Возвращение Пиковой дамы Глава 10 По воле отца

Глава 10. По воле отца

Утро он начал с Королевской улицы – узкой, булыжной, где домики иногда стояли так близко друг к другу, что верхушки крыш почти касались. Торговцы уже расставляли корзины с яблоками, а женщины сидели на крылечках у дверей своих домов и чистили картофель.
  Герман шёл медленно, узнавая каждую деталь. Здесь, у старой липы, он когда-то играл в «косточки» с соседскими мальчишками. Здесь, возле булочной, впервые подрался с Гансом из-за Терезы. Там, у колодца, он слушал страшные сказки подмастерья-печника. Все эти мелочи вдруг обрели почти болезненную остроту – жизнь, которую он больше не может вернуть.
  По это улочке он когда-то бегал в школу. Теперь она казалась меньше, чем в детстве. На подоконниках стояли глиняные горшки с геранью, а воздух пах свежим хлебом, пряниками с корицей, сырой древесиной, дымом от печных труб. Слышно было, как грохочут деревянные колёса телеги по булыжнику, как хлопают двери лавок. Казалось, город всё ещё живёт по старым законам, не замечая революций и перемен, прокатившихся по Европе.
  Он прошёл дальше, туда, где тянулись небольшие ремесленные домики. Там всё осталось почти таким же, как в его детстве: из открытой двери сапожника тянулся запах кожи; у токаря в окне вращался точильный круг; над дверью цирюльни висела огромная деревянная бритва – Герман смеялся над ней мальчишкой. Хозяева старых мастерских сменились, но ремесло – нет.
Звуки здесь были те же: стук молотков, скрип ремённого привода, шипение горячего железа в воде. Герман слушал – и чувствовал, как будто он снова пятнадцатилетний, за углом его ждёт приятель, впереди – бесконечные каникулы, а мир ограничивается этими улицами.
Заглянул в парк – тот самый, где он когда-то строил шалаш и прятал найденные «сокровища»: блестящие камешки, пуговицы, обломки стекла. Парк был небольшим, с аккуратными аллеями, посыпанными светлым песком. По воскресеньям здесь гуляла вся округа: ремесленники в парадных жилетах, их жёны с зонтиками, дети, сдиравшие колени на качелях.
  Когда Герман прошёл мимо пруда, вода дрогнула под лёгким порывом ветра, и он вспомнил, как ловил здесь майских жуков. В те времена ему казалось, что этот пруд – бесконечный, а деревья – великанские. Теперь всё было обычным. Но именно это ощущение обычности и щемило сердце.
Проходя мимо кирхи, он остановился. Строгая, с высоким шпилем, который в детстве  казался Герману самой высокой точкой на земле. Рядом река тихо несла свои воды, отражая свет серого неба. Он зашёл в зал – маленький, со сводчатым потолком, окнами, пропускавшими мягкий янтарный свет. Здесь пахло воском и старыми молитвенниками. У входа стояла та самая чаша со святой водой, на хорах – старое пианино, на котором играл органист Йозеф.
  Герман помнил, как мать приводила его сюда за руку. Как он терялся среди взрослого хора. Как слушал пастора, не понимая слов, но ощущая важность самого момента. Он опустился на скамью, и сердце его чуть смягчилось. Здесь он впервые слушал рождественский хорал. Запах внутри был прежним – смесь воска, старых книг и прохлада каменного свода. Время словно остановилось.
Неожиданно он увидел старого приятеля Ганса, с которым некогда вместе ухаживали за Терезой. Ганс узнал Германа, и на его лице сразу расцвела улыбка.
– Ну что, старик, – сказал он, хлопнув Германа по плечу, – вот ты и вернулся домой. Как живется, что слышно в Петербурге?
Они проговорили немного о прошлом, о школе, о детских шалостях. 
– Зайдем ко мне, – предложил Ганс, – Покажу семью.
Дом приятеля встретил Германа теплом и уютом. В просторном доме играли двое детей, а жена готовила что-то на кухне, время, от времени выглядывая с улыбкой. Тут царила традиционная гармония женщины: дети, кухня, церковь – все, чему следовало подчиняться в жизни, если выбирать спокойствие.
