, что между нами, только что тут произошло, я как порядочный дворянин просто обязан буду на тебе жениться…

– А ты меня спросил, хочу ли я этого или нет?

– Так, вот и спрашиваю… Выходи за меня замуж, …я тебя люблю… – С великим трудом произнес он наконец-то ей заветные слова и опустился перед нею на колено.

– А ничего, что я на дыбе вишу… –напомнила она ему о своем интересном положении.

– Ничего страшного! –улыбнулся в ответ он. – Ты слишком буйная! Повиси немножечко, зато ответ твой будет честным! На дыбе ведь врать не полагается…

– Ты издеваешься! –в сердцах возмутилась Коткова, вновь брыкаясь всем своим измученным телом. – Вот погоди! Дай мне только освободиться! Я тебе такую свадьбу покажу… –стала стращать она его и только тут до нее дошел истинный смысл его слов. – «Люблю»! «Женюсь»! – Промелькнули вновь в ее мозгу заветные слова.

– Покричи немного, – неожиданно попросил ее он, – а то воевода догадается, что я тебя не насилую… – И вновь обхватил её за талию.

– А! Скотина! Сатрап! Садист! Сво…ло…чь! –во все горло завопила она в сторону двери. – А также подлец, да к тому же ещё и мерзавец! –добавила она уже тихо, ему прямо в лицо, и про себя подумала. – Жениться мне предложил!

– Отлично! –похвалил он её за такие старания. – А теперь, на полном серьезе: я тебя действительно люблю, выходи за меня замуж…

– Ты не меня любишь, ты сокровища моих предков любишь!

– Да, сдались они мне! Я вообще-то полюбил не Марфу Коткову, а её девку прачку Дашку…

– Что? Серьезно? –девица призадумалась. И правда, их первая симпатия возникла между ними ещё тогда, когда она была прачкой, а он кучером. – Все равно не пойду! –упрямо стояла она на своём. – Ты меня в монетку выиграл! Кто на «решку» меня ставил? Я эту мерзость тебе вовек не прощу…

– Вот смотри… –он достал из левого верхнего кармана золотой червонец. – Это монетка не простая, а специальная. Она бракованная, поскольку у нее с обеих сторон изображена «решка». А вот эта монета, – он достал из правого верхнего кармана вторую золотую монету, – её прямая противоположность, на ней с обеих сторон выбит «Орел». Я сам это сделал, когда работал на государевом монетном дворе. Беспроигрышный вариант…

– Так ты ещё и шулер! –своею укоризной пристыдила она его.

– Как хочешь, понимай, но только это моё мелкое шулерство сегодня спасло тебя от бесчестья, а возможно, спасло и жизнь…

– А как же воевода и палач?

– Это значит: «Да, согласна»!

– А где кольцо? На обручение жених невесте колечко дарит, – напомнила она ему и с нескрываемой иронией продолжила стыдить своего незадачливого ухажера, – а ещё лучше перстень… а ещё лучше большой … и очень… очень… старинный…

Он в отчаянии шлепнул себя по лбу – вот, дурень, забыл! Ну, закрутился человек! С кем не бывает! Столько дел! Разве всего упомнишь?

– Тогда принеси мне сюда вместо кольца головы воеводы и палача, – неожиданно поставила она перед ним кровавое задание, вспомнив Библейскую историю, – тогда и подумаю… 

Ему уже было все равно. Влюбленные не наблюдают не только часов, но и мозгов. Он покорно поклонился ей и вышел.

– Э… А кто меня с дыбы снимать будет?! –обиженно успела бросить она ему вослед. – Принц-спаситель ещё называется…

– Ну, что кончил? – поинтересовался у него Вельяминов, увидев его на пороге.

– Да… –последовал его короткий ответ и тут же мощнейший удар в челюсть, сотряс мозг воеводы и выключил его сознание.

– Не понял? –удивленно пожал плечами палач.

– Бери веревки и вяжи его… – Приказал ему москвич, грозя бугаю своим разящим кулаком.

