Гримаса жребия

Город медленно погружался в сон в объятиях опускавшейся ночи, окутывавшей прохладой раскаленные дневным солнцем улочки, когда, возвращаясь домой из магазина с пакетом хлеба и консервов, Алексей неожиданно услышал приближавшиеся, уверенные шаги, раздававшиеся за спиной. И уже открывая скрипучую дверь подъезда, он вновь напомнил себе, что завтра утром надо отправиться на кладбище и почистить могилу той девочки и нарвать ей свежих цветов… Но в этот момент почувствовал хрупкость и одновременно несгибаемость стали чьей-то руки, резко схватившей его за плечо и стремительно развернувшей, словно тряпичную куклу. И в следующую секунду грянул молниеносный удар прямо между ног, заставивший обессиленно рухнуть на колени. В приглушенном свете, проливавшемся из окна первого этажа, он, скорчившийся от пронзительной боли, успел разглядеть сверкнувшее холодное лезвие ножа. Оно уперлось в горло так сильно, что потекла тонкая струйка крови. Подняв глаза, Алексей сразу же напоролся на жуткий, бездонный взгляд женщины, стоявшей перед ним, в котором полыхала пожаром такая ненависть, лишенная и тени милосердия, что у него перехватило дыхание. Он тотчас узнал это каменное лицо, хорошо запомнившееся ему на долгие годы: это была Вероника.

— Помнишь, что ты сделал, мразь? - злобно прошипела она сквозь зубы, и ее рука с ножом была тверда.
— Помню… - прошептал мужчина, сглатывая ком в горле, и в его глазах блеснули слезы.

Вероника лишь рассмеялась, глядя на него - холодно, словно хищник, наслаждающийся предсмертной агонией своей растерзанной жертвы.

— Ты думаешь, тварь, твои слезы вернут мне дочь? Или надеешься меня растрогать ими?

Буквально ощущая дыхание надвигавшейся смерти, он закрыл глаза, не смея ей сопротивляться. Алексей знал, что, несмотря на те двенадцать лет заключения, изменивших его до неузнаваемости, когда-нибудь такой час настанет, и придется ответить жизнью за совершенное преступление. В памяти навсегда застрял тот далекий вечер пятницы. За пару часов до случившейся трагедии он был успешным менеджером в одной ведущей строительной компании города, чьи баннеры с надписью «Строим ваше будущее» на фоне люксовой, футуристической многоэтажки пестрели на каждой улице. К концу недели он был совершенно выпотрошен нескончаемыми спорами с подрядчиком, который то предлагал правки к некоторым пунктам, то выдвигал новые условия, то решительно настаивал на сохранении в прежнем виде уже подписанного договора. Взбешенный после очередной бессмысленной телефонной перепалки с ним, длившейся целый час, Алексей, вылетев из офиса, запрыгнул в машину и неожиданно решил заехать в бар, выпустить пар и опрокинуть пару стаканов виски. Уже сидя у барной стойки, успокоившийся и с приличной порцией спиртного в крови, он получил сообщение от начальника, требовавшего утром в понедельник представить детальный план следующего строительного объекта, что вынудило его надраться вдрызг испепеляющим внутренности абсентом. И окончательно затуманившийся разум растворил в нем ту здравую мысль - позвонить Соне, жене, и попросить ее забрать его из шумного бара. Да и не хотелось лишних ссор с ней, которая и без того будет недовольна его столь поздним возвращением домой. А теперь же, обглоданный сожалениями, мужчина готов был все отдать, пережить все истерики и драмы жены, лишь бы уберечь ту девочку и себя от катастрофы. Но твердость руля под рукой, словно опиумом, одурманивала, вселяя призрачную уверенность в том, что он без происшествий доберется до кровати.

