Белая боль

Ты узнала об этом утром.

Не из сообщения. Не из голоса. Из того, как он улыбнулся чужому имени во сне.
Ты вышла на улицу, чтобы задохнуться. А там — снег.
Июль. Сорок градусов вчера. А сегодня белая тишина.
Ты смеёшься. Громко, надрывно, так, что прохожие оборачиваются.
«Смотрите, — хочешь крикнуть, — небо тоже мне изменило!»
Но ты молчишь. Глотаешь этот холод, как яд.
Идёшь к парку. И замираешь.
Деревья стоят голые. Но не как зимой — иначе. Их стволы оплыли. Потекли вниз, как свечи. Ветви свисали длинными чёрными каплями.
Они плавились. В снегу.
Кто-то сказал, что это из-за аномалии. Но ты знаешь правду. Земля тоже не выдержала предательства.
Ты трогаешь кору. Она тёплая. Липкая. Почти живая.
Снег падает на расплавленные стволы и шипит. Испаряется. Как его поцелуи. Как её улыбка на фото.
Ты садишься у такого дерева. Оно течёт, перетекает рядом с тобой, словно хочет обнять.
Ты не отодвигаешься.
«Мы с тобой, — думаешь ты, — одно и то же. Ты горело и текло. Я горела и теку.»
Снег идёт. Ты сидишь у расплавленной берёзы. Внутри — тишина. Холодная, как этот июль.
Телефон молчит. Дерево плавится. Ты остаёшься.
Он не ищет тебя. А дерево — ищет.

Ты сидишь у расплавленной берёзы. Она течёт вниз, как чёрная смола, как время, которое больше не вернуть.
Ты смотришь на неё. И вдруг она замирает.
Ствол трескается. Тихо. Внутренне. Как будто кто-то открывает шкатулку.
Из глубины, из горячей сердцевины, выползает брошь. Старая. Серебряная. С красным камнем, который пульсирует.
Ты не тянешь руку. Она сама летит к тебе. Холодная. Тяжёлая.
Как только касается ладони — ты слышишь голос. Женский. Сухой. Древний.
«Ты выбрала снег. Я выбрала тебя. Бери.»
Брошь раскрывается. Внутри — не булавка. Сверкающий круглый диск. С зубцами по краям.
Циркулярка. Маленькая. Злая. Идеально ложится в ладонь.
Ты знаешь, что делать. Ты не думаешь. Просто встаёшь.
Идёшь обратно. Снег расступается. Деревья затихают. Дом ждёт.
Он спит. Всё ещё улыбается. Чужому имени. Чужому телу.
Ты наклоняешься. Циркулярка воет. Тихо. Любяще. Как колыбельная.
Первый зубец касается его шеи. Она не режет. Она липнет, как тот снег. Как его ложь.
Он открывает глаза. Видит тебя. Видит инструмент. Видит твои глаза — белые, как июльский снегопад.
«Ты…» — начинают губы.
Циркулярка поёт громче.
Она не убивает. Она распиливает ложь. Слой за слоем. Кожа, мышцы, кости — и оттуда, из его груди, вываливается другая женщина. Серая, скользкая, без лица. Она растворяется в воздухе.
Он остаётся целым. Но пустым. Настоящим. Впервые.
«Теперь ты знаешь, — говоришь ты, — как это — когда твой мир плавят.»
Кладёшь циркулярку ему на грудь. Красный камень тускнеет.
Выходишь. Снег кончился. Июль вернулся.
Но брошь на твоей груди теперь всегда будет помнить — лето умеет мстить.