Палач с детства боялся боли, поэтому поспешил выполнить приказ вышестоящего начальства. Воевода был связан и доставлен к ногам прекрасной пленницы. Палач заискивающи улыбнулся победителю, в смысле «всегда готов к его услугам».

– Головы их специально для тебя резать я не буду. – Сказал Дорохов Марфе, указывая на воеводу. – Вот тебе нож, если хочешь, сама и режь…

– Да снимите меня, наконец, с дыбы! –возмутилась девушка, окончательно потеряв всякое терпение. – Сколько можно?

Палач послушно выполнил ее приказание, а после по ее же повелению подвесил на ее место плененного воеводу. Затем настала и его очередь. Палача оглушили каким-то тяжелым предметом (возможно утюгом), и тоже связали, запихнув в рот кляп. Напоследок Марфа надела на голову Вельяминова какой-то грязный мешок:

– Это чтобы ему хорошо спалось! – Пояснила она Дорохову и тут же дала ему звонкую пощечину…

– За что?!

– За дело! А теперь… –она демонстративно этикетно протянула ему для поцелуя свою грязную руку. – Согласна… – Он чмокнул её, плохо соображая с чем это она согласна. – Идем, женишок, покажу тебе то, что ты хотел! Только не пинай, ежели это тебе не понравится…

Она подошла к какой-то с трудом виднеющейся впотьмах двери и толкнула ее плечом. За дверью показался мрак глубокого подземелья и потянуло застоявшейся сыростью. Казалось, что в этом городе не было ничего такого, что было бы ей незнакомым.

– Это подземный ход, ведущий из бывшего кремля в Покровский монастырь. –объяснила она ему.  По нему мы незаметно пройдем с тобою в обитель…

Он взял фонарь и послушно отправился за ней следом. Они прошли несколько ступеней вниз. Кругом было темно и сыро. Паутина таинственности начала медленно спадать с этой почти вековой истории.

– Ой! – Неожиданно воскликнула она. – Я, кажется, подвернула себе ножку. Ой, как больно… Ой! Ой! Ой!

Не говоря ни слова, Дорохов передал ей фонарь и, взяв её на руки, смиренно понес свою ношу через подземелье, туда, где находилась разгадка девяностолетней тайны их многострадального рода. По всему было видно, что семейная жизнь новой пары начинала налаживаться.
* * *

В каменной подклети Покровского монастыря было темно и тянуло вековою сыростью. Всюду была пыль и плесень.

– Тяжело ли тебе красный молодец нести свою суженную? –издевательски пытала его Марфа, беззаботно мотая ногами.

– Своя ноша не тянет… –отвечал он, ощущая на своих руках ее приятную тяжесть. - Ты лучше, суженная, указывай, куда нам далее идти…

– Ты, Ванюшенька, на меня дуру малую, не серчай! –улыбалась она ему. – Калеченная ведь я у тебя! Воеводою злым душегубцем чуть было не изнасилованная… Могу чаво со страху и позабыть…

Они оказались в каком-то подземном помещении под собором, где в несколько рядов стояли каменные плиты старинных захоронений. На них смотрела тишина веков, застывшая в каменном безмолвии повесть временных лет их далеких предков. Некогда белый известняк надгробий от времени потемнел, а имевшиеся на камне надписи во многих местах стерлись и теперь уже с трудом читались.

– Вот эта могила моего прадеда… – Указав на какую-то плиту, остановила она его.

Он осторожно опустил ее на землю и посвятил себе фонарем. На надгробье действительно оказалась та самая надпись, о которой говорила девица Коткова. Дорохов в благодарность перекрестился. Это было то самое заветное место, которое он так долго искал. Его последняя надежда. И как полагается по жанру кладоискательства оно явилось ему в самый последний момент.

– Твой предок заранее, еще при жизни устроил здесь себе погребение... Нормальные люди так не поступают.

– Ты хочешь сказать, что он был ненормальным?

