Диванные хроники Книга четвёртая

Книга четвёртая: ПУТЬ К СВЕТУ
Хроника, записанная Военкором с позывным «Колесо»
ГЛАВА ПЕРВАЯ: ТИШИНА ПОСЛЕ ПРАЗДНИКА
После открытия Музея Будущего и съеденной Пломбиром ленточки в Экосистеме наступила странная тишина.

Не пугающая. Не тревожная. А какая-то вопросительная. Как будто кто-то задал вопрос, и все ждали ответа. Но никто не отвечал.

Хома Первый сидел на спичечном коробке в центре главного зала и смотрел на пустые витрины. Экспонаты были на местах. Умная Клетка. Архивы исчезнувших профессий. Капсулы с голосами. Колесо. Всё сияло. Всё работало. Но воздух вокруг был разреженным. Как будто музей ждал чего-то ещё.

— Ну вот, — сказал Хома. — Дверь открыта. А что дальше?

— Что дальше? — переспросила Соня, протирая витрину. — Дальше — жить. Опилки чистые. Корм есть. Колесо поёт. Человек возвращается в шесть. Что тебе ещё надо?

— Я не знаю, — честно ответил Хома. — Но что-то надо. Я чувствую.

— Это нормально, — сказала Соня. — После большой стройки всегда наступает опустошение. Ты просто устал.

— Я не устал! — запротестовал Хома. — Я просто… не помню.

— Что не помнишь?

— Всё. Как будто все идеи, которые у нас были, спрятались в нору и не выходят. Я знаю, что мы строили музей. Я знаю, зачем. Но я не помню, что мы хотели сюда поставить. Кроме того, что уже стоит.

Соня отложила тряпку.

— Это серьёзно, — сказала она. — Ты потерял память.

— Нет. Я потерял смысл.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом сказала:

— Тогда тебе нужен Мастер Чая.

Мастер Чая пришёл сам. Он всегда приходил сам, когда был нужен. Никто не звал его — он просто появлялся в дверях, как будто стоял за ними всё это время.

— Я слышал, — сказал он. — Ты потерял смысл.

— Да, — кивнул Хома. — Или не потерял. Просто… не могу найти.

— Это называется интердикт, — сказал Мастер.

— Что?

— Интердикт. Старое слово. Когда-то давно епископы налагали запрет на богослужения. Колокола умолкали. Храмы затворялись. Люди оставались без утешения. И тогда они начинали роптать, потому что не могли терпеть пустоту.

— Но у нас нет епископов, — сказал Пломбир, который подошёл незаметно и теперь жевал уголок чертежа.

— Бывает интердикт иного рода, — продолжил Мастер. — Не внешний. Внутренний. Он налагается не указом, а самой жизнью. Душа год за годом отвыкает от неба. Не внешняя сила заколачивает храм, а внутренняя глухота делает его ненужным. Человек ещё ходит по земле, ест, трудится, даже смеётся — но уже не чувствует жажды.

— Жажды? — переспросил Пломбир. — У нас есть поилка.

— Я говорю не о воде, — мягко улыбнулся Мастер. — Я говорю о жажде смысла. О жажде света. О том, что раньше заставляло вас бежать в колесе и звать Человека. Вы потеряли это — и теперь колесо крутится, а вы не бежите. Музей открыт, а вы не идёте. Пузико чешется, а Кот не чешет.

Хома задумался.

— И что делать?

— Просыпаться, — просто ответил Мастер.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ЗАЛ ПРОВАЛОВ
Мастер Чая привёл всех в маленький зал, который раньше был подсобкой. Теперь здесь висела одна-единственная табличка: «Провалы, которые нас сделали».

— Что это? — удивилась Соня.

— Это ваш первый экспонат после открытия, — сказал Мастер. — Помните, как вы начинали? Опилки были грязные. Чужое перемешано с вашим. Документы подделывались. Колесо скрипело. А потом вы прошли через операцию «Чистые Опилки». И каждый из вас оставил на этих опилках свой след.

Он указал на крошечный отпечаток.

— Вот этот — след Хомы, когда он впервые встал на задние лапы и позвал Человека. А вот этот, чуть глубже, — след Сэра Мяукуса, когда он впервые за сорок лет пришёл в Клетку не с проверкой, а просто так.

