Туман. глава 52. Петер

Глава 52. ПЕТЕР
Петер долго сидел в своём кабинете, не включая лампу. За окном уже темнело, и стекло постепенно превращалось в тусклое зеркало, в котором отражались только его плечи и стол. На столе лежали разложенные бумаги — старые вырезки из газет, пожелтевшие докладные записки, копии архивных карточек, списки бывших партизан. Он читал их уже второй час, медленно, внимательно, возвращаясь к отдельным строкам так, словно пытался услышать за ними чужие голоса. В одной газете сообщалось о найденном в лесу теле бывшего усташского чиновника — «неизвестный нанес удар ножом в сердце, убийца не установлен». В другой короткой заметке говорилось о старом полицейском агенте, застреленном на просёлочной дороге — «вероятно, личная месть». В докладной районной милиции сухо фиксировалось: «подозрение на самосуд бывших партизанских групп». Петер провёл пальцами по краю бумаги. Таких сообщений было много. Слишком много, чтобы считать их случайностью. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на два личных дела, лежавших отдельно. Первое — Михаил Савич. Второе — Анна Фишер. Он уже знал эту фамилию. Петер открыл папку Михаила. Листы тихо шуршали. Год вступления в партизанский отряд — 1942. Подразделение — диверсионная группа горного сектора. Специальность — сапёр. Далее шли короткие записи: участие в подрыве железнодорожного моста на линии Карловац—Госпич; диверсия на складе горючего в районе Огулина; ликвидация немецкого патруля у лесной дороги; участие в операции по уничтожению усташского поста у перевала; назначен инструктором рукопашного боя диверсионной группы. Петер перевернул несколько листов и открыл второе дело. Анна Фишер. Национальность — еврейка. Место рождения — Крижевцы. Вступление в партизанский отряд — конец 1941 года. Подразделение — та же диверсионная группа. Должность сначала значилась как связная, затем шла новая запись: участие в разведке железнодорожной линии Загреб—Карловац; участие в диверсии на телефонной линии немецкого гарнизона; участие в засаде на автоколонну; инструктор рукопашного боя диверсионной группы. Петер закрыл папку и некоторое время сидел неподвижно. Он понимал, что доказательств у него нет. Только память, интуиция и эти старые бумаги. Он вспомнил женщину в деревне — Анну Савич. Её лицо, её спокойный голос, её руки. Он не мог утверждать, что Анна Савич и Анна Фишер — одно и то же лицо. Но сходство было слишком заметным. Он взял карандаш и подчеркнул в деле фамилию Фишер. Затем снова открыл папку Савича и долго смотрел на запись: инструктор рукопашного боя. Он слишком хорошо знал, чему учили таких инструкторов. Бить быстро. Бить тихо. Бить так, чтобы человек падал сразу. Петер погасил окурок и снова посмотрел на вырезки из газет. Все жертвы были бывшими усташами. Все смерти — точные и бесшумные. Он закрыл папки и аккуратно сложил их в стопку. Сверху положил фотографию веселой семерки. Если Анна Савич действительно та самая Анна Фишер, она могла знать этих людей. Но догадка — ещё не доказательство. Ему нужно было увидеть её реакцию. Проверить несколько простых вещей. Поэтому на следующий день он поехал в деревню. Двор Савичей был непривычно тих. Соседка у колодца сказала, что Михаил в больнице — сердце, кузница его добила. Петер кивнул и всё-таки вошёл во двор. Когда он постучал, дверь открыла Анна. Она впустила его спокойно, словно визит следователя уже не был для неё неожиданностью. Петер сел за стол и некоторое время молчал, рассматривая комнату, печь, окно, за которым медленно поднимался туман. Потом он сказал: — Я сейчас разбираю старые военные дела. Иногда приходится уточнять биографии. Анна кивнула. — Война у всех была тяжёлая. — Вы родом из Крижевиц? — спросил Петер. Она не стала уклоняться. — Да. Я там родилась. — Ваша девичья фамилия Фишер? — Да. Петер сидел за столом, не открывая папку. Некоторое время он смотрел