– Нет. Но он был в ненормальных условиях – обстоятельства загнали его в этот тупик… Царь Борис скоропостижно умер, в России воцарился Самозванец, затем другой, третий и т.д., и т.п. Кому принадлежат эти деньги он уже не знал, а потому их и спрятал здесь, у себя на малой Родине… Но это всё ещё пока мои догадки. Пока мы не вскрыли могилу и не осмотрели ее, то, что я тебе сейчас сказал, не больше, чем предположение…

– Ты собираешься вскрывать могилу? – Ужаснулась девица.

– Конечно же с согласия ближайших родственников. А таковыми является его правнучка и с недавних пор… её жених…

Она все еще колебалась, хотя его доводы звучали вполне убедительно.

– Ну, ладно… Но только с моего согласия… –наконец-то решилась она, после того, как он ей ещё раз доказал, что ее прадед был казнен и погребен в совершенно в другом месте и, следовательно, его праха здесь не должно было находиться.

Надгробие оказалось весьма тяжелым. Почти неподъемным. И расхитителю гробниц пришлось приложить немало усилий, чтобы сдвинуть эту плиту с места и сместить ее в сторону. Погребение действительно оказалось ложным. Внутри было пусто. Но там было то, что они с таким великим трудом и упорством искали.

В пустой могиле действительно стоял покрывшийся девяностолетней паутиной и пылью ларец с золотыми червонцами. Трепещущей рукой она откинула крышку ларца и от волнения зажмурилась. При свете фонаря в подземелье блеснул всеми презираемый желтый металл. Кладоискатели обомлели от удивления. Открытие свершилось. Заветный клад наконец-то дался им в руки и без цветка папоротника.

В лежащем поверх серебряных монет и золотых слитков свитке, за подписью самого царя Бориса Годунова, говорилось, что было отчеканено всего лишь 100 тысяч рублей.

– А как же миллион! – Разочарованно воскликнула она.

– Народная молва всегда все преувеличивает… – Утешил её он.

– Столько денег! Мы теперь богаты! –обрадовалась она.

– Эти деньги казенные и они нужны царю на войну… –попытался с патриотических позиций остудить её стяжательский порыв он.

Но она его не поняла и не приняла, поскольку имела на этот счет свою собственную твердую жизненную позицию.

– Миром правит не война, а доброта. А твой царь – Антихрист, раз надумал развязать новую кровопролитную войну. –категорически заявила она о  своих пацифистских настроениях. – Ты подумал, сколько будет новых смертей, сколько на свете появится вдов и сирот, сколько матерей не дождутся своих сынов с этой войны?!

– Ну, сколько? Сколько! На то она и война, чтобы убивать… –замешкался он со своим ответом.

– Не по-христиански это… Не хорошо…

– Ой, ты просто не любишь нашего царя! –догадался тут слуга венца и трона.

– Я всегда вспоминаю его, когда на вечерней молитве слышу слова: «и избави нас от лукавого»… –не унималась она в своем вольнодумстве.

– Я государев человек… – Попытался было ей вновь возражать он, но девицу словно сорвало с цепи, накипевшая на душе боль разом выплеснулась из неё наружу.

–Будет несправедливо отдать это сокровища царю. Оно ему не принадлежит…Почему? –спросила она, заметив удивление на лице своего собеседника. – Да потому, что Романовы не являются наследниками Годуновых. Ты только посмотри, что они говорят о царе Борисе Федоровиче! Всех собак на него повесили! –она набожно перекрестилась (в те времена на Руси еще больше крестились, чем сквернословии). – О Самозванце лучше отзываются, чем о нем… Поэтому, посправедливости, будет отдать это золото не властям, а народу российскому… –на лице у Дорохова появилось еще большее удивление. – Да, да! –с жаром стала отстаивать свою мысль шибко грамотная девица. – Я долго об этом думала, сидя в этом монастыре… Ведь на каждый грамм этого золота приходится по пуду пота и крови русского народа…

– С мужицкой печи царских замыслов не видно…–попробовал было вновь возразить он ей, но получил еще более жесткий отпор:

– Надо просто править так, чтобы Шапка Мономаха не превращалась в терновый венец…–и гордо поставив руки в бока, продолжала. – Сабелькой махать большого ума иметь не надо! А вот мозгами попробуй шевелить…

– Эка, боевая барышня! –усмехнулся он про себя. – Рубит наотмашь! Не жена, а амазонка!