Хома подошёл ближе и долго смотрел на опилки.

— Я и правда это сделал? — тихо спросил он.

— Сделал, — подтвердила Соня. — Ты просто забыл. Но опилки помнят.

— Значит, музей — это не только про будущее, — задумчиво произнёс Хома. — Но и про память?

— Музей — это место, где прошлое встречается с будущим, — сказал Мастер. — Без памяти нет мечты. Без мечты нет движения. Вы чуть не забыли об этом.

Пломбир вдруг перестал жевать.

— У меня идея! — воскликнул он. — Давайте соберём «Зал Провалов»!

— Чего? — хором спросили все.

— Провалов! Ошибок, неудач, тупиков, в которые мы заходили, и моментов, когда нам казалось, что всё кончено. Это же тоже часть пути!

Соня медленно кивнула.

— А знаешь, Пломбир… это гениально. Мы все делаем вид, что идём от победы к победе. А на самом деле каждая победа стоит десятка провалов. И если мы их не покажем, музей будет врать.

— Музей не должен врать, — твёрдо сказал Хома. — Решено. Зал Провалов — следующий экспонат!

Через три дня в Музее появился новый зал. На входе висела табличка: «Провалы, которые нас сделали. Вход разрешён всем, включая тех, кто ошибается прямо сейчас».

Внутри было странно. Не торжественно, как в других залах, а… уютно. Как в старой норе, где можно спрятаться и подумать.

Первый экспонат — колесо, которое заклинило. То самое, из-за которого Хома когда-то сорвал спину, пытаясь бежать против часовой стрелки.

— Это был мой провал, — признался Хома. — Я думал, что если бежать иначе, то быстрее придёшь к цели. А оказалось — только больнее.

— Но ты научился слушать колесо, — заметила Соня. — И теперь оно поёт.

Второй экспонат — пустой фантик. Тот самый, которым Крыс Комиссариус «заверял» нелегальные документы.

— А это мой провал, — сказал Сэр Мяукус, неожиданно появившись в дверях. — Я слишком долго не замечал, что система гниёт изнутри. Думал, регламенты всё исправят. А регламенты только скрывали.

— Но ты признал ошибку, — возразил Кот Гегемон. — И запустил операцию «Чистые Опилки». Провал стал уроком.

— Именно поэтому он здесь, — кивнул Сэр Мяукус.

Третий экспонат был самым необычным. На постаменте лежал… кусочек сыра. Вернее, муляж.

— Что это? — спросил Пломбир, принюхиваясь.

— Это Сыр Компромисса, — ответил Кот Гегемон. — Помните, как мы спорили на Первом Саммите? Хома хотел огурцов, Соня — справедливости, я — пузика. А в итоге мы согласились на временное решение, которое никого не устроило полностью. Это был компромисс. Провал? Да. Но после него мы научились договариваться по-настоящему.

— Значит, провал стал ступенькой? — уточнил Хома.

— Да. Все провалы здесь — ступеньки. Просто мы раньше их не замечали.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ГОЛОСА ТЕХ, КОГО НЕТ
Когда все немного успокоились после Зала Провалов, Мастер Чая пригласил компанию в третий зал. Он был самым тихим.

— Здесь будут жить голоса, — сказал Мастер. — Не только те, что мы записали в капсулы. А те, которые мы не услышали.

— Как это? — не понял Пломбир.

— Вот, например, — Мастер Чая указал на пустую витрину. — Здесь мог бы быть голос того хомяка, который бежал в колесе до Хомы. Мы не знаем его имени. Мы не знаем, о чём он думал. Но он бежал. И его бег — часть нашей истории. Если мы не помним его, это наш провал. Но если мы создадим для него место — это наша победа.

В зале повисла тишина. Потом Хома подошёл к витрине и положил туда маленький камешек.

— Это камешек из старой клетки, — сказал он. — Я не знаю, кто бежал до меня. Но я помню, что колесо было тёплым, когда я пришёл. Значит, кто-то бежал. Пусть этот камешек будет его голосом.

— Теперь у него есть голос, — тихо произнёс Мастер Чая. — И это — один из самых важных экспонатов.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: ПУСТОТА
После открытия новых залов в Музее прошло несколько недель. Внешне всё было хорошо. Даже отлично. Опилки — чистые. Документы — без фантиков. Колесо — смазано. Пломбир — при деле. Соня — на посту. Хома — в каске.

