На изломе советской империи Глава 9

Максим проснулся рано — солнце только-только начало пробиваться сквозь плотные шторы, подсвечивая комнату золотистым светом. Гнетущие душу мысли о смерти отца и матери хлынули потоком, провоцируя уныние и отчаяние. «Нужно держать удар», — еле слышно прошептал Максим. Он усилием воли переключился на обдумывание плана, подавив в себе любую слабость, которая могла вывести его из равновесия. Сегодня ему предстояло встретиться с братом, чтобы ещё раз обсудить все организационные вопросы, связанные с похоронами.

Максим медленно поднялся с кровати, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Юлю. Она спала на другом краю кровати. Грудь слегка покачивалась от еле заметного дыхания. Волнистые волосы, маленькими кудряшками, чуть золотистые, небрежно лежали на подушке, слегка прикрывая её спокойное, молодое личико. В этот момент она показалась ему ещё более притягательной и нежной.

Чернышов позавтракал на скорую руку, сделав себе бутерброд и запив его зеленым чаем.

Потом он достал из ящика стола чистый лист бумаги, быстро набросал пару строк: «Ушёл по делам. Позавтракай, пользуйся всем, что найдёшь в холодильнике. Пожалуйста, дождись меня. К обеду вернусь». Записку он положил на видное место — на край тумбочки, стоящей возле Юли.

Накинув легкую куртку, тихо прикрыл за собой дверь и вышел в прохладное августовское утро.

Юля проснулась, когда в квартире уже никого не было. Воспоминания вчерашнего вечера накрыли её приятной волной: парк, тихий разговор, неловкость, усталые, но честные глаза Максима. Она села на диване, потянулась, потом заметила записку. Улыбнулась краешком губ — в этом «пожалуйста, дождись» было столько тепла, сколько Максим мог себе позволить сейчас.

Решив с пользой провести время, Юля принялась за дело. Сначала навела небольшой порядок: повесила вещи в шкаф, на кухне помыла посуду. Потом заглянула в холодильник — там было негусто, но нашлись яйца, лук, немного колбасы и кусочек сыра. Юля улыбнулась: она всегда чувствовала себя увереннее, когда могла что-то сделать своими руками, превратить хаос в порядок, а скудные запасы — в нормальный завтрак.

Пожарив яичницу, она позавтракала, потом подошла к книжной полке, снова открыла книгу, внимательно прочитала оглавление. Максим был прав: эти книги действительно могли помочь ей подготовиться к поступлению. Но сейчас ей не хотелось думать об экзаменах. Хотелось просто быть здесь, в этой квартире, рядом с Максимом.

Юля задумалась о своей жизни. Она жила в небольшом городке в ста пятидесяти километрах от областного центра, где проживал Максим. Отца она не помнила: он ушёл, когда ей было всего два года, и мать никогда не рассказывала о причинах их расставания. Может, сама не хотела трогать старые раны, а может, не видела смысла ворошить прошлое, которое уже не исправить.

Воспитывала её бабушка — мудрая, добрая женщина, которая учила её не жаловаться на судьбу и ценить то, что имеешь. Мать Юли всё это время пыталась устроить свою личную жизнь, металась, искала свой идеал, в итоге всё заканчивалось надеждами и разочарованиями, и Юля рано поняла: рассчитывать можно только на себя.

Мать Юли была младшей сестрой матери Насти. Настя часто приезжала к бабушке, и так они с Юлей и сблизились ещё в детстве. Настя была всего на семь месяцев младше, но из-за разницы в годах рождения формально получалось, что Юля на год старше. Они росли почти как родные сёстры, делились секретами, мечтали о будущем, строили планы, которые редко сбывались.

У Насти был старший брат, который уехал в Москву сразу после школы, закончил там институт и остался жить. Юля часто слушала рассказы Насти о нём, немного завидуя: у той всегда был кто-то, кто мог защитить, подсказать, просто быть рядом. У Юли такого человека не было. Она была единственным ребёнком, и, когда бабушка стала болеть, вся ответственность постепенно легла на её плечи.

Мать советовала ей получить востребованную специальность, потому что денег на обучение в вузе всё равно не было. Так Юля стала парикмахером. Сначала это казалось чем-то временным, промежуточным, но потом она втянулась: ей нравилось видеть, как меняется настроение людей, когда они смотрят на себя в зеркало после стрижки, как в их глазах загорается что-то новое. Это было маленькое, но настоящее дело, и оно помогало ей чувствовать, что она не зря тратит свои дни.

К обеду Максим вернулся. По дороге домой он заехал на рынок. В руках у него была сумка с обычными продуктами: кусок свежего мяса, хлеб, картофель, лук, помидоры, огурцы, пачка чая. Он тихо прикрыл дверь, будто боялся спугнуть ту тихую атмосферу, которая успела воцариться в квартире, пока его не было.

Юля, услышав шорох, вышла из комнаты. На её лице тут же появилась чуть заметная улыбка, от которой в груди становилось теплее.
— Вернулся.
— Да, — кивнул Максим, ставя на табуретку сумку с продуктами. Неловко, по-мужски, не зная, как выразить то, что на душе, добавил: — И еды принёс. Давай что-нибудь приготовим по-быстрому.