– Мои родичи столько натерпелись из-за этого золота – резонно возмущалась Коткова, – и что теперь его просто так взять, да и отдать царю на его военные забавы?!

– А она, пожалуй, права… –начала постепенно утверждаться в его мозгу совестливая мысль. – Сколько я потерял товарищей при штурме Азова… А война со шведами будет всякого Азова во сто раз больше, да и в тысячу раз хуже…

– Дай волю нашему царю, так он и с Китаем войну начнет, ну а с Индией и подавно. С турками уже воевали, остались только шведы и персы. А там и до Китая дело у него дойдет. Были бы только гроши, а войско он наберет, пушки изготовит, вдов и сирот на свет его генералы произведут…

– Пацифично, –заметил он, устало присаживаясь на соседнюю могильную плиту, – хотя и не патриотично…

– А я на эти деньги школы да богадельни открою, чтобы детишек учить, да калек, что с войны будут приходить лечить… –продолжала делиться с ним своими сердобольными планами Марфа.

Короче, он её слушал, слушал и в конце концов согласился, и допустил мысль о том, что он может пойти на должностное преступление. И чего только человек не сделает ради любви! Чудо это, когда злые люди начинают делать добро. И это чудо совершилось тогда с ним в том мрачном подземелье древнего Суздаля.

Таким образом, в ходе состоявшейся бурной семейной дискуссии, стороны пришли к компромиссному согласию. Было решено не трогать найденный ларец царя Бориса, оставить его на прежнем месте, до полного выяснения позиций.

Уже под утро уставший и в конец морально и физически измотанный он вернулся к себе в комнату и как убитый рухнул на убранную кровать…
* * *

Сон сковал его очи, но разум продолжал упорно работать, решая непростую задачу. Итак, у него была дилемма. Дилемма непростая. Нужно было совершить выбор между любовью к Государю и любовью к Женщине. Любовь к Государю у него равнялась любви к Отечеству. Любовь к Женщине – к материнской любви.

– Государь – это Отечество. Женщина – это Родина. Как я могу выбрать одно, презрев другое? Никак… Моя семья – моё Отечество. Мой славный род заслужил честь, и я его сам чту и честь приумножу. И приумножал! И что же? Скорее всего, отставка… А то и того хуже – Сибирь… Выберу обоих… – Решил он принять компромиссный вариант. – Но, поскольку Государю я уже служу, послужу теперь на благо той женщине, которая станет моею семьей…

Он открыл глаза и сквозь слипшиеся веки увидел всходящее солнце. Розовый рассвет медленно разгорался на востоке, заливая своим умиротворенным теплом сонную и погруженную в прозрачные сумерки Землю. Стоящие еще в ночном тумане белоснежные стены церквей начинали казаться каким-то сказочным видением – то ли грезы, то ли сновидение…

Резкий стук в дверь заставил его вернуться в реальность.

Кто-то весьма настойчиво и даже просто тупо долбил в нее своим тяжелым сапогом. С неимоверным трудом он поднялся и открыл дверной засов. На пороге стоял Яшка Брюс, с сияющим от счастья лицом:

– А это я, братец, к тебе спозаранку ломлюсь! Вставай, засоня! Принимай дорогих гостей! Всю ночь к тебе скакал, думал, что всех рысаков загоню… Ты, что пьян, что ли, или ещё не проснулся?

– Какими судьбами Яков Вилимович!

– Да все теми же, что и ты здесь обретаешься! – заключил его в свои объятия приезжий. – Погоня за сокровищами пана Сапеги привела меня сюда, в достославный город Суздаль… Здесь они, Ваня, здесь!

У Дорохова все похолодело внутри, а сердце аукнуло так, что стало плохо. Он почесал в потылице, чем сильно озадачил местную вошь. Мысль зашевелилась и куда-то поспешно побежала.