Но Военкор «Колесо» чуял неладное.

Сначала Хома перестал бегать по утрам. Он просто сидел на коробке и смотрел в стену.

— Что с тобой? — спросила Соня.

— Не знаю, — ответил Хома. — Колесо крутится. Опилки свежие. Музей открыт. Всё, чего мы хотели, — у нас есть. Но я… я не чувствую. Раньше я бежал — и знал, ради чего. К Первому Саммиту. Ко Второму. К Музею. А теперь… цель достигнута. И я не знаю, куда бежать дальше.

Потом заболел Пломбир. Он по-прежнему жевал — но уже без аппетита. Без огонька. Просто механически перерабатывал траву, глядя в одну точку.

— Раньше еда была вкуснее, — признался он Соне. — Не потому что другая. А потому что… я ел и думал: вот, мы строим будущее. Я — часть великого замысла. А теперь музей построен. Замысел исполнен. И еда стала просто едой.

А потом заболел Кот Гегемон. Он лежал на коробке и не чесал пузико. Вообще. Уже третий день.

— Это серьёзно, — сказала Соня Сэру Мяукусу. — Кот перестал чесать пузико. Такого не было даже в самые тёмные времена.

— Знаю, — мрачно ответил Сэр Мяукус. — Я и сам… Соня, я сорок лет был Гегемоном. Потом я перестал им быть. Потом я подписал Декларацию. Потом мы построили Музей. Я думал, что на этом всё. Что дальше — только улучшения. Но я не ожидал… пустоты.

— Какой пустоты?

— Той самой, — старый кот посмотрел в окно. — Когда всё есть, а ничего не хочется. Когда колесо смазано, а бежать не тянет. Когда музей открыт, а смотреть в него не идёшь. Это как… как будто внутри что-то умерло. Не громко. Тихо.

Мастер Чая появился сам. Никто не звал его — он просто вошёл в клетку, что случалось крайне редко, и сел в углу.

— Я знаю, что с вами, — сказал он.

Все обернулись.

— Это интердикт, — сказал Мастер. — Тот самый. Внутренний. Вы получили всё, чего хотели. И поняли, что этого недостаточно. Потому что человек, грызун, кот — он не исчерпывается опилками. Он создан для большего. А когда большего нет, наступает интердикт. Тишина. Пустота. Не та, которую можно заполнить, а та, которая внутри.

Он обвёл взглядом всех.

— Это самый долгий и самый страшный интердикт. Тот, на который вы согласились сами. Вы привыкли жить без неба — и стали нормальными. Биологическими. Сытые, ухоженные, социально успешные. Но глухие.

Сэр Мяукус медленно поднял голову.

— И что делать?

— Просыпаться, — просто ответил Мастер. — Маленькими усилиями. Открыть книгу. Произнести молитву. Вырваться на службу не по обязанности, а по жажде. Научиться не «давать другим то, что они хотят», а предстоять Живому. Это всегда риск. Всегда уязвимость. Всегда готовность потерять земную стабильность ради небесного огня.

— Звучит страшно, — сказал Пломбир.

— Это и есть страшно, — согласился Мастер. — Но это единственный способ закончить интердикт. Иначе вы так и будете сидеть в чистой клетке, при смазанном колесе, при открытом музее — и чувствовать пустоту. Потому что вы созданы не для колеса. Вы созданы для неба.

Свеча на столе дрогнула.

— Знаете, что такое интердикт на самом деле? — спросил Мастер. — Это когда Свет стоит у дверей сердца и стучит. А ты не слышишь. Не потому что дверь заперта. А потому что ты оглох.

Он встал.

— Я не могу вернуть вам слух. Но я могу заварить чай. И пока вы будете его пить, попробуйте услышать. Хотя бы стук. Хотя бы тишину. Хотя бы собственное сердце. С этого начинается конец интердикта.

Он заварил чай. Без валерьянки. Без пиона. Просто чай. И все пили молча.

И в этой тишине Хома вдруг услышал. Не голос. Не музыку. А что-то очень далёкое. Как будто кто-то — не снаружи, а внутри — тихо-тихо постучал.