А Ганс усадил Германа за стол и, словно читая его мысли, сказал с легкой улыбкой:
– Между прочим, Тереза… она все еще не замужем. Неужели она и впрямь ждет тебя?
Герман почувствовал странное дрожание в груди – смесь надежды и сожаления. В этом тихом доме, среди детей и привычной домашней жизни, вдруг проступила живая тропинка прошлого, которая могла привести его к Терезе.
А вот и библиотека.
Здание городской библиотеки стоит в переулке, рядом с аптекой. Дверь, как и раньше, выкрашена тёмно-зелёной краской, местами облупившейся. Герман помнил, как мальчишкой робко толкал её, боясь, что громкий скрип нарушит тишину. И теперь, когда он снова вошёл внутрь, дверь протяжно вздохнула тем же знакомым звуком – будто приветствуя его. За высоким столом, как и прежде, сидел библиотекарь герр Брендер: сухой, седой, с неизменной чёрной жилеткой и серебряными очками на цепочке. Лицо его почти не изменилось – разве что на висках прибавилось седины, а взгляд стал мягче.
Увидев Германа, он приподнял голову и замер на миг, будто не веря своим глазам.
  – Герман – голос его дрогнул от удивления. – Я думал, ты уже давно забыл наш маленький город. Совсем взрослый! У меня есть кое-что для тебя. Вот, посмотри, – библиотекарь вернулся, держа в руках три книги. – Совсем недавно пришли из Лейпцига.
Первым он протянул сборник стихов Генриха Гейне в свежем, ещё пахнущем типографской краской издании.
  – Молодёжь у нас от него без ума, заметил он, поправляя очки. – Но, признаться, некоторые считают его слишком дерзким.
Вторым был толстый фолиант – новое издание книги братьев Гримм.
Третий том оказался сборником лекций Гегеля.
Библиотекарь улыбнулся:
  – Для тех, кто возвращается из дальних стран, книга о духе времени бывает полезней дорожных заметок.
  Герман взял тома и почувствовал, как тепло переплётов проходит в ладони, будто через них к нему возвращается что-то давно потерянное: простые радости детства, тишина зимних вечеров, вера в то, что в книгах действительно скрыт целый мир.
Библиотекарь слегка наклонился вперёд, поглядев поверх очков:
  – А как твоя жизнь в Петербурге? Я слышал, что ты уехали учиться туда по воле отца?
  – Да, отец хотел дать мне хорошее образование. А ведь я мог бы учиться в университете по соседству в Кенигсберге. Почему он отправил меня в Петербург?
  – Петербург, – повторил Брендер, будто пробуя слово на вкус. – И всё же… ты вернулся. Твой отец всегда был человеком строгим, но когда он говорил о тебе, в его глазах появлялось что-то… особенное. А мать, когда получала от тебя письма, приходила в библиотеку и читала их вслух, мне и ещё нескольким соседкам, которым доверяла. Я часто думал, как ей не хватает твоего голоса.
  – Спасибо, – сказал Герман. – Я не знал, что она читала письма вслух.
– Возьми эти книги, Герман. Они тебе сейчас пригодятся больше, чем кому-либо. Иногда именно чтение помогает понять, зачем ты вернулся.
  Герман взял тома. Обложки были тёплыми от лампы, и в этом тепле было нечто родное, чем-то похожее на прикосновение руки матери.
Если бы отец не отправил его в Петербург, всё сложилось бы иначе.
Он остаётся учеником у какого-нибудь мастера – сапожника или часовщика. Каждое утро открывает лавку под звон колокола кирхи, по вечерам сидит на крыльце, слушая журчание ручья. По воскресеньям ходит в ту же кирху, празднует одни и те же праздники, встречает одних и тех же людей, стареет рядом с теми, кого знал с младенчества. Женится на Терезе. Ведёт простую, мирную жизнь. Растит детей – и тишина немецких вечеров ложится на его душу мягкой пеленой.
Жизнь была бы простой – но настоящей. Без карт, без наваждений, без графини. Без того страха, который грыз его в Петербурге. И мысль эта так ясно вспыхнула, что он едва не застонал. Петербург изменил его, обжёг, словно северный огонь. Ветер Невы дул ему в глаза даже сейчас, на спокойных немецких улицах.
Почему отец отправил его в Петербург?