Улицы размытым контуром проносились мимо, пока его замутненный взгляд неожиданно не ухватился за те самые огромные буквы - «Строим ваше будущее» - на рекламном щите, возвышавшемся словно зловещий силуэт мертвеца, рядом с которым девушка с коляской уже начинала переходить дорогу… Он слишком поздно ее заметил. Царившую тишину внезапно разорвал глухой удар и дикий, истошный визг тормозов. Чудовищная картина, ежедневно беспощадно истязавшая его, вновь возникла перед глазами: мать с вывернутыми конечностями, неподвижно валявшаяся на асфальте, коляска, измятым комом отлетевшая в сторону, и ребенок, безжизненно застывший в луже собственной крови… И только потом Алексей узнал, что сердце малютки еще билось и был шанс предотвратить ее смерть. «Я мог… мог ее спасти… Жалкий трус…» - этой мыслью в течении многих лет он изводил себя. Но тогда паника мгновенно протрезвила его и прошибла дрожью и парализующим ужасом, заставив вдавить педаль газа и тут же затеряться в какой-то темной подворотне.

И прекратив это обезумевшее бегство, вывалившись из машины и прислонившись к грубой кирпичной стене, он так крепко обхватил руками голову, словно хотел сплющить череп, а с ним и весь произошедший ужас. «Нет… Нет… Нет… Этого не может быть. Бухой идиот… Выродок, надо же было нажраться до зеленых соплей… там же ребенок… Ребенок… Что я натворил?» - в исступлении бормотал Алексей, прострелянный внезапным осознанием и чувствуя, как мир вокруг сузился до молекулы и взорвался на множество тусклых осколков. А редкий гул двигателей, проезжавших где-то машин и возбужденные голоса, раздававшиеся из раскрытых окон, казалось эхом доносились откуда-то издалека, и переплетались в один искаженный, скрежещущий детский шепот, неустанно твердивший ему в самое ухо: «Ты убийца!» Он проклинал этот вечер и себя всей своей клокотавшей душой, метавшейся будто придавленная бетонной плитой. И в этом аду он пробыл целый час, превратившийся в вечность, пока не отважился позвонить в полицию и не признался в преступлении.

Острие продолжало вжиматься в горло, словно выдавливая из него все воспоминания, пропитанные болезненной виной. От тех дней после ареста, окутанных непроглядным мраком, в памяти остались лишь обрывки, поблекшие с годами, которые вдруг вспыхнули удушающей ясностью. В изоляторе его почти постоянно навещала Соня, отчаянно боявшаяся признать, что ее мир тоже раскололся вдребезги. Она, будто ослепшая и потерявшая рассудок от потрясения, напрочь отказывалась верить в то, что муж был способен такое совершить, считая обвинения гнусной ложью, и молча хлопала дверью, когда он пытался рассказать ей всю правду о том злосчастном вечере. И каждый раз угнетенная смятением жена приводила к нему новых адвокатов, нанимаемых ею, от которых Алексей отмахивался либо молчанием, либо коротко говорил:

— Я знаю, из-за чего здесь оказался…

Он не стремился хоть как-то избежать наказания, а наоборот, пораженный всей тошнотворной омерзительностью содеянного им, сам жаждал его. И поэтому даже обрадовался, когда на очередной допрос к нему пришел его дядя Роман, полковник юстиции - человек суровый, непреклонный, с весьма обостренным чутьем к несправедливости, чья преданность закону граничила с фанатизмом: тот был готов упрятать на пожизненный срок хулигана за безобидное художество на заборе - если бы такая статья существовала в уголовных нормах. А к убийце он и вовсе не проявлял ни малейшей снисходительности. Тяжело вздохнув, дядя молча уселся напротив, уставившись на него холодным взглядом, словно проголодавшаяся акула, и положил перед ним фотографию той девочки, чья счастливая улыбка обжигала сердце адским пламенем. Казалось, минули столетия, прежде чем старый следователь произнес слова, окончательно раздавившие Алексея:

— Ну и сволочь же ты, безмозглая! Сесть бухим за руль… Скотина… Девушка жива, а вот девочка… Ей только три года должно было исполниться. Лена - так ее звали. Запомни это имя до конца своей ничтожной жизни. Ты убил ребенка - и этим убил ее мать, свою жену и родителей… И себя, - а затем приглушенным, жестким голосом, едва сдерживая злость, продолжил: - Малышка была еще жива, несмотря на многочисленные переломы… Чудо. Она умерла в скорой, по дороге в больницу. И если бы ты, как последний трус, не сбежал… Кто знает, возможно, ее еще можно было бы спасти, - и, прежде чем захлопнуть за собой дверь, добавил: - На меня и адвокатов можешь не рассчитывать.