на Анну, будто взвешивая, стоит ли задавать следующий вопрос. Наконец он сказал тихо: — Вы сказали, что родились в Крижевцах. Что там произошло с вашей семьёй? Анна долго не отвечала. Она смотрела в окно, где медленно двигался туман над огородами. Потом сказала спокойно, почти без интонации: — Вы знаете, что там было. — Я знаю только то, что написано в бумагах, — ответил Петер. — Бумаги редко пишут правду. Она помолчала и всё-таки заговорила. — Это было утром, в тот день они начали с синагоги — сказала она наконец. — Мой муж тогда ушёл в школу и не вернулся. Я пошла туда искать его. Но школа была пустая. Во дворе стояли грузовики, возле них солдаты. Я побежала к его родителям. Дверь была открыта, внутри всё перевёрнуто, мебель разбросана, стены измазаны грязью. На двери жёлтой краской была нарисована звезда. Я побежала к своим родителям — там было то же самое. Когда я вышла на улицу, из дома напротив вывели семью адвоката Раппопорта. Его самого, жену и трёх девочек. Марта, Зоя и маленькая Магдалина. Их поставили лицом к стене. Девочки стояли рядом с матерью, держались за руки. Офицер усташей даже не смотрел на них. Он просто приказал стрелять. Стрелявших было семеро и некоторые из них были из нашего города. Прозвучал выстрел. Я закричала. Офицер оглянулся. Это лицо я запомнила на всю жизнь. Потом он закричал: «Держи жидовку». И они побежали ко мне. Я бросилась в дом, закрыла дверь, придвинула комод, открыла окно и прыгнула в подпол. Там был отсек с картошкой. Я нырнула туда и лежала между клубнями. Наверху раздались выстрелы, потом они начали ломать дверь, отодвинули комод, топали сапогами по полу, ругались, били прикладами стекло. Я лежала и боялась даже дышать. Пустоты между картошкой давали немного воздуха, но её круглые бока впивались в тело, ноги онемели. Я не знала, сколько прошло времени. Сначала были шаги, потом выстрелы на улице, потом всё стихло. Тишина была такая долгая, что казалось — прошла вечность. Когда я больше не могла лежать, я вылезла из подпола. Уже была ночь. Город горел. Слышались выстрелы, пьяный смех, женские крики. Я выпрыгнула из окна в сад и пошла к лесу, прячась между деревьями. Мне всё время казалось, что кто-то идёт за мной. Каждый куст казался засадой. Каждый шорох — шагами. И всё время в голове звучал этот крик: «Лови жидовку». Я шла так до самого леса. Там я и встретила людей из партизанского отряда. Они сначала не поверили мне, думали, что я шпионка. Но потом один из них сказал, что знает моего отца. Они взяли меня с собой. — Сколько вам тогда было? — Семнадцать. Петер кивнул. — И чем вы занимались в отряде? — Сначала на кухне. Потом помогала раненым. Носила воду, бинты. Он некоторое время молчал. Потом сказал: — В ваших документах есть запись о диверсионной группе. Анна посмотрела на него спокойно. — В отряде все помогали друг другу. — Но вы были инструктором рукопашного боя. Она не ответила сразу. Потом пожала плечами. — Война учит многим вещам. Петер некоторое время молчал, затем достал из папки фотографию и положил её на стол. На снимке стояли семеро мужчин на фоне сожжённой синагоги. Анна посмотрела на фотографию всего несколько секунд. — Вы знаете этих людей? — спросил Петер. — Нет, — сказала она. И почти сразу отвернулась. Петер не стал задавать новых вопросов. Он просто убрал фотографию обратно в папку. Но именно эта быстрая, почти поспешная реакция насторожила его больше, чем любые слова. Он слишком хорошо знал людей, которые действительно ничего не узнают на старых снимках. Они смотрят дольше. Они пытаются вспомнить. Анна же отвернулась сразу. Петер поднялся, попрощался и вышел из дома. Когда он садился в машину, он уже понимал, что его подозрение стало сильнее. Не потому, что она солгала — доказать это он не мог. А потому, что она отвернулась от той фотографии слишком быстро, как человек, который узнал больше, чем хотел показать.