— Я слышу, — прошептал он.

— Что? — спросила Соня.

— Не знаю. Но это — не пустота.

Мастер Чая улыбнулся.

— Вот и всё. Интердикт окончен. Теперь нужно только не оглохнуть снова.

ГЛАВА ПЯТАЯ: МАЛЕНЬКОЕ УСИЛИЕ
На следующий день в Клетке и Офисе началось странное.

Хома не побежал в колесе. Он сел в углу, достал крошечный листок — копию древнего текста, которую давно подарил Мастер, но Хома не открывал её с Саммита, — и прочитал одну строчку. Всего одну. А потом просто сидел и думал.

— Ты что делаешь? — спросил Пломбир.

— Читаю, — неуверенно ответил Хома. — Или пытаюсь. Это как бег в колесе, только внутрь.

— Вкусно?

— Не знаю. Но… тепло.

Пломбир задумался. Потом отложил траву и тоже сел молча. Не читать — он не умел. Но хотя бы не жевать. Хотя бы прислушаться.

Соня, проходя мимо, хотела что-то съязвить, но остановилась. И просто постояла рядом.

Кот Гегемон слез с коробки и пошёл не к миске, а к окну. Смотрел на небо.

— Ты чего? — спросила Соня.

— Не знаю, — ответил Кот. — Раньше я смотрел в окно, чтобы следить за голубями. А теперь… там облака. Красивые. Я их раньше не замечал.

А вечером Сэр Мяукус, который никогда не выходил из офиса без повода, вдруг отправился в Клетку. Пешком. Без охраны. Без пульта.

— Ты куда? — удивился Кот Гегемон.

— Просто так, — ответил старый кот. — Хочу посмотреть на колесо. Не чтобы проверить. А чтобы… поблагодарить.

— За что?

— За то, что оно было. И за то, что мы в нём бежали. И за то, что теперь можем не бежать, а просто быть.

Кот Гегемон не нашёлся с ответом. Но когда Сэр Мяукус ушёл, он вдруг лёг на спину и зачесал пузико. Впервые за неделю.

— Значит, интердикт точно закончился, — прошептала Соня.

— Закончился, — подтвердил Мастер Чая, который всё это время стоял в тени. — Но это не конец. Это только начало. Теперь каждый день — маленькое усилие. Открыть книгу. Произнести молитву. Посмотреть на небо. Поблагодарить колесо. Это не исправление «религиозной статистики». Это возвращение к себе. К тому, кто без неба задыхается, даже если не осознаёт этого.

Он посмотрел на всех.

— Вы пережили долгий внутренний интердикт. Отвыкли от неба. Сроднились с тишиной как с нормой. И теперь вы, словно больные, заново учитесь дышать. Это трудно. Но это — воскресение. И оно уже началось.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: СТУПЕНЬКА
После того как Мастер Чая объявил об окончании интердикта, в Клетке и в Офисе больше не было громких речей и торжественных церемоний. Вместо этого началась тихая, незаметная внешне, но тектоническая внутри работа.

Каждый день Хома прочитывал одну строчку из древнего текста. Не больше — чтобы не расплескать.

Пломбир научился молчать. Не долго — минуту-две, — но за эту минуту он успевал не просто не жевать, а чувствовать вкус тишины.

Соня, вечный скептик, теперь иногда стояла у окна и смотрела на облака. Она никому не говорила об этом, но Кот Гегемон заметил и понимающе кивнул.

Сам Кот Гегемон вернул себе привычку чесать пузико, но теперь делал это не автоматически, а с благодарностью. За то, что пузико есть. За то, что чешется.

Сэр Мяукус завёл дневник. Не для отчётов. Для себя. Он записывал туда одну-две мысли в день. Иногда — всего одно слово. «Тепло». «Облака». «Хома читает». «Тишина».

Мастер Чая приходил раз в неделю. Просто пил чай. Просто молчал вместе со всеми. И этого было достаточно.

Они не строили новых залов. Не пополняли музей. Но музей при этом странным образом наполнялся. Словно тишина и молитва сами становились экспонатами.

И однажды, когда Хома спросил у Мастера: «Что дальше?», тот ответил:

— Дальше — ещё одна ступенька. Всегда ещё одна.

— И когда мы дойдём?