На суде ему только запомнились: вопли Сони, проклинавшей бессильного адвоката и продолжавшей буквально с пеной у рта настаивать на его невиновности, серые землистые лица отца и матери, тихо рыдавших все заседание, словно на похоронах сына и совершенно безжизненный взгляд Вероники, в котором зияла беспросветная пустота, лишенная и ничтожной капли ненависти, или гнева, что пугало еще больше. И глядя в ее глаза, Алексей неожиданно понял, что в этой выжженной почве человеческой души, орошенной кромешным безмолвием, не прорастут зерна ни мести, ни прощения. От одной мысли, что он не просто лишил жизни дитя, но и уничтожил весь смысл ее существования, сжалось все внутри. Он не проронил ни слова. Просто не смог. Все извинения, приходившие ему на ум, рассыпались в прах. И все двенадцать долгих, мучительных лет, к которым его приговорил суд, этот взгляд часто врывался в сны Алексея, превращая их в сущие кошмары и заставляя вскакивать по ночам в холодном поту.

И каждый день заключения, проведенный в стенах колонии, был пронизан сплошным искренним сожалением, раздиравшим его на части воспоминаниями о той трагедии, которые неотступно следовали за ним по пятам. Доходило даже до того, что он не мог смотреть никому в лицо, потому что всякий раз ему мерещилась улыбавшаяся Лена. А однажды, в одну из бессонных ночей, когда стены барака содрогались от невыносимого храпа гремевшего со всех сторон, словно оглушительная канонада разгоревшегося генерального сражения, Алексей внезапно заметил ее. Прижимая крохотную малышку к груди, Вероника молча опустилась на его койку и впилась в него теми же отсутствующими глазами, будто хотела обратить в прах. Он лишь сотрясался в страхе и тихо захлебывался слезами. В ту самую минуту он не воспринял возникшее душераздирающее видение, оказавшееся пророческим, как игру воспаленного воображения своей надломленной психики, но напротив, буквально ощутил кожей нависший над ним роковой час расплаты. Но поистине скверным было как раз то, что с этой нестерпимой, почти физической болью, Алексей не мог с кем-либо поделиться. И не потому что пугало безоговорочное осуждение. Все оказалось гораздо проще: каждый заключенный варился в собственном котле, переполненном до краев кошмарами, которые тот с особым усердием успел натворить и уделять внимание чужим проблемам, и переживаниям не было ни желания, ни времени. И даже родные и друзья, вычеркнувшие его из своей жизни, отвечали молчанием на письма и короткими гудками на звонки, отчего чувство острого стыда перед ними лишь нарастало. Молчала и Соня, до конца боровшаяся за него. «Видимо, все же согласилась с тем, каким монстром я стал», - решил он.

И насколько это было возможным он старался отвлекать себя работой в столярной мастерской. Конечно, как человеку не представлявшему своей жизни вне стен офиса, без белоснежного воротничка и компьютерной клавиатуры под рукой, ему было трудно примириться с кровавыми мозолями и бесконечным жужжанием циркулярного станка, но Алексей быстро освоился и втянулся, как привык и к лагерной робе, ранним подъемам и поверкам. И особенно замечательно у него получались шашки и школьные парты, работая над которыми ему нравилось полностью отдаваться процессу, на короткое мгновение забывая о прошлом. Но когда начальник мастерской впервые похвалил его, Алексей вдруг осознал, что может направить свое трудолюбие на искупление вины.