В те годы Яшке Брюсу было всего лишь тридцать лет. Он состоял членом «Нептунова общества», под председательством самого Франца Лефорта, который устраивал тайные встречи наверху Сухаревской башни в Москве. Невежественная молва трубила о том, что они (проклятые еретики-лютеране) занимались чернокнижием и алхимией. И лишь только посвященные знали, какие серьезные и воистину грандиозные проблемы решались под сенью этой обители наук и муз.

– Ты, Ваня, давай, одевайся и пошли. Я тебя в качестве свидетеля возьму, чтобы потом не было разговоров, будто бы я чего-то утаил…

Растерянный Дорохов начал сумбурно собираться, в утренних сумерках то и дело путая со сна части своего гардероба.

– Ага… –начал он судорожно соображать. –Вон оно что… Приехал, значит…

– Почему так скверно работаешь, Ваня?– поинтересовался московский гость, внимательно разглядывая обстановку его комнаты. – Государь не доволен… Время идет, а ты всё на одном и том же месте топчешься… Али кто мешает? Ты скажи, мы это препятствие вмиг исправим… Что, воевода палки в колеса вставляет…

– Дело не простое… Никого не виню… –в качестве оправдания пробурчал Дорохов. - Боюсь оступиться… Ты же знаешь, что у нас на Руси от панихиды до уголовного дела один шаг… Увлечешься и не заметишь, как эту грань переступишь…

Пропустив его невнятное бормотание мимо ушей, прибывший нежданный гость продолжал свой рассказ, возбужденно прохаживался взад и вперед по его комнате:

– В поисках этого сокровища мне пришлось проехать бог знает по какому русскому захолустью – Дмитров, Владимир, Кидекша, Муром, Переславль-Залеский, Ростов, Ярославль, Кострома, Плёс, Иваново… В общем, намаялся так, что пятки все дымятся… Одна подсказка вела к другой, а та к третей и так далее… И вот я здесь… Ларчик оказывается находится ни где-нибудь, а здесь в Суздале… Вот такие пироги! Все мозги себе переломал пока раскрыл эту головоломку! Да, кстати, чуть не забыл! Ты, наверное, ещё не в курсе. Царь на Москве начал своим боярам брить бороды, чтобы они ходили на Европейский манер… И знаешь кому первому отрубил топором бороду? – Дорохов растерянно пожал плечами. – Алексею Семёновичу… Шеину!  Нашему генералиссимусу! Тот, говорят в страшной обиде на него. Голодом решил себя уморить, чтобы избежать позора…

– За что он так его жестоко?

– За то, что милость к падшим стрельцам проявлял. Мягок вишь, слишком к ними был. А царь суров. Царь пряников не любит. Ему кнут подавай… Слышал слух на Москве пошел, что и наш Франц Лефорт  не по своей воле от нас ушел… Что-то они там с царем не поделили… В паскудное время мы с тобой, Ванька, живем… – Достав походную фляжку, хлебнул он из нее коньяка.

– Господи! –в сердцах взмолился всё ещё сонный служитель Преображенского сыска. – А его-то, сердечного, за что? Что Франц ему плохого сделал?!

– Не ведаю за что… –словно услышав его восклицание, продолжал прибывший издалека гость. – И самому поэтому страшно… А у тебя как с твоим кладом? – Поинтересовался у него Брюс.

– Все пусто... – Отмахнулся от гостя хозяин, как от назойливого комара. – Похоже клад давно уже расхищен нашей нищенской боярской братией… А, что с твоими сокровищами?

– Да здесь они, Вань, здесь... Нашел я их! В церкви Усекновения главы Иоанна Предтечи должен быть последняя подсказка к этой головоломке… Веди скорее туда, абориген ты хренов! Веди! Великие нас ждут дела…

Указанная церковь в то время еще деревянная, располагалась на территории суздальского Посада, невдалеке от воеводского терема. В тот ранний утренний час, когда кладоискатели подошли к ее дверям, они оказались на огромном висячем замке.

– А нам в неё и не надо… – озирался по сторонам хитроумный Брюс. – Нам надо от её порога строго на Юг отсчитать 150 шагов и спуститься в какой-то тёмный чертог…

Начали считать.