Петер вернулся в управление поздно вечером и ещё долго сидел в кабинете, не зажигая света. На столе лежала папка с делом Савича, фотография семерых мужчин у сожжённой синагоги и его собственные короткие записи. Разговор с Анной он прокручивал в памяти почти дословно. Она признала всё, что можно было проверить: что родилась в Крижевцах, что её девичья фамилия Фишер, что в партизанский отряд она пришла раньше Михаила. Но дальше её рассказ становился удивительно скромным: кухарка, медсестра, помощь раненым. Петер знал такие ответы. Люди, которые действительно варили суп и перевязывали раны, обычно рассказывали об этом больше — вспоминали имена, дороги, раненых. Анна же отвечала коротко и точно, словно заранее знала границы, за которые не нужно выходить. И ещё была фотография. Она посмотрела на неё всего секунду и сразу отвернулась. Слишком быстро для человека, который действительно ничего не узнаёт. Петер закрыл папку и решил, что нужно поговорить с Михаилом. Сапёр диверсионной группы, инструктор рукопашного боя — такие люди редко забывают прошлое и иногда говорят больше, чем хотят. На следующий день он позвонил в больницу. Трубку сняли не сразу. Когда ему наконец ответили, голос дежурной сестры был усталый и равнодушный. — Савич? — переспросила она. — Да, был у нас. Но ночью умер. Сердце. Петер некоторое время молчал. — Когда похороны? — спросил он. Сестра назвала день и положила трубку. В назначенный день Петер приехал в деревню раньше остальных и поднялся на кладбище по узкой тропе за церковью. Он не хотел, чтобы его видели. Поэтому остановился немного в стороне, за старым клёном, откуда хорошо просматривалась вся поляна. Сначала люди подходили по одному, потом небольшими группами. Они здоровались тихо, будто боялись нарушить ту тяжёлую тишину, которая стояла над кладбищем. Петер сразу заметил Анну. Она стояла рядом с гробом неподвижно, в чёрном платке, и только руки её иногда сжимались сильнее, словно она удерживала внутри себя что-то тяжёлое. Рядом были дети — Милан и Душана. Немного поодаль стоял высокий худой парень. Когда на кладбище появилась ещё одна машина, Петер невольно подался вперёд. Из неё вышла женщина в тёмном платке. За ней — мужчина, которого Петер узнал сразу. Драган. Люди начали подходить медленно, группами по двое и по трое. Они говорили тихо, почти шёпотом, и их голоса терялись в сыром воздухе. Колокол звонил глухо, будто из-под земли. Петер смотрел прежде всего на Анну. Она стояла рядом с гробом, чуть в стороне от остальных, в чёрном платке. Лицо её было спокойным, почти неподвижным. Только руки, сложенные перед собой, иногда сжимались сильнее. Священник говорил обычные слова о жизни, о войне, о тяжёлой судьбе человека. Люди слушали молча. Потом выступили бывшие партизаны. Они говорили о Михаиле как о храбром бойце, о том, как тот в горах подрывал мосты и водил диверсионные группы. Петер слушал внимательно. Он заметил, что в этот момент Анна опустила глаза. Когда речи закончились, люди начали подходить к гробу. Анна наклонилась и коснулась крышки рукой — коротко, почти незаметно. Ни слёз, ни крика. Только глубокий вдох, словно она собиралась с силами. Петер понял, что дело, которое он пытается распутать, может никогда не закончиться обычным протоколом. Потому что иногда за преступлением стоит не жадность и не случайность. Иногда за ним стоит память. А память не подчиняется законам.