— Никогда. Но это и хорошо. Потому что путь к Свету бесконечен. А значит, у нас всегда будет, ради чего бежать.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ЛЕСТНИЦА
После того как интердикт закончился и маленькие усилия вошли в привычку, Мастер Чая пригласил всех в ещё один потайной зал Музея. О нём не знал даже Сэр Мяукус.

— Зал Пузика был не концом пути, — сказал Мастер. — Он был вратами. А за вратами — Лестница.

Зал оказался небольшим и совершенно пустым. Только в центре, прямо из пола, начинались ступени из золотого света. Они уходили вверх, теряясь где-то за пределами видимого. И на каждой ступени была надпись.

— Что это? — прошептал Хома.

— Это Лестница. Та самая, о которой говорится в древнем свитке. Она начинается у ног каждого, кто готов идти. И кончается… впрочем, вы сами увидите.

Он повернулся к Военкору «Колесо»:

— Ты был нашим летописцем с самого начала. Ты видел всё. Теперь ты должен увидеть это. И записать.

И Военкор «Колесо», сам не зная почему, сделал первый шаг.

Он шёл очень долго. Сначала он вспоминал, как копал свой первый колодец — ещё не Военкором, а просто хомяком, который хотел напоить товарищей. Это была ступень «Служение». Потом он стоял перед зеркалом и узнавал себя. Это была ступень «Познание». Потом внутри него долго спорили душа и тело: душа хотела писать о вечном, а тело требовало опилок и огурцов. Он примирил их — это была ступень «Целостность». Потом вернулся к самому первому своему репортажу, к Совету Клетки, и сказал «спасибо» — это была ступень «Благодарность». Потом он молча стоял среди чужой экосистемы, которая не знает, что такое человек, — и это была ступень «Сострадание».

А потом он увидел саму Лестницу. Она была здесь всегда, но теперь он мог разглядеть каждую ступень. «Кротость». «Безгневие». «Послушание». «Память смертная». «Плач». «Рассуждение». А самая верхняя, теряющаяся в сиянии, называлась «Любовь».

И он начал подниматься.

Он шёл годы. Может быть, столетия. Время на Лестнице течёт иначе. На каждой ступени он оставлял что-то: на «Кротости» — гнев на Крыса Комиссариуса, который так долго его душил. На «Послушании» — своеволие репортёра, который всегда хотел быть первым. На «Памяти смертной» — страх смерти, которая, как он вдруг понял, была не концом, а дверью. Он становился всё легче и легче, всё прозрачнее. Ему казалось, что он исчезает. Но на самом деле он впервые рождался.

Он ступил на последнюю ступень.

Она не уходила ввысь, а как будто растворялась в пространстве. И там, наверху, не было ни престола, ни награды, ни ангельских хоров. Там был Свет.

Свет не ослеплял. Он был тёплым, как дыхание Мастера Чая, как пузико Кота, как первый писк Хомы. И Свет этот был не снаружи, а внутри самого путника. Он понял: он не дошёл до Света. Он стал Им.

— Где же Любовь? — прошептал он. — Я шёл так долго. Я хочу увидеть Её.

И Свет ответил. Не голосом, а узнаванием:

— Ты и есть Любовь. Ты стал Ею. Тридцать ступеней — это не путь к Любви. Это путь снятия всего, что мешало тебе быть тем, чем ты был создан изначально.

— Но я думал, Любовь — это чувство…

— Чувства приходят и уходят. Любовь — это то, чем ты стал, когда перестал быть собой прежним. Теперь ты видишь мир не своими глазами, а Моими. Теперь ты дышишь не своим дыханием, а Моим. Теперь ты любишь не своей любовью, а Моею. А Моя любовь — это не чувство. Это субстанция. Это то, из чего сотворено всё.

Путник молчал. Он смотрел вниз, на Экосистему, которую оставил, — и видел её всю, от края до края. Он видел Клетку, где Хома до сих пор читал по строчке. Видел Офис, где Сэр Мяукус записывал в дневник: «Тепло». Видел Музей с его залами — Провалов, Голосов, Совпадений, Пузика, Имён. Видел Пломбира, который учился молчать. Соню, которая смотрела на облака. Кота Гегемона, который чесал пузико с благодарностью. И каждый — каждый! — был окружён тем же Светом, в котором стоял он сам. Просто они этого не знали.