– Да чего тут считать… –поняв, куда ведут их шаги, заранее объяви итоговый результат Дорохов. – Это воеводский терем…

– Я всегда царю говорил, что самые главные казнокрады на Русиэто его воеводы, да бояре! – Усмехнулся Брюс. – А он мне все не верит… А в какой «темный чертог» мы можем там у него спуститься?

– Похоже… в подземелье…

– Логично… А куда он ведет?

– Куда? Куда? Куда-нибудь, да и ведет… –опять пришел в смятение наш сыщик, взглянув в сторону белеющих башенок Покровского монастыря.

Они спустились в подвалы воеводского терема, куда минувшим вечером была доставлена похищенная ими Коткова и зашли в уже знакомую нам пыточную камеру.

– А это ещё кто? –указав на висящего на дыбе воеводу, поинтересовался у Дорохова Брюс.

– А… Какой-то местный греховодец. –небрежно махнул на него рукой тот. - Владыка на него епитимью наложил, за то, что он в пост сало втихаря жрет…

– А палач почему связан? – последовал ещё вопрос.

– Плоть усмиряет… –тот дрожал от страха, поэтому Дорохову пришлось добавить. – Это его холод, а не страх так бьет, ведь «худое порося и в Петровки зябнет; дворянская кровь и в Петров день мёрзнет»…

Палач заискивающи закивал головой, глазами умоляя освободить его от тюремных пут. От страха у него произошло невольное пото-газовыделение. Животный страх перед болью выделился и вновь вернулся в норму,после того, как посетители удалились прочь,оставшись к его зову безучастными.

Ведя за собой Брюса и его людей, Иван Семенович судорожно пытался сообразить, что ему делать. Всё складывалось не в его пользу. Ситуация была для него действительно безвыходной и ему оставалось лишь только надеяться на своего ангела хранителя, да на пресловутое русское авось.

– Будь, что будет! –решил он. – Ну, не убивать же мне из из-за какого-то там золота столько людей. Грех такой на душу брать! Я - русский человек! – И тут же самокритично добавил. – Можно потерять страх перед царем земным, но перед Царем Небесным без страха делать нечего…

Путеводная звезда Брюса привела его в ту самую каменную подклеть Покровского монастыря, где накануне успели побывать наши новоиспечённые жених и невеста.

– Кажется здесь… –сориентировавшись на местности по какой-то карте-схеме и компасу, определился Брюс. – Десятое надгробие с той стороны… – Объявил он слугам.

Те отсчитали ровно десять, и Дорохов, к своему ужасу, увидел надгробную плиту прадеда своей будущей жены.

– Ох, ё… – Чуть было не вырвалось у него (а на Руси-Матушке многое чего на это самое «ё» случается, а ещё большее делается, а сколько ещё чего такого думается!). – Невероятное совпадение! - Клокотала в его душе досада и обида. – Такого быть не может! Ну, как же так! – сокрушался он, не в силах ничего исправить.

– Эх, вы олухи! – неожиданно для него выругался на своих помощников Брюс. – Как вы считаете? Вы начали не с той могилы! Первую впотьмах, сволочи, пропустили… – И он самолично пересчитал. – Вот эта… – Ткнул он пальцем. – Тащите инструмент, будем вскрывать…

У Дорохова отлегло от сердца. Словно что-то отпустило, когда он увидел, что десятой является не могила его будущего родственника, а соседская.

– Эх, Ваня! Ваня! Нет в тебе правильного чутья! –сочувственно покачал головой Брюс, переходя откровенно на доверительный тон. – Нет широко развитой интуиции… А я вот чувствую в себе этот дар. Я словно сквозь стены всё вижу… – Он рассеянно присел на ближайшую надгробную плиту, как раз на ту самую, которую накануне двигал Дорохов. – Чутьё, это, брат, великое дело…

– Колдун, хренов! –успел усмехнулся про себя Дорохов, начиная постепенно приходить в себя. – Сквозь стены видишь, а задом ничего не чуешь…

– По натуре я философ! А что такое философия? –продолжал тем временем далее вальяжно вещать Брюс. – Философия – это кошка, которая гуляет сама по себе. А философ - это кот, который гуляет только со своей философской кошкой… Кстати… –что-то заметив, привстал он и посвятил своим фонарем на соседнее надгробие. – Смотри… Везде толстый слой пыли, а здесь она стерта… Точно, на этой плите кто-то недавно сидел… Вот смотри – явственно проглядывается отпечаток чьего-то зада…

Дорохов изумленно посмотрел на указанное место и иронически воскликнул:

– Ну, надо же! Яша! А чья это могла быть задница?!