И сейчас, ощущая каменную твердость асфальта под коленями, ему вспомнилось, как однажды в колонии он впервые зашел в часовню. Сам не зная почему. В Бога он не верил, считая Его вымыслом не знающей границ человеческой фантазии. И даже в церкви ни разу не был. А тут решился зайти. Почему? Все просто - привело его туда любопытство. Как-то раз увидел, вышедшего из часовни заключенного с блаженной улыбкой, словно тот наконец-то избавился от непосильного груза, раскалывавшего совесть злодеяния. Но Алексей не смел и думать о том, чтобы хоть как-то облегчить собственные тяготы.

— Я убил ребенка… разве Бог простит подобное? - сходу сказал он молодому священнику, отцу Рафаилу.

Священник взглянул на него без тени осуждения, или презрения в глазах, что весьма поразило его и тихо ответил:

— Не сравнивай Бога с человеком, ибо Он есть высшая справедливость и милосердие, и прощает любой грех, каким бы тяжким тот не был.
— И даже такой, как мой? - удивился Алексей.
— Да, для Него нет ничего невозможного. Вот, посмотри, - отец Рафаил указал на икону, - Это Благоразумный разбойник. Церкви неведомо его жизни описание и грехи, которые он совершил, быть может, они были ужаснее твоих. Мы можем только предполагать. Но нам известна его кончина. Он и его сообщник были распяты вместе с Господом. И когда один насмехался над страданиями Христа, Благоразумный разбойник искренне раскаялся в своих грехах и уверовал в Него. И был прощен и вошел в Царство Божие. Спаситель же простил, потому что видел его сокрушенное сердце, - а затем задумчиво добавил, - Вот если бы человек умел так прощать, но… нам мало одного раскаяния.
— А если я не верю? - спросил он, внимательно слушавший слова священника.

Наступившее молчание, казалось, длилось бесконечно долго.

— Без Бога тебе будет тошно, - наконец ответил тот, - Но ведь ты пришел сюда не за этим. Так? Ты не ищешь милости, потому что знаешь - ее для тебя нет. И те несчастные, убитые горем родители - сколько бы ты не каялся перед ними, они никогда тебя не простят. Напротив, они скажут: «Почему Бог тебя не поразил на месте? Почему ты еще дышишь, а наше дитя - нет?» Они жаждут твоей смерти. А Бог, веришь ты в Него или нет, не наказывает сиюминутно за грехи. Он дает время человеку, дарует возможность искупить вину. И это самое трудное испытание - жить с осознанием содеянного и пытаться исправить то, что исправить уже нельзя. Но пытаться однозначно нужно.

Конечно, слова отца Рафаила не разожгли в нем огня веры, но история Благоразумного разбойника настолько впечатлила, что с того момента он начал ежедневно приходить к его иконе. И каждый раз мужчина замирал перед образом, повторяя одни и те же мысли: «Какие преступления ты совершал, что был так просто прощен? Тебе повезло, а мне - нет. Интересно, терзала ли тебя совесть, до распятия?» Возможно, он, где-то глубоко в душе, даже завидовал этому святому, но боялся себе в этом признаться. И спустя время, после этих напряженных медитаций, вопреки тому, что прощения ему не суждено было обрести, Алексей неожиданно для себя сделал первый шаг на пути к искуплению: начал писать письма Веронике, изливая в них не только слезы раскаяния, но и обнажая душу. Понимая, что слова не залечат ее незаживающую рану, он так и не решился отправить ни строчки. И за годы заключения исписал немало листов, накопив увесистую пачку, будто отыскал в них терпеливого слушателя своих переживаний.

