Материнское сердце

     Давно это было. На работу в милицию я пришёл желторотым юнцом, едва отслужившим армию, навсегда покинувшим родительский дом. В порядке исключения меня приняли на офицерскую должность, заручившись обещанием, что я продолжу учёбу в институте, которую бросил, разочаровавшись в будущей профессии.

     Поначалу я был оформлен стажёром в уголовном розыске. За мною не было закреплено табельное оружие, у меня не было форменной одежды, а вместо служебного удостоверения мне выдали справку о том, что я нахожусь на службе в органах внутренних дел.

     В таком статусе я должен был находиться до тех пор, пока не закончу курсы первоначальной подготовки, не пройду аттестацию и мне не будет присвоено первичное офицерское звание.

     В тот памятный день я находился в составе дежурного наряда по городскому отделу, когда патруль среди бела дня задержал на улице мужчину с узлом одежды, завернутой в простыню.

     Задержанный вёл себя невозмутимо, спокойно рассказал, что после ссоры ушел от жены, а в узел сложил кое-какую свою одежду. Ответственный дежурный, замороченный текущими делами, когда ни поесть, ни в туалет сходить некогда, поручил мне разобраться с задержанным, и я вместе с вещами увёл его в свой кабинет на втором этаже.

     Кабинет был пуст, коллеги занимались своими делами, и я ещё раз выслушал историю о неверной жене, от которой он решил уйти, взяв из своей одежды самое необходимое. Конечно, всё сказанное надо было проверять, тем более что среди вещей в узле находился телефонный аппарат, провод которого был коротко обрезан, что само по себе показалось странным.

     Для начала следовало установить личность задержанного. И хотя он уверенно назвал и свою фамилию, и автоколонну, в которой работал автослесарем, и фамилию своего начальника, документов при нём не было. Поэтому я нашел в справочнике номер телефона отдела кадров автоколонны, а позвонив, спросил, работает ли у них автослесарь с названной фамилией. Мужчина на проводе ответил утвердительно, а когда я попросил описать его внешность страшный удар по голове лишил меня сознания.

     И тут надо кое-что прояснить. Удар по голове я получил мраморным пресс-папье. Не знаю с каких времён, но кабинетная мебель у нас была из натурального дерева, письменные столы обиты сукном, и на каждом стоял мраморный чернильный прибор, состоящий из массивной подставки, пресс- папье, вазочки для ручек и двух чернильниц. А еще на столах стояли графины с водой и, как положено - пара стаканов к ним.

     Так вот, по голове задержанный рубанул меня мраморным пресс-папье, и счастье, что он не взял в руки графин с водой, хотя мне хватило и его чтобы на какое-то время потерять сознание.

     А мой подопечный, убедившись, что я отключился, спокойно вышел из кабинета, спустился по лестнице и уже на выходе был задержан дежурным, которому объяснение что он был отпущен, показалось подозрительным.

     К квартирной краже нашему "герою", назвавшемуся фамилией своего соседа по общежитию и освободившемуся из мест лишения свободы два месяца назад, добавилась статья за покушение на убийство сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей, после чего он отправился в СИЗО, а я в больницу, откуда вышел через неделю с заштопанной головой и головными болями, беспокоившими меня потом долгое время.

     Потом был суд, на котором судья, а это была молодая женщина, при вынесении приговора пыталась узнать моё мнение - хотел ли подсудимый, меня убить или его целью было лишить меня сознания, чтобы беспрепятственно скрыться?

     Цель вопроса была понятна. От ответа зависела квалификация преступления – шла ли речь о покушении на убийство или о причинении тяжких телесных повреждений?
Вопрос, конечно, был важным, но было ли корректно задавать его мне? Ведь суду было представлено уголовное дело с показаниями участников процесса, экспертизами, результатами экспериментов и обвинительным заключением. 

     Но волноваться мне пришлось позже, когда меня вызвали на освидетельствование в областную поликлинику, где решался вопрос о моей пригодности к дальнейшей работе в органах. К счастью, всё закончилось благополучно и после официального заключения я вернулся к работе.

     Но на этом история не закончилась. О своём «крещении» я никому не писал, потому что мне было стыдно, что я так глупо подставился.

     Не все помнят время, когда люди вместо сообщений в электронном виде писали друг-другу письма с почтовой маркой на конверте, которые взаправдашняя почтальонша с сумкой через плечо раскладывала по почтовым ящикам.

     Нет уж тех почтальонов, которые приносили нам письма и газеты, как нет и тех почтовых конвертов (или ещё есть?) которые нужно было облизать, прежде чем заклеить!

     Так вот -  однажды утром я пришел на работу, а в моём кабинете меня поджидала мама, которой сердце подсказало, что со мной случилась беда. Недолго думая, она взяла билет и прилетела самолётом за две тысячи километров, чтобы забрать меня домой. И хотя я к тому времени уже чувствовал себя нормально, сердце мамы оказалось вещим.

     Я едва смог успокоить её, убедив, что случившееся – нелепая случайность, и что повязка – это не необходимость, а скорее желание скрыть выстриженное место на голове.

     Познакомившись с моими друзьями мама и совсем успокоилась, найдя их вполне приличными людьми. После этого она неделю обстирывала нас, наводила чистоту и порядок в нашем холостяцком жилище (мы жили в общежитии квартирного типа), и уехала домой успокоенная, предварительно научив нас варить украинский борщ.

     Сейчас, переживая самую больную утрату, когда её не стало, меня мучает сознание того, что я мог видеться с нею чаще, что я редко писал ей письма, мало интересовался её здоровьем. Как жаль, что в этой жизни ничего нельзя вернуть назад! Остаётся лишь сожалеть об упущенном  навсегда.