– Явно не монах и не светский… – Продолжал свои криминалистические наблюдения Брюс, достав из кармана увеличительное стекло.

– Почему?

– Вот смотри, сбоку от этой жопы следы от фалдов военного мундира, скорее всего камзола, чем кафтана… А вот с этого бока след от ножен шпаги или сабли… Следовательно: сидел какой-нибудь офицер из новых полков… – Полностью разоблачил его следователь. – Неужели это проказник Вельяминов первым добрался до моих сокровищ! –сделал он тут же неверный и спасительный для Дорохова вывод.

У того вторично отлегло от сердца, словно кто-то скинул с души многопудовый камень.

Тем временем слуги Брюса проворно сдвинули массивную плиту с указанной могилы и в свете их фонарей показался еще один ларец, доверху наполненный золотыми монетами.

– Сокровища Сапеги. Воровское золото Смутного времени… –объявил всем радостную весть Брюс. – Конец мучительным поискам! Виват! Виктория! Мы победили!

Все на радостях дико закричали и начали, словно как дети малые прыгать вокруг своего открытия. Больше всех по понятным нам причинам радовался Дорохов. Только что перенесенный им стресс выплеснулся теперь у него наружу в виде дикого веселья.

– Эх, нам бы сейчас ещё найти потерянную казну царя Бориса! – Мечтал Брюс, вновь усаживаясь на прежнее место. – Тогда можно было бы смело начать ещё и войну за Индию с англичанами! Скажи, Ваня, а ты хотел бы за казенный счет побывать в Индии?

– Индия! –подумалось тому. – Нет ничего невозможного. Заманчиво, но не до Индии нам ноне… –он с грустью посмотрел на то, на чем сидит его собеседник и решил не менять своих пацифистских убеждений. – Убедила! – внутренне согласился он со своей будущей супружницей. – Не будем тешить демона войны…

Между тем поджигатель войны продолжал вовсю восхвалять свою мечту:

– Война нужна для того, чтобы не только устранять своих конкурентов, но и утверждать свою власть над ними… Что такое политика? Это удовлетворение за казенный счет такого нашего животного инстинкта, как насилие над другими. Я это, Ванька, понял давно! Поэтому политика – это придание своему насилию законного вида…

Его оптимизм был уже не в радость служителю Преображенского приказа.

«Ястреб войны» и не догадывался, что перед ним стоит теперь тайный «голубь мира». Переметнувшийся на сторону тех немногих, кто жаждал мира, Дорохов теперь боялся вслух об этом заявлять. Поэтому вел с Брюсом заочный спор на тему полезности войны и мира. Фактически их спор шел о том, каким способом продолжать реформы на Руси – кнутом или пряником. Тогдашний их царь был за кнут, а те, что ратовали за пряник, оказались в таком ничтожном меньшинстве, что стали самыми настоящими невидимками.

– Ну, «За любовь и дружбу, и государеву службу!» – Предложил Брюс тост, отпивая из своей походной фляги! – За Победу! – Протянул он флягу собеседнику. – За Викторию!

– «За сбычу мечт и хвачу денег»! –охотно отозвался на его тост преображенец.

Слуги начали извлекать из тайника найденные сокровища, а счастливый жених все никак не мог насмотреться на сидящего на могильной плите Брюса, важно рассуждающего о пользе для российской истории только что открытого ими клада.