И убежденный, что изматывающий путь к искуплению прокладывается не словами, а делами, на которые уйдет вся его жизнь, он проводил часы в непрерывных размышлениях о том, как станет помогать несчастной Веронике, выйдя на свободу. Зная, что видеть его она, наверняка, не захочет и самому было стыдно появляться перед ней, он намеревался продать все свое имущество и обратившись безликой тенью, анонимно заботиться о ее нуждах. И чтобы разузнать о них, рассчитывал воспользоваться возможностями дяди, надеясь, что ради этого тот ему не откажет, и готов был упасть перед ним на колени, если бы пришлось. Всю свою ненависть к самому себе, он решил направить на благо. Продолжил с истовым рвением трудится в мастерской, не щадя собственных сил. И даже помогал заключенным устраивать свою личную жизнь: писал любовные письма, которые те отправляли либо женам, либо знакомым женщинам, очевидно отчаявшимся встретить свое законопослушное счастье и жаждущим какой-то странной романтики. Но очень скоро убедился, что если первые пытались сохранить семью, то последние попросту пользовались наивностью, набивая собственный карман. Так, однажды на перекуре, Алексей случайно услышал разговор двух самодовольных заключенных хвалившихся между собой, как легко им удалось вытянуть деньги у тех простодушных дурочек. Поняв, что его письма стали изощренным  инструментом для преступлений, он перестал этим заниматься, отвечая непоколебимым отказом на все просьбы написать хотя бы пару строк.

И годы, проведенные там, окончательно превратили Алексея из ветреного и вскруженного амбициями парня, смотревшего на всех с высока, в тихого и смиренного мужчину, осмыслившего цену своим позорным деяниям. С этим же обретенным смирением откликнулся на хлесткий удар разъяренного отца, с проклятиями вышвырнувшего его из подъезда, когда он, наконец-то освободившись и вернувшись в родной город, решил первым делом навестить родителей. И совершенно безропотно узнал, что Соня, опустошившая его банковские счета и забравшая все вещи из квартиры, оставив лишь голые стены, сумела с ним развестись и ушла к другому. Он не был всем этим огорчен, но воспринял, как заслуженные последствия своего преступления. И вот решив осуществить задуманное, Алексей осмелился прийти к дяде, которого дожидался до самого вечера у здания следственного комитета, прежде чем в дверях показалось знакомое лицо.

— Невысокого же ты мнения о родне, если думаешь, что мы оставили ее без поддержки, - сухо отвечал тот, услышав просьбу племянника. - Помогали чем могли: нашли работу, оплачивали лечение отца больного диабетом, закрыли долги. Она живет хорошо… насколько это возможно для матери, потерявшей ребенка, - а затем добавил: - Не попадайся мне на глаза.

И эти обрушившиеся градом слова, словно танком проехались по нему и безжалостно раздавили. Для человека, осмыслившего всю чудовищность совершенного им убийства, утрата самой возможности искупления воспринималась как новое, еще более кошмарное преступление. С одной стороны, ему хотелось радоваться, что ее не бросили в этом аду и не оставили без помощи, но, с другой стороны, пронзившее ощущение собственной никчемности и бесполезности толкало его зарыться в землю. В один миг он безвозвратно потерял смысл своего дальнейшего существования. Внезапно нахлынувшее отчаяние, будто петлей сдавившее шею, раскрыло глаза - до последнего вздоха ему придется барахтаться в безбрежном океане мук совести. Мрачной тенью Алексей бесцельно шатался среди неторопливых прохожих. И каждое встречное лицо, казавшееся ему весьма счастливым и беспечным, вызывало в нем не только откровенную зависть, но и напоминало о том, что он был лишним на этом празднике повседневных хлопот. Мужчина не заметил, как неожиданно оказался на окутанном вечерней тишиной и сумраком кладбище. Тени надгробий тянулись к нему, будто желая навсегда заключить в ледяных объятиях. Сам не зная почему, он начал буквально лихорадочно искать могилку той несчастной девочки, пока не уперся в маленький, скромный памятник, устроившийся на самой окраине под высоким деревом. Алексей хотел было что-то сказать, но все слова в миг разбежались от него, когда глаза уставились на фотографию Лены, навсегда застывшей в радостной улыбке, будто ее жизнь продолжалась несмотря на саму гибель. Но в тот момент, он видел перед собой лишь ее окровавленное лицо, вновь разбудившее те ясные, мучительные воспоминания, заставившие его в изнеможении свалиться на землю и молча обливаться слезами. С тех пор, лишенный шанса искупления этого немыслимого греха, ему только и оставалось, что заглядывать каждую неделю к ней на могилу и вымаливать прощение, всякий раз оставляя скромный букет, сорванных по пути ромашек.