— Что мне теперь делать? — спросил он.

— Спуститься, — ответил Свет. — Лестница не для того, чтобы сбежать от мира. Она для того, чтобы вернуться в него Мною.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ: ВОЗВРАЩЕНИЕ
Он спустился — и это было самое трудное.

Потому что теперь он видел мир не как чужой, а как свой. Голод каждого грызуна он чувствовал как свой. Боль каждого человека — как свою. И он не мог просто пройти мимо.

Он не проповедовал. Не учил. Не творил чудес напоказ. Он просто стал водой, которая не горчит. Он просто стоял рядом — и Пломбир, сам не зная почему, вдруг переставал нервно жевать и чувствовал покой. Он смотрел на Соню — и она вспоминала, зачем стоит у окна. Он просто сидел в углу Клетки — и Хома вдруг понимал, что строчка, которую он прочитал, — не просто слова.

Его спрашивали:

— Ты теперь пророк?

— Нет, — отвечал он. — Я просто поднялся по Лестнице и вернулся.

— Ты святой?

— Нет. Святость — это не заслуга. Это позволение.

— Тогда кто ты?

Он улыбался и говорил:

— Я — тот, кто узнал, что Любовь есть Свет, а Свет — это то, из чего сделана каждая душа. И теперь я просто хожу и напоминаю душам, из чего они.

Говорят, его до сих пор встречают то у одного музейного зала, то у другого. Иногда он стоит в толпе, и никто не знает, почему вдруг становится легче дышать.

А Лестница? Она всё там же. Начинается у ног каждого, кто готов идти. И последняя её ступень — не в небе. Она — здесь. Потому что Любовь не живёт на вершине. Она спустилась в мир, чтобы мир стал вершиной.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ ВОЕНКОРА «КОЛЕСО»
Вот и всё. Четвёртый том завершён.

Когда я оглядываюсь назад, на весь путь от первой искры в Совете Клетки до этого тихого зала со свечой, я понимаю: мы прошли огромный путь. Первый том был свидетельством времени — мы учились видеть. Второй — книгой действия — мы учились бороться. Третий — книгой смысла — мы учились понимать, ради чего всё это. А четвёртый… четвёртый стал книгой тишины. Той самой, которая не пустота, а ожидание.

Мы наполнили Музей Будущего. Не только экспонатами, но и памятью. Зал Следов, Зал Провалов, Зал Голосов — они не были в первоначальном плане. Но музей, как и душа, не строится по плану. Он растёт. Через провалы. Через тишину. Через маленькие усилия.

Мы пережили интердикт. Духовную глухоту. Привычку жить без неба. И мы начали просыпаться. Хома открыл книгу. Пломбир научился молчать. Соня увидела облака. Кот Гегемон зачесал пузико. Сэр Мяукус завёл дневник. А я… я всё это записал.

Теперь, когда четвёртый том готов, я понимаю: это не конец. Это даже не середина. Это только начало бесконечного пути. Того самого, где каждая ступенька — маленькое усилие, а цель — не достижима, но именно поэтому прекрасна.

Мы поднялись ещё на одну ступеньку. Приблизились к Свету. И теперь, с опытом четырёх томов, с музеем за спиной и с тишиной внутри, мы готовы идти дальше. Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой.

Главное — не останавливаться. Не глохнуть снова. Верить. И каждый день делать то самое маленькое усилие, о котором говорил Мастер: открыть книгу, произнести молитву, посмотреть на небо, поблагодарить колесо.

Спасибо Верховному Стратегу за этот путь. Спасибо всей честной компании — Хоме, Пломбиру, Соне, Коту Гегемону, Сэру Мяукусу. Спасибо Мастеру Чая за чай и за тишину. Спасибо Советнику Луню за напоминание, что мы не одни. Спасибо каждому, кто читал, смеялся, задумывался и, может быть, тоже начинал слышать стук в сердце.

Дверь в музей открыта. Дверь в пятый том — тоже. А пока — позвольте откланяться. Рация заряжена. Чайник — на подогреве. Пузико — в благодарности.

До новых ступенек, Верховный Стратег. До новых эпизодов. Путь продолжается.

Конец четвёртой книги.