Они принялись на скорую руку готовить обед: потушили мясо с картошкой, нарезали хлеб, помидоры, заварили чай. Всё это было будничным, почти обыденным, но именно эта обыденность сейчас казалась Максиму самой ценной. Не нужно было ничего объяснять, не нужно было подбирать слова, чтобы звучать правильно. Можно было просто стоять у стола, резать хлеб, смотреть, как Юля аккуратно раскладывает тарелки, и чувствовать, что ты не один.

— Всё согласовано, — сказал Максим, когда они сели за стол. Голос его звучал ровно, без надрыва, будто он специально старался не дать эмоциям прорваться наружу. — Надеюсь, завтра всё пройдёт так, как нужно. Никаких накладок не будет.

Юля не стала засыпать его вопросами, не стала говорить пустые слова утешения, которые в такие моменты только раздражают. Она просто кивнула, посмотрела на него внимательно, с той самой тихой, спокойной заботой, которая лечит лучше любых лекарств.

Около трёх часов дня затарахтел телефон — резкий, настойчивый звук взбудоражил тишину в квартире. Максим потянулся к трубке.

— Макс, это Саша Комаров.
— Да, я тебя узнал. Есть какие-то новости?
— Не знаю, хорошая это для тебя новость или плохая… В общем, «Пылесос» сегодня ночью в СИЗО умер от сердечного приступа. Возможно, завтра после проведения судмедэкспертизы будет понятно точно.

Максим замер. «Пылесосу» было чуть больше тридцати. Сердечный приступ? В голове тут же вспыхнули воспоминания: щуплая фигура «Пылесоса», его суетливые движения, привычка нервно теребить край куртки. Верилось с трудом в смерть от сердечного приступа.

Перед глазами встал вчерашний разговор с «Иванычем»: его тяжёлый взгляд, слова о том, что душегуба накажут, и это может случиться ещё до суда. Максим невольно сжал пальцы, будто пытаясь удержать себя от поспешных выводов. Но мысль уже скользнула и зацепилась: а если ему «помогли»? Если эта смерть — не случайность, а расчётливый ход?

Он тут же одёрнул себя. Не время строить теории. И уж точно не по телефону. Максим слишком хорошо знал, как работают такие группировки: у них везде свои уши, даже в самых, казалось бы, безобидных разговорах. Говорить о своих сомнениях сейчас — значит подставиться.
— Ясно, — коротко ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Спасибо, что сказал.

Комаров, будто почувствовав, что Максиму сейчас не до долгих разговоров, не стал вдаваться в детали. Вместо этого он уточнил время и место похорон, сказал, что собирается завтра прийти, а подробности смерти «Пылесоса» можно будет обсудить уже после.
— Ладно, — снова коротко бросил Максим. — Буду ждать.

Он положил трубку, сел на край стула и несколько секунд просто сидел, глядя в одну точку, пока мир вокруг медленно возвращался в фокус. Юля, которая до этого была на кухне, тихо подошла, остановилась в дверях, не решаясь нарушить тишину, но и не в силах оставаться в стороне.

— Всё в порядке? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть его состояние.

Максим медленно поднял на неё глаза. Ему хотелось сказать «да», привычно отмахнуться, спрятать всё внутрь. Но сегодня сил на притворство не было.

— «Пылесос» умер в СИЗО. Говорят, от сердечного приступа, — произнёс он ровно, будто перечислял сухие факты, а не говорил о чьей-то смерти.
Юля нахмурилась, в её взгляде мелькнуло недоумение.
— Это тот, который напал на твоего отца?
— Да, по версии милиции.
— Но он же был совсем молодой…
— Вот и я об этом подумал, — Максим чуть наклонил голову, не желая развивать тему, но не в силах скрыть тень сомнения в голосе. — Только не хочу сейчас об этом. Завтра и так день будет тяжёлый.

Она кивнула, понимая без слов: иногда лучше не вытаскивать мысли наружу, особенно если они острые и ядовитые.

Оставшиеся полдня они провели вместе у Максима дома. Он достал старый альбом с фотографиями — потрёпанный, с пожелтевшими уголками, перетянутый резинкой, которая уже почти потеряла упругость. Они сидели на диване, листали страницы, и Максим много рассказывал о своих родителях. О том, каким строгим, но справедливым был отец, как он учил его не сдаваться и держать слово. О матери — как она любила готовить и заниматься уютом в квартире.

Он показывал снимки: вот они на даче, вот на берегу реки, вот в парке, где все ещё молодые, улыбаются, а будущее кажется бесконечным и светлым. Максим говорил не торопясь, иногда запинался на полуслове, когда голос вдруг начинал подводить, но Юля не торопила — она просто сидела рядом, слушала, иногда тихо кивала, а если чувствовала, что ему тяжело, брала его за руку и держала, пока он снова не находил силы продолжать.

В этих рассказах горе не становилось меньше, но оно переставало быть одиноким. Оно делилось на двоих, и от этого становилось чуть легче.

Когда альбом закончился, они ещё немного посидели в тишине, слушая, как за окном постепенно стихает город, как солнце садится, окрашивая комнату в тёплые, приглушённые тона. Завтра предстоял тяжёлый день — день прощания, день слёз и горьких слов, день, который нужно было пережить. Поэтому они рано легли спать.

Тишина опустилась на квартиру. За окном мерцали редкие огни города, в коридоре тихо тикали часы, отсчитывая минуты до утра.