В самый неподходящий миг в сознание женщины бесцеремонно вторглись клочья прошедших дней и рука, намертво сжимавшая лезвие, предательски дрогнула.

Однажды вечером, Вероника пришла на кладбище к дочке, позабыв в очередной раз о предложении подруги встретиться после работы и выпить по чашке кофе, на которое сама, не зная зачем, согласилась, и замерла, когда внезапно увидела там его. Женщина долго, пристально вглядывалась в эту ссутуленную фигуру с поседевшей головой, почувствовав, как сердце пропускает удары и бешено заколотилось, словно пойманная в сети рыба. Она сделала шаг. Сомнений не осталось. Это был Алексей. Поглощенный своими мыслями, он не заметил ее, скрывавшуюся за высокими памятниками в тени дерева и наблюдавшую за его лицом, изможденным непоправимой виной. Но в то же мгновение ненависть, крепко дремавшая в ее душе годами, вдруг захлестнула Веронику с головой. «Как… Как эта мразь посмела прийти к ней?» - прогремела мысль. Захотелось вгрызться ему в горло. Распотрошить все внутренности. Покромсать на мелкие кусочки, не оставив от него и мокрого места. Но она еле сдерживалась, чтобы не подойти к нему, следя, как он медленно побрел прочь. «Моя дочь… мертва, а этот… этот жив и дышит», - в ярости подумала женщина и направилась за ним, стараясь держаться в стороне. Она не понимала для чего преследовала подонка, из-за которого ее жизнь превратилась в неподдающуюся описанию словами бездонную преисподнюю. Вероника смотрела в его сгорбленную спину и каждый шаг отдавался жгучей болью в душе, с леденящей жестокостью разрываемой осколками далеких, но по-прежнему живых воспоминаний. Тысячу раз она проклинала себя и этого ублюдка. Тем вечером у Лены внезапно поднялась температура, а необходимые лекарства, как назло, закончились и решив не оставлять дочку одну, она взяла ее с собой, отправившись в ближайшую аптеку.

— Мне жаль, но вашего ребенка не удалось спасти… Было слишком поздно, - вновь далеким эхом прозвучали слова врача, когда Вероника очнулась на больничной койке с сотрясением мозга и переломанной рукой.

«Почему эта тварь еще дышит?», - задавалась она вопросом, сжимая кулаки и продолжала идти. В памяти пронеслись те нечеловеческие, звериные крики, которыми она встретила эту ошеломительную новость, пропустившую ее материнское сердце через мясорубку. Этими воплями, заглушаемыми каждый раз дозами успокоительного, пока находилась в больнице, Вероника будто пыталась вернуть свое дитя с того света. Те дни, казались одним сплошным жутким сном. И вернувшись домой, она долго не могла отважиться переступить порог собственной квартиры, где каждый миллиметр был пропитан звонким смехом и плачем ее погибшей малютки, и просидела у закрытой двери всю ночь, до самого утра. Девушка лишилась сна, перестала есть, не выходила на работу, не отвечала на бесконечные звонки родных и следователей. Она только и делала, что отупело сидела целыми днями у пустой детской кроватки, из которой за ней наблюдали осиротевшие мягкие игрушки. И закрывая глаза, Веронике неизменно казалось, что сейчас услышит дочкино неразборчивое бормотание, а открыв их, увидит ее радостное личико. Но давящая тишина оставалась нерушимой.

«Почему он не сдох?» - глядя ему вслед, спрашивала себя Вероника и задыхалась от злости. Словно рассвирепевшей стаей волков, воспоминания вновь вгрызались в ее грудь, причиняя невыносимые страдания. Тем пасмурным, дождливым утром, когда наконец-то вырвавшись от следователя, который словно надоедливая муха, нагло копошился в ее смертельной ране, она приехала в морг вместе со своим старым отцом, забрать тело Леночки. Вероника не сразу узнала свою дочь, чье исполосованное ссадинами лицо, спрятавшееся под толстым слоем грима, выглядело чужим и неестественно спокойным, и даже в глубине души обрадовалась, затаив хрупкую надежду, что ее любимая девочка была жива. Но убийственная реальность невообразимой болью окончательно размозжила ее, когда обшитый бордовым бархатом гробик опустили в землю. Отец вовремя поймал ее, в судорожных рыданиях бросившуюся прямо в могилу и крепко обнял. «Как этот нелюдь может жить после всего?» - не укладывалось у нее в голове. Этим же вопросом, впившись в него взглядом, Вероника задавалась в суде, сквозь навалившееся сжирающее осознание того, что уже больше никогда не увидит улыбку дочери и не услышит ее громкое, требовательное: «Ма-ма!» И в тот час все вокруг перестало существовать. Пока холодные голоса, сменявших друг друга свидетелей, сливались в бурлящий поток шумной реки, она зарывалась с головой в воспоминаниях того далекого солнечного дня, когда после тяжелых родов впервые прижала ее к себе. И вновь ощутила знакомое, родное тепло в том самом месте на груди, куда когда-то уткнулась крошечная головка младенца. Окрыленная и ослепленная счастьем, она представляла, как Леночка будет расти и взрослеть, окруженная родительской любовью и лаской. Но уже очень скоро ее мечта покрылась уродливыми трещинами. Измотанный непрекращавшимися бессонными ночами муж, чьи романтические иллюзии стать идеальным отцом разбились о не затихавший детский плач и крики, не выдержав, малодушно бросил их. А через месяц от сердечного приступа скончалась мать. Эти предательские удары судьбы, будто моровое поветрие, хоть и отпечатались на сердце неизлечимой язвой, но еще сильнее сблизили Веронику с дочкой, ставшей для нее целой вселенной.

«Почему он все еще живой?» - пульсировало в висках. Вероника захлебывалась в этом разбушевавшемся, леденящем жилы море неистребимой ненависти, чьи волны то набрасывались, то швыряли о скалы негодования и безумия. И самое страшное было то, что ей этого хотелось. Она будто обрела смысл, только пока не понимала в чем заключалась его суть. И вдруг поймала себя на том, что за двенадцать треклятых лет впервые почувствовала хоть что-то. Ведь все это время, проведенное в безысходном опустошении, она напоминала окружающим и самой себе словно воскрешенного неведомой рукой покойника, которому грубо вырвали все внутренности и оставили среди зазевавшейся толпы, без проблеска любви и надежды. Напрочь лишившаяся эмоций, Вероника даже не удивилась, когда неожиданно получила предложение о работе в налоговой службе и узнала, что кто-то оплатил ее отцу лечение в одной из престижных столичных клиник, и погасил старые кредиты, взятые еще на обустройство детской комнаты. Лихорадочно дыша, женщина наконец остановилась прямо у дверей подъезда, за которыми он исчез. Теперь она знала, где жил Алексей.

«Почему из-за этого ублюдка я должна ходить к своей куколке на могилу, а не забирать ее со школы? Почему эта падаль не сгнила на зоне? Почему его там не пришибли?» - ядерными вспышками буйствовали вопросы в ее охваченной осатанелым гневом голове всю неделю, надламывая маску внешнего спокойствия перед коллегами.  «Само существование этой суки какая-то ошибка. Неужели я должна ее исправить? Но ведь больше некому…» - въедливыми червями заползали мысли гадко тихими вечерами, стоило ей вернуться домой с работы. И всякий раз, заходя на кухню, ей в глаза бросался разделочный нож, соблазнительно подмигивавший в свете загоравшейся лампы и пробуждавший где-то в закоулках души вкрадчивый шепот призрачного правосудия: «Воздай ему по заслугам… Отомсти…» Зародившиеся мысли о мести опьяняли рассудок женщины, день ото дня врастая в нее дубовыми корнями. Вероника даже и не смела им хоть как-то противиться, оправдываясь перед собой тем, что будучи матерью жертвы, обладает особой привилегией на убийство преступника. И сегодня этот недельный вихрь нервотрепки, обернувшейся для нее изощренной пыткой, достиг своей точки кипения. Будто завороженный видом оазиса путник, повстречавший живительный источник под палящим солнцем, она неотрывно смотрела на отполированную сталь, вспоминая Алексея, сгорбившегося у могилы и вновь воспламенившаяся злоба бесповоротно овладела ею. И в спешке накинув плащ, женщина спрятала в его кармане нож, терпеливо дожидавшийся часа расправы. «Смогу ли я? Должна. Обязана. За нее» - настойчиво убеждала она себя, уже сидя в такси, по дороге к нему. Притаившись на лавочке у детской площадки, Вероника выжидала его, подобно охотнику. И готова была прождать целую вечность. «Я все равно не верну ее этим…» - вдруг на мгновение прояснилось в голове, когда она невольно взглянула на скрипевшую и покачивавшуюся на ветру одинокую карусель. Но, как только женщина увидела Алексея, все сомнения развеялись.