– Фактически я совершил государственное преступление. –думал про себя Дорохов, всё ещё продолжая взвешивать в своей душе все «за» и «против» совершенного им только что поступка. – Я предатель! Я предал своего царя… Формально я неправ… Но, если царь начал своим боярам бороды резать и царицу свою нищенкою сделал, то что же дальше будет? Представить себя без бороды, это все равно, что в праздничный день голым выйти на улицу… – Заметил он в своё оправдание и окончательно утвердился в принятом решении.

Между царем и любовью он выбрал любовь.И не прогадал.
* * *

В полдень в Спасо-Преображенском соборе было тихо и безлюдно. На каменнойскамеечке, стоящей вдоль стены, сидела какая-то одинокая монахиня и читала Псалтырь. Дорохов подсел к ней и устало прислонился к стене. Сверху на него взирали фрески трехсотлетней давности, а в голове клубилась усталость последних дней.

– Я сегодня уезжаю в Москву… – Сообщил он Марфе. – Там меня ждет скорая опала и отставка…

– А я еду в свое имение, сам знаешь какое. –отвечала ему она, заботливо поправляя на нем его мундир. – Оно у меня одно только и осталось… Приведу его в порядок и на Ильин день жду тебя на свадьбу…

– А кто женится?

– Твой кучер на моей прачке…

– Счастья молодым…

– Так, приедешь?

– Без меня не начинать…

Она поднялась.

– Погоди… –остановил он её, опускаясь перед нею на колено. – Прими от меня это кольцо… – Он одел ей на палец семейный перстень.

– Ошибку свою исправляешь?! –улыбнулась она в ответ, принимая его предложение.

– Стараюсь… –прильнул он губами к её руке.

Что тут ещё можно сказать? Любовь! А это – самая таинственная духовная сила, творящая новую жизнь. И Суздаль стал в те дни свидетелем рождения такого таинства.
* * *

Через два часа карета, охраняемая людьми Брюса и Дорохова, тронулась из Суздаля по направлению к Москве, увозя к царю долгожданные сокровища атамана Яна Сапеги.

– С воеводой, говорят, удар случился… –садясь в карету, сообщил Брюс последнюю новость. – Сотрясение мозга говорят… И поделом. Меньше надо пить и шататься, где ни попадя…

– Он мужик крепкий… –усмехнулся Дорохов. – И не такие косяки лбом насквозь прошибал…

– Давай-ка, братец, выпьем, как два благородных человека! –протянул своему соседу фляжку с ромом Брюс. – Хорошо завершенное дело, радость для нашего Создателя…

– Давайте, сударь. –охотно согласился тот, испытывая явное облегчение и подлинный духовный подъем и обновление. – За благородство! Какое же у нас на Руси без водки может быть благородство…

– Готовься, Ваня, к войне! – Радостно напутствовал своего собеседника Яков Вилимович. – Ох, и повеселимся же на этом бранном деле! – Дорохов неопределенно пожал плечами. – Да ты не кручинься, брат! – не понял его пессимизма оптимист. – Война – это хорошо! Война – это весело! Мы, русские, привыкли воевать. И дня в нашей истории не было, чтобы мы с кем-нибудь и зачем-нибудь не дрались… У нас война в крови… Под кожей у русских всегда одеты латы…

Иван Семенович дежурно улыбнулся, а сам про себя подумал:

– Это будет уже не моя война… Я даже знаю, что мне царь на это скажет: «Совсем нюх потерял! Ни на что уже негоден! Пошел вон с моей псарни…» И пойду я солнцем палимый и ветром гонимый на все четыре сторонки, куда глаза мои бесстыжие глядеть будут… Вот и выходит, что грядущая война будет уже не моя, и будет она уже без меня…

Так зачиналась знаменитая Северная война и так не состоялась война с Индией, хотя русский дух всегда зачем-то тянуло на дальние индийские берега. Но, слава Богу, что русский солдат так никогда и не омыл своих сапог в священных водах Ганга (для этого ему всегда хватало его Матушки Волги). А в русско-индийском народе до сих пор любят говорить: «Хи;нди ру;си бхай бхай», что значит – «Индийцы и русские – братья навек»…
02.-31.07.2014.
Суздаль - Удельная - Астрахань