Университетские будни

Наш университет был старым, но красивым. Четыре корпуса цвета слоновой кости, с высокими окнами и лепниной на фасадах. Вход в первый корпус был разрушен — остатки колонн, облупившаяся штукатурка, трещины, которые никто не спешил заделывать. Говорили, что это память о войне. Я не знал, правда ли это, но мне нравилось смотреть на него по утрам — он напоминал, что всё проходит. Даже разрушенное когда-то было целым.
Я учился в третьем корпусе. Там были аудитории для актёров — с высокими потолками, зеркалами, станками, запахом старого дерева и грима. Кайус — в четвёртом, где пахло красками, скипидаром и бумагой. Мы встречались на переменах, иногда на обедах, иногда просто проходили мимо друг друга в коридорах и успевали обменяться взглядом.
По субботам у нас были совместные пары по психологии — в первом корпусе, том самом, с разрушенным входом. Мы сидели за одной партой, слушали лекции о том, как работает человеческая психика, и иногда я ловил себя на том, что не слушаю преподавателя, а смотрю на профиль Кайуса и думаю о том, как мне повезло.
Перед главным корпусом был небольшой парк. Тенистый, с редкими скамейками, старыми дубами и фонтаном, который работал только летом, осенью и весной. Кайус любил сидеть там с этюдником и рисовать — чаще всего меня, когда я сидел рядом с книгой и пил кофе из стаканчика, купленного в кофейне за углом.
— Ты вечно читаешь, — сказал он однажды.
— А ты вечно рисуешь, — ответил я.
— Это потому, что я люблю тебя.
— А я люблю тебя, поэтому и читаю.
Он улыбнулся. И продолжил рисовать.
Общежитие находилось в десяти минутах ходьбы от университета. Мы снимали маленькую комнату на втором этаже старого здания, с высокими окнами и видом на двор. Там было тесно, но уютно. В углу стоял мольберт Кайуса, на подоконнике — мои книги, на стенах — его рисунки и мои фотографии.
— Это наш дом, — сказал я однажды, лёжа на кровати и глядя в потолок.
— Наш, — ответил он.
— И нам больше не нужно ничего.
— Нужно, — возразил он. — Нам нужно вставать завтра в восемь и идти на пары.
— Кроме этого.
— Кроме этого.
Мы засмеялись.
Вечерами мы сидели в парке, смотрели на закат, пили кофе и молчали. Нам не нужно было говорить много — мы и так всё знали. Я знал, что он рисует меня, потому что я — его вдохновение. Он знал, что я читаю книги, чтобы потом рассказывать ему о них. И это было нашим.
Иногда, когда мы возвращались поздно, я смотрел на разрушенный вход и думал о том, что мы похожи на него. Тоже были разрушены в какой-то момент. Но выжили. И теперь мы стоим — целые, хотя и с трещинами.
— Кай, — сказал я однажды, когда мы шли мимо первого корпуса.
— Что?
— Я рад, что мы здесь.
— Я тоже, — ответил он.
И мы пошли дальше.
В тот вечер я сделал запись в дневнике:
«Сегодня я смотрел на разрушенный вход и думал о том, что мы такие же. Мы тоже были разрушены, но выжили. Теперь мы студенты, у нас есть дом, есть парк, есть кофе и книги. Есть Кайус. И это — главное.»
Я закрыл дневник и повернулся к нему. Он уже спал, обнимая меня во сне. Я поцеловал его в лоб и закрыл глаза.
Завтра будет новый день. Новые пары, новый парк, новый кофе. Но мы будем вместе. Как всегда.