И сейчас ее замысел вновь облачился в гранитную твердость.

— Прости меня… Делай, что должна… - сдавленно проговорил он.

Она не ответила. Лишь со всей силой надавила на лезвие и с остервенением резанула. И в следующий миг раздался хрип. Кровь хлынула потоком, будто прорвало плотину. Зажавший руками горло Алексей рухнул на землю, содрогаясь в предсмертных конвульсиях. Он до конца надеялся, что смерть подарит ему желанное облегчением, но не почувствовал его. Как и не ощутила его Вероника, что выбросила нож и устремилась прочь, но она и не нуждалась в нем. Не было ни слез, ни киношных истерик. Только вновь закравшаяся в груди пустота. Женщина просто знала - теперь он мертв. И этого было вполне достаточно. Для нее справедливость могла быть восстановлена только таким же зеркальным образом, которым лишилась из-за чужой глупости любимого ребенка, и никак иначе. И ей было откровенно наплевать на всю философскую чушь о том, что на жестокость окружающего мира необходимо отвечать смиренным прощением, чтобы излечить его от таковой. Она не могла, да и просто не было сил простить. И лишь взаимностью откликнулась на зверство.

Без угрызений совести и не испытывая малейшего сожаления, Вероника не пытался скрыться, исчезнуть и даже не испугалась, когда через пару дней полиция пришла к ней на работу арестовывать ее. Она не боялась и была готова понести ответственность. Ее поместили в изолятор и решетка в маленьком окне холодной камеры убедительно твердила о том, что теперь она была не пострадавшей, а убийцей. Вероника даже усмехнулась такой горькой иронии. На следующий день женщину привели на допрос. Вошедший седовласый следователь молча сел за стол и тяжело вздохнув, положил перед собой тонкую папку - ее уголовное дело. С напускной важностью, мужчина долго изучал документы, по несколько раз пробегая каждый своим рассеянным взглядом, который, казалось, был поглощен не содержанием, а борьбой, что разворачивалась в душе этого человека. Наконец он небрежно откинул папку в сторону и уставился на нее. И между ними повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь далекими голосами и грохотом открывавших и запиравшихся дверей тюремных камер. Она видела, как в его глазах мелькала то ярость, то отчаяние, в конце концов сменившиеся неподдельным сочувствием. Женщина не знала, что перед ней сидел тот самый дядя Алексея. Следователь первым решил нарушить это молчание, словно собравшись с силами:

— Ну что ж, значит со справедливостью в наше время по-другому никак? Я не виню, даже понимаю, - сказал он, а после небольшой паузы добавил, - Еще бы мне не понять тебя. Ведь он напал, а ты защищалась.
— Что? - непонимающим голосом спросила она.
— А что тебя так удивляет? Ты превысила пределы необходимой обороны. Отделаешься исправительными работами. Все же это преступление.
— Но я…
— Ты хотела поговорить. Он напал. Ты вынуждена была обороняться. Жильцы дома слышали испуганный женский крик, - не дав ей договорить, твердо отрезал